Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

А. С. Панкратов о голоде 1911-1912 гг. Часть IX

Из книги А. С. Панкратова «Без хлеба».

Анясево и весь этот несчастный забытый район останется у меня надолго в памяти.
В Анясеве 540 дворов, из них около 150 безлошадных и бескоровных. Нужда ужасная. Помощи никакой. Продают уже перины, подушки. Но много домов, которым продавать нечего.
— Удивляюсь, как они живут, — говорил тамошний интеллигентный учитель-башкир.
Мы с ним обходили дома.
В избушку Каснефуддина Месфандинова еле вошли. Дверь похожа на окно — так она мала.
Сам хозяин, человек лет 40, сидит па печке. Грудь у него открыта. На ней зияющая рана с гноем и огромная синеватая опухлость. Туберкулез грудной кости.
Жена у него слепая. Шестеро детей. Скота нет, хлеба тоже.
— Ребята Христарам просят, — сообщил он. Подают мало. Учитель когда дает пятачок или гривенник.
— Но у меня самого, — говорить он, — есть ничего. Хлеб дорогой, а жалованье маленькое.
Я дал больному денег. Он взял дрожащей рукой и заплакал.
[Читать далее]Другая избушка принадлежать Зайнегабдинову. Он лаптарь. Но лапти на базаре стоят копейка за пару. Ребята побираются. По суткам семья не ест, когда ребятам не подадут. В избе холод, — топлива нет.
— Был я работником, — сообщает башкирин, — заработал 30 руб. и на все эти деньги посеялся. Зерна не взял.
В третьей избе 85-летний Тухфатулл Тухфатуллин тоже плетет лапти. Но старые руки не слушаются, и в день он еле зарабатывает копейку. Учитель передает:
— Ученики просят меня теперь» «Отпусти поскорей!» Заниматься им нет охоты. Вялые. Падают в обморок.
Чтобы сэкономить топливо, несколько семей собрались в одну избу и живут в невозможной тесноте.
— Махан едят протухший, — передавал учитель, мимо сарая пройти нельзя, тошнит, а они ашают...
Три дома уже объявили:
— Ищем продать «души». Невмоготу стало...
Но за 7 1/2 десятин дают только 40 рублей.
В Курманай-Баше меня спрашивали:
— Народ мы глупый. Не знаем, куда гулять за помощью. Научи, ты знаешь. Больно плоха наша стала...
— Вы кого просили?
— Старосту, старшину, писаря, земского. Земский сказал: «Проси губернатора!» А до Уфы билет стоит 5 руб. Лучше я хлеба на эти деньги куплю...
У них есть лес. Можно было бы дрова продавать, но в деревне никто не покупает, а на базар «тащить» нет лошади.
Приходили ко мне «зажиточные». У них есть «товарищеская», т.-е. купленная, земля. Продавать ее им не хочется. Они надеются как-нибудь продержаться до весны. Хотят заложить из ней 62 десятины. Не знают, в каком банке и как.
В волостных правлениях с удовольствием посоветуют:
— Продавай «душу».
Но не научат, как выгоднее заложить землю в банке.
У дворов 20-ти заложить уже нечего. Хасан Тухфатуллин трое суток не ел. Вчера кто-то дал ему 3 фунта махана. Ашал. У него в семье четверо больных тифом.
— Что дальше буду делать, — не знаю, — говорит он.
Фахрдин Богуддинов болен тифом. Больны и двое его сыновей. Здорова лишь девица-дочь. «Товарищескую» землю Фахрдин продал, последнюю лошадь проел. Есть нечего. Больные посылают дочь собирать милостыню. Но ей от них отлучиться нельзя.
«Шабры» знают о бедственном положении семьи и приносят изредка кусок хлеба. Этими приношениями и живут. Если никто в избу не заглянет, пролежат день без пищи.
У Ахмаджана Гильманова такое же положение. Больны тифом сам, сын и дочь. Хлеба и скота нет. Он ищет продать «душу». Но никто не покупает.
Нужно сначала «укрепиться» в ней, а потом продавать. Хлопотать об укреплении некому, — владелец земли болен тифом и не может двинуться с места.
Еще худшее положение в третьей татарской деревне — Ишле. Там уже дворов 20 «укрепились» и продали «души», причем 7 1/2 десятин прекрасной земли шли за 60—90 рублей. Тамошний мельник скупает «души»…
Так же скверно приходится и башкирам деревень Кочеганово и Толкай-Гайны. Тиф безудержно растет, а помощи нет. «Души» идут по 10 руб. за десятину навечно. Аренда пала до 2 руб. 50 коп. В Толкай-Гайнах 185 дворов даже не засеялись озимым.
Стон и крики стоят во всей этой округе Белебеевского уезда. Больно задавать вопросы, тревожить наболевшую рану голодающих. В нескольких местах мне с сердцем говорили:
— Все пишут да пишут, пять раз нас переписывали, — а помощи все нет. Для чего пишут?

На хуторе Сурошникове тиф свил себе гнездо.
Въезжаю. Вижу необычайное оживление. Будто базар. Ведут коров, гонят овец. Стоят фургоны с нагруженными домашними вещами. Ворота настежь. Отчаянно мычат коровы, плачут ребята. Спрашиваю:
— Что такое? Переселяются, что ли?
— Да…
Отвечают зло, нехотя.
Вмешиваюсь в толпу стоящих около одной избы мужиков. Расспрашиваю. Рисуют такую картину.
Шестьдесят семей хохлов Херсонской губернии этой весной переселились сюда. Они «купили» у самарского купца Сурошникова 2,000 десятин по 100 руб. за десятину. Дали задаток 10,000 руб.
Доверенный Сурошникова, Яковлев, обошел их кругом. Безграмотные хохлы мало понимают в документах. В запродажной записи были поставлены следующие условия: хохлы обязывались совершить купчую 26-го сентября 1911 года и заплатить все деньга сполна. Если они не совершат купчей в этот день, то уплачивают неустойку в 10,000 рублей, земля от них отбирается, задаток пропадает.
В записи помечено просто «земля», без указания, какая. Хохлы, когда осматривали землю, видели пашню и лес. А когда явились сюда с семьями, то лес был уже вырублен и продан.
— Где же лес? — спрашивают. — Мы лес покупали.
— Какой лес? Землю вы купили...
Хохлы примирились с этим.
Они истратили все свои средства на задаток, переезд, обработку земли и посев. И надеялись, главным образом, на урожай, а потом на то, что они заложат землю в Крестьянском банке и с его помощью расплатятся с Сурошниковым. Но в запродажной записи стояло условие: хохлы имели право заложить землю только в каком-то коммерческом банке, в котором владелец земли состоит участником или вообще близким человекем. Хохлы принуждены были согласиться и на это условие.
— Урожай спасет, — надеялись они.
Но вместо зерна они собрали тощую солому. Поняли, что выхода нет. Коммерческий банк, указанный Сурошниковым, давал им под землю только 45 руб. за десятину. Нужно было доставать откуда-нибудь еще 50 руб. Но откуда?
Они надеялись упросить Сурошникова подождать до следующего года, рассрочить:          
— Человек ведь он! Видит, какой ныне год...
Наступило 26-е ноября. Уполномоченные хохлов встретились с Сурошниковым или его представителем в Уфе у нотариуса и били ему челом:
— Сделай Божескую милость! Подожди до следующего года. 
Но Сурошников был тверд. Он понял, что надо пользоваться голодным годом. Ему было выгодно получить землю обратно, поэтому он наотрез отказал хохлам.           
— Заплатите неустойку и убирайтесь с земли. Уполномоченные приехали на хутор и объявили волю хозяина. Хохлы в панике бросились бежать, чтобы не платить неустойки. Откуда ее возьмешь?
Я застал тот момент, когда они уезжали с хутора. Кругом отчаяние, слезы, проклятия по адресу Сурошникова и Яковлева.
Шестьдесят семей были совершенно разорены. Продали все за бесценок. Избы бросили.
Часть уважала «на старину», некоторые временно переселились на квартиры к татарам д. Росланово и в другие деревни.
Я попробовал отыскать в суматохе тифозных. Спрашиваю:
— Где они?
— Увезли их куда-то...
Видимо, расселили по деревням...
В Велебеевском уезде общественные работы были организованы только в девяти местах. Это приблизительно на 400 селений!
В Стерлитамакском уезде решили быть добросовестными и не вводить людей в заблуждение. Там не было ни одной общественной работы.
Уезд представляет «счастливое» исключение.
Он существует для того, чтобы самым фактом своего бытия подорвать принципы продовольственной политики. Как известно, вверху были установлены такие «незыблемые» взгляды:
— Только общественные работы и никаких продовольственных ссуд, которые развращают население.
В Стерлитамакском уезде осуществлен другой принцип:
— Никаких общественных работ и выдача продовольственной ссуды.
Впрочем, к необходимости выдачи «развращающей население» продовольственной ссуды должны были прийти, в конце концов, во всех голодающих губерниях.
Когда я проезжал Стерлитамакским уездом, по деревням кое-где уже шел разговор:
— Кормовые выдают. Староста поехал в Стерлитамак.
— Всем? - спрашиваю.
— Многим нет.
— Почему же?
— По старым спискам выдают.
Тут, кажется, раз пять переписывали население в отношении его хозяйственности. Каждый раз с целью чем-нибудь помочь ему. Списки куда-то отсылались, а помощи ниоткуда не приходило. Только напрасно беспокоили народ.
В августе и сентябре перепись была особенно подробная. Думали устроить общественные работы. Эту перепись и положили теперь в основу выдачи продовольственной ссуды.
Получилась удивительная несообразность. С переписи прошли три голодных месяца, в продолжение которых усиленно распродавался скот. Какой-нибудь Ахмет в августе имел четыре лошади, сейчас он имеет уже одну. Ссуды ему не выдают.
— Ты — богатый. У тебя четыре лошади.
— Скоро и одной не будет.
— Хлопочи, попадешь в дополнительные списки.
Таких «богачей» масса, чуть не полдеревни. Все они остались за порогом. Чтобы получить ссуду по дополнительному списку, надо ждать чуть ли не месяц. Списки проходят инстанции: от земского идут в уездный съезд, а затем в губернское присутствие. Только разве январскую ссуду получат эти обойденные люди. В декабре же они продадут последний скот и останутся совершенно нищими.
— За месяц так отощаем, что, пожалуй, уже и не встанем, — говорят «богачи».
В ссуде установили, как выражаются земские начальники, «критерий». Начинают выдавать с одной лошади, одной коровы и одной козы. Тут также кроется большое «недоразуменье». Год настолько тяжелый, что никакой хозяйственной разницы между этим «критерием» и двумя-тремя лошадьми с коровами и козами нет.
Если не выдавать ссуды всем, исключая богачей, имеющих свой хлеб, то те, которые стоять выше «критерия», непременно перейдут в разряд нищих. Предстоит еще ведь длинная холодная зима...
Вообще ссуда в такой постановке только не дает сейчас умереть с голода, истощения же, обнищания и падения среднего крестьянства не остановит.
Но все-таки она — помощь. Желанная, долго ожидавшаяся. Лучше что-нибудь, чем ничего.
В тех местах, где еще не было ссуд, я слышал унылую песню:
— Нет никакой помощи... Хоть ложись и помирай!
Что только ни делали? Составляли приговоры и рапорты. Просили, умоляли, падали на колени... Ничто не помогало.
Один земский начальник в ответ на просьбу башкир о помощи сделал неприлично-оскорбительный жест. Башкиры не выдержали и избили его…
Другой земский начальник сказал крестьянам, просившим у него помощи:
— Жрите хоть снег!
Этот не был избит.
— У меня участок не настолько культурен, — говорил он, — чтобы бить земского начальника.
Остальные просто выгоняли просящих.
Земские сидели спокойно в своих участках, не хлопотали, не ходатайствовали, а отписывали о неурожае в казенных выражениях. Продовольственной ссуды они не желали, так как «она развращает население». В общественные работы не верили. Заниматься столовыми не было у них ни времени, ни людей, ни охоты.
Они усвоили себе казенное убеждение за № таким-то, что «голодных смертей у нас не может быть», о голоде «много кричат», «голодные болезни бывают каждый год»...
В Уфе тоже больше искали:
— Нельзя ли кого-нибудь привлечь к суду за превышение власти или за бездействие?
А по поводу голода только фантазировали:
— Хорошо бы выпахать снег на полях!
Или:
— Недурно бы привить населению в качестве пищи бессарабскую мамалыгу!
Был даже разослан рецепт составления этой мамалыги.
Впрочем, пытались помогать. Земским начальникам были посланы 10 тысяч на губернию… Каждый здешний земский получил по 600, 1,000 или 1,800 рублей.
— Что с ними делать? — спросили земские.
— Кормите голодающих!
Земским показалось это неопределенным. Они затеяли переписку.
— Каких голодающих? По какой статье?
А некоторые к тому же недоумевали:
— Какова форма отчетности?
Из губернии было разъяснено:
— Устраивать столовые по 92-й статье.
Земские могли бы ответить:
— Это все равно, что кормить мамалыгой.
Но предпочли просто:
— Не кормить. Деньги же держать у себя.
С казенной точки зрения они были правы. 92-я ст. говорит о кормлении сирот, калек, а также не имеющих земли. Таких в каждом селе не более 3-5 человек.
— Нельзя же из-за трех человек устраивать столовые? — говорили земские.
— Если же кормить на эти деньги вообще голодающих, то можно попасть под суд, — указывали они.— Контрольная палата и съезд сделают начет, и пожалуйте на цугундер!
— Не требуйте от нас геройства, — говорили они.
Народ молил о помощи, а деньги лежали...
Я слышал, что эти несчастные 10,000 рублей передали земству, не стесняя его никакими статьями.
Население, не получая ниоткуда помощи, с вожделением поглядывало на свои общественные магазины.
В самом деле, получалась дикая несообразность:
— Народ голодает, болеет от недоедания, истощается, лишается скота, а в общественном магазине лежат сотни пудов его хлеба!
Не для крыс же этот хлеб приготовили?
Обращались к земским начальникам:
— Дайте!
Кое-где дали, по закону, только очень бедным, иногда даже тем, которые не участвовали, по бедности, в засыпке. Тем же, которые засыпали, отказывали. В деревне это кажется несправедливым. Там держится иной взгляд:
— Я засыпал — мне мое и отдай!
Нынешний голодный год утвердил такое понятие:
— Кто ныне богат? У всех хлеба нет. Все бедные.
Начали думать, как обойти земского начальника. Жизнь вырабатывает пути... Просто самовольно разбивали магазины.
В Стерлитамакском уезде было много таких случаев. Земские смотрели на разбор сквозь пальцы:
— Три дня ареста.
Обыкновенно староста уезжал в этот день но казенной надобности и забывал на столе ключ от магазина.
Народ брал «забытый» ключ и отпирал магазин. Спокойно делил хлеб: кто сколько засыпал, тот столько и получал. Старостину долю оставляли в углу магазина.
«Комар носа не подточит». По мнению крестьян, не было наличности ни взлома, ни грабежа.
— Просто пришли и взяли свое без насилия!
Иногда процедура разбора разнообразилась. Дверь даже не отпирали, а с замком снимали с петель. В этом случае как-то особенно тянули все за веревку и снимали дверь под звуки:
— Э-э-эй, ухнем-м!
Все-таки не везде разбирали. Во многих селах «согласу не было».
— Хоть и три дня, а сидеть не хочется!..
Так наша действительность приучает деревню к беззаконию. И на самый закон устанавливает странную точку зрения:
«Закон — по улице протянутый канат».
Через него можно перешагнуть, под него подлезть, его обойти...





Tags: Голод, Крестьяне, Рокомпот, Россия
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments