Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Григорий Раковский о белых. Часть XIII: Крымская катастрофа (начало)

Из книги Григория Раковского «Конец белых».

Огромные воинские массы армии Врангеля были сосредото­чены теперь севернее Джанкоя в малолюдном районе перешей­ков. В свирепые морозы ночевать приходилось под открытым небом. Голодные, плохо одетые офицеры и солдаты могли со­греться только около костров, если с большим трудом удавалось раздобыть топливо.
В этот критический момент в умах и сердцах бойцов с особенной остротой ставился вопрос о целях и смысле даль­нейшей явно безнадежной борьбы. Пусто было в душе, не бы­ло идеи, которая могла бы создать героический энтузиазм, оду­хотворить офицеров, солдат, казаков верой в святую правоту дела, во имя которого можно самоотверженно жертвовать своей жизнью. Если раньше казаки рвались к себе на родину, а добровольцы в массе воевали, как хорошие профессионалы, больше по инерции и безвыходности своего положения, чем по идейным побуждениям, то теперь исчезали и эти последние сти­мулы борьбы, под руководством начальников, утративших доверие своих подчиненных.
В довершение всех бед, как теперь выяснилось, перешейки были укреплены лишь на бумаге…
[Читать далее]В течение многих месяцев правящими кругами Крыма в русской и заграничной печати внедрялась мысль и распро­странялись сообщения о неприступности Перекопа, усиленно создавалось убеждение в том, что для взятия Крыма «нужно пройти тридцать верст природных укреплений, переплетенных к тому же проволокой, залитых бетоном, начиненных минами, усовершенствованных по образцу верденских укреплений фран­цузскими инженерами» и т. д.
В действительности эти прославленные, разрекламированные, как неприступные, укрепления были ниже всякой критики. Те­перь выяснилось, что многомесячные фортификационные рабо­ты, на которые были затрачены огромные средства, велись с преступной небрежностью при несомненном попустительстве командных верхов.
Постройкой укреплений и всей обороной руководил генерал Юзефович. Его сменил затем генерал Макеев, который был начальником работ по укреплению Перекопского перешейка.
Еще в июле месяце Макеев в обширном рапорте на имя помощника Врангеля Шатилова докладывал, что чуть ли не все капитальные работы по укреплению Перекопа производятся лишь на бумаге, так как строительные материалы поступают в аптекарских дозах, что он и доказывал цифровыми дан­ными.
Последующее рапорты были написаны генералом Макее­вым в том же духе.
Осенью, как сообщают офицеры ставки, был послан на рекогносцировку перекопских позиций и осмотр построенных укреплений генерального штаба полковник Золотарев. Объехав позиции, он пришел в ужас и представил по начальству доклад, где удостоверял, что никаких укреплений сделано не было.
- Ведь это же ужас, нужно бороться с ложью о пере­копских укреплениях, — говорили офицеры генерального штаба, выслушав Золотарева.
- Я сделал все, что мог, — ответил Золотарев. Я напи­сал правду и свой доклад представил Шатилову. Что будет дальше, я не знаю...
Шатилов доклад положил под сукно…
Накануне катастрофы назначенный начальником приднепровского укрепленного района генерал Зембржицкий приехал к генералу Макееву и попросил у него для себя план для обо­роны.
Макеев сделал удивленное лицо и ответил, что, собственно говоря, плана обороны никакого нет, а что «у него есть только одна схема, но и та нужна ему самому».
Эти укрепления, по словам лиц, их защищавших, состояли из мелких, небрежно вырытых, полуразвалившихся теперь око­пов. Местами, кое-где была напутана проволока. Кое-где валя­лись кучи приготовленных для укреплений материалов. То, что было построено, никем не охранялось. Окрестные жители сво­бодно растаскивали на домашние потребности «козырьки» око­пов, блиндажи, вытаскивали колья, расхищали проволоку.
Неудивительно, что когда на Перекоп и Чонгар пришли войска, они застали эти позиции в самом хаотическом состо­янии.
Что касается артиллерии, то не приходилось рассчитывать на пресловутые «восемнадцать тяжелых батарей, которые дол­жны были воспрепятствовать большевикам поставить хоть одну свою батарею ближе, чем на 14 верст». Все это, как оказалось, было чистейшей ложью. Тяжелые позиционные батареи почти не принимали участие в обороне, так как, помимо других дефектов, батареи не имели пристреленных данных, наблюда­тельных пунктов, налаженной связи. Тяжесть боя выпала на долю легких полевых орудий, пришедших на перешейки вместе с войсками...
На позициях в свирепые холода войска находились под открытым небом. Землянок не было. Все фермы, экономии, де­ревушки были уничтожены строителями перекопских позиций то на дрова, то «по стратегическим соображениям».
Только теперь выяснились и дефекты природных укрепле­ний. На Сивашском заливе, напр., который на карте представ­ляется в виде моря, от Перекопа до Чувашского полуострова простиралось болото, через которое, зная дорогу, можно было провезти даже артиллерию, что облегчалось к тому же моро­зом.
Оборону же этого ответственного пункта возложили на прибывших с Черноморья кубанцев, входивших в отряд генера­ла Фостикова, изголодавшихся, измученных людей, которые не успели даже передохнуть после многомесячной тяжелой борь­бы с большевиками в горах Кавказа.
В таком положении очутилась армия, когда наступили реши­тельные бои. Находившийся в состоянии полного развала тыл не мог оказать фронту ни моральной, ни материальной поддержки. В довершение всех бед железнодорожное сообщение было окон­чательно дезорганизовано.
- Командующий Второй армией генерал Абрамов, — рас сказывали мне чины его штаба, — с 23 по 25 октября не мог выехать из Севастополя в Симферополь, потому что не было ни одного здорового паровоза, не было топлива. Благодаря тем же причинам, сам Врангель едва мог прибыть на совещание с командующими армиями, которое было назначено на станции Джанкой на 27 октября.
Внешних признаков катастрофы в это время, как будто бы, не было. О том, что на фронте далеко не благополучно, на это указывало пока лишь массовое легальное и нелегальное дезер­тирство. Симферополь в эти дни, например, прямо поражал сво­им распущенным видом. Город до последних пределов был пе­реполнен строевыми и тыловыми офицерами и казался огром­ным военным лагерем. Частных жителей на улицах почти не бы­ло видно. В массе все эти офицеры и солдаты под разными благовидными и неблаговидными предлогами оставили фронт, и, чувствуя, что назревают грозные события, отсиживались здесь, несмотря на драконовские приказы…
Тыл наполнялся дезертирами. Не сегодня-завтра можно было ожидать открытого выступления зеленоармейцев…
Грозным симптомом был переход на сторону противника целых частей — двух кубанских полков, двух ба­тальонов Дроздовской дивизии. Последнее обстоятельство так подействовало на генерала Туркула, начальника этой дивизии, что он заболел нервным расстройством, сдал командование и уехал в тыл…
Штабы армии Первой и Второй направились к конечным пунктам эвакуации — в Севастополь и Керчь. Вечером 29 ок­тября (11 ноября) штаб Абрамова из Симферополя прибыл в Джанкой, где находился штаб Кутепова. В штабе последнего наблюдалась полная растерянность, сознание полной обречен­ности. На станции царил хаос. Все пути были забиты поезда­ми. Офицеры, солдаты, беженцы метались, бросались из одной стороны в другую. С фронта поступали сведения о том, что все укрепленные позиции оставлены, что широкая волна крас­ных беспрепятственно вливается в горло крымской бутылки. Начинался хаос, развал и анархия. Уже брошен был в массы лозунг — «спасайся кто может». Уже говорили о предатель­стве со стороны высшего командования. Уже открыто раздавались возгласы озлобленных солдат и офицеров:
- Генералы спасают свою шкуру. Армию сдают больше­викам. Нашими головами хотят купить себе спасение...
Армия распылялась. Ненависть фронта к тылу, преломив­шись через призму хулиганства и звериного инстинкта самосохранения, прорвалась здесь с необычайной остротой. Все бросились к поездам, отходившим на Севастополь. Штатских выталкивали из вагонов.
- Опять буржуи спасаются, а нам погибать, — слыша­лись крики.
- Довольно... Насмотрелись раньше... Опять чемоданы, подушки везут... Ребята, выбрасывай их вон. Гони эту сво­лочь.
- Опять пароходов не хватит...
- Нет, теперь мы всех «их» сами в воду покидаем...
Стоны, вопли, плачь...
Подножки, крыши вагонов, платформы, буфера, площадки, все было заполнено сплошной серой массой. С револьве­рами в руках гнали от поездов штатских. Как звери, дрались за места между собою... Всем казалось, что вот-вот появятся большевики. У всех была одна мысль, одно желание: поскорее попасть в порт, чтобы первым сесть на корабль…
До последнего момента тыл был загипнотизирован лживы­ми сообщениями ставки. Нужно было прямо поражаться тому бесстыдству, с которым официальные круги извращали обста­новку. Никогда еще в стане белых не было такой беззастен­чивой рекламы. Никогда еще с такой смелостью не вводили в заблуждение русского и европейского общественного мнения. Да­же в тот момент, когда началась катастрофа, не только крымские газеты, но и вся европейская пресса, почти все заграничные русские газеты, кроме пражской «Воли России», восхваляли Врангеля за его успехи. Лесть и ложь прикрывали собою раз­вал фронта и дезорганизацию тыла.
Более чем характерно, что даже в четверг 29 октября (11 ноября) в Симферополе ничего не знали о том, что ката­строфа уже наступила. Правда, накануне известия с фронта говорили о яростных атаках противника уже ка Юшунские позиции. В городе заговорили было о том, что создается крити­ческое положение. Однако вечером в четверг начальник гарни­зона заявил журналистам, что положение на фронте серьезное, но что приняты все меры и что нет никаких оснований к тому, чтобы опасаться за судьбу Симферополя.
А на вокзале в это время уже готовились к отправке по­следнего поезда. Когда в 12 часов ночи журналисты направи­лись к таврическому губернатору, Ладыженскому, то оказалось, что эвакуация у губернатора уже идет полным темпом.
Сведения о катастрофе быстро разнеслись по городу. Город панически эвакуировался. Целую ночь по улицам Симферополя тянулись грузовики, подводы, конные и пешие люди. Представи­тели администрации, интеллигенции и буржуазии бросали на про­извол судьбы квартиры, имущество и присоединялись к пани­ческой лавине беженцев, сплошной массой двигавшейся к югу. Всюду можно было наблюдать душераздирающие картины. В госпиталях стояли стон и плач. Больные и раненые шли пеш­ком к вокзалам. Цепляясь за стенки, шатаясь от слабости, двигались тифозные. Калеки ползли по земле, умоляя Христом Богом помочь им выбраться из города.
В пятницу вечером из Симферополя отошел поезд Кутепова и последние поезда. В городе уже шла ожесточенная пе­рестрелка, которую подняли зеленоармейцы и выпущенные из тюрьмы уголовные...
Лавина беженцев и воинских частей неудержимым пото­ком катилась в Севастополь.
А там о катастрофе на фронте узнали лишь тогда, когда бои шли уж на последней укрепленной линии. Тревога наблю­далась уже с момента отхода за Перекоп, с 20 числа октября. Но все же в массе, воспитанной на прежних сообщениях, о неприступности Перекопа, знающей, что у Врангеля много войск на узком перешейке и вспоминающей прошлогоднюю защиту Крыма генералом Слащевым, в общем, преобладало убеждение, что на перешейке произойдет задержка на долгое время, а быть может, скоро войска снова выйдут в Северную Таврию.
Таково было настроение и в учреждениях главного командо­вания. Характерно, что еще накануне дня, когда был отдан официальный приказ об эвакуации, в министерствах правитель­ства Врангеля велись разговоры, строились планы делового и фактического характера. Особенно бросалось это в глаза в отделе торговли и промышленности, где министр Налбандов вел оживленные переговоры с промышленниками по поводу раз­личных коммерческих комбинаций и предприятий. А на другой день не оставалось никаких сомнении в гибели дела. Тот же Налбандов, к которому, по его приглашению, явились коммерсан­ты для заключения сделок, растерянно пожал плечами и, сде­лав жест в сторону висящей карты, заявил:
- Какие бы то ни было деловые разговоры сейчас совер­шенно исключаются. На фронте совсем плохо...
В таком же положении полнейшей неосведомленности нахо­дились не только члены казачьих правительств, но и атаманы, которые не знали об истинном положении на фронте и о пред­стоящей эвакуации до момента фактического ее объявления.
- Дня за два до этого, — рассказывал мне член донского правительства Васильев, — я шел себе беззаботно на вокзал в поезд к атаману. По дороге встретился с помощником началь­ника военно-санитарного управления Каклюгиным. Он отозвал меня в сторону и говорит:
- Со вчерашнего дня у нас в санитарном ведомстве идет подготовка к эвакуации. Делается это под предлогом перегруп­пировки лазаретов...
А по городу в это время уже ползли зловещие слухи, сна­чала слабые и едва уловимые, потом все более и более настой­чивые о начавшейся эвакуации. Во вторник 27 октября (9 ноя­бря) тревога в городе нарастает. С фронта поступают сведения о жестоких атаках красных. Глухо говорят о большом проры­ве, о полном разложении армии, о том, что с часу на час нужно ожидать официального объявления эвакуации. На улицах началась суматоха. Уже к пристаням потянулись толпы людей. В магази­нах с лихорадочной торопливостью упаковывали товары. Пла­тили бешеные деньги за то, чтобы увезти грузы из Севастопо­ля. Все бросились к разменным конторам искать валюты. На базарах исчезли продукты. За то, что можно было достать, платили астрономические цифры...
Вечером в среду 22 октября (10 ноября) отдан был приказ об эвакуации…
- Русские люди! — пишет в своем приказе Врангель оставшаяся одна в борьбе с насильниками Русская Армии ве­дет неравный бой, защищая последний клочок русской земли, где существуют право и правда… По моему приказанию уже приступлено к эвакуации и по­садке на суда в портах Крыма всех тех, кто разделял с Армией ее крестный путь... Дальнейшие наши пути полны неизвестности…
С аналогичным предупреждением в тот же день выступило и крымское правительство, заявляя, что:
- Правительство Юга России считает своим долгом преду­предить всех о тех тяжких испытаниях и лишениях, кои ожи­дают выезжающих из пределов России. …со­вершенно неизвестна дальнейшая судьба отъезжающих… Правительство Юга России не имеет никаких средств на оказание какой бы то ни было помощи — как в пути, так и в дальнейшем…
Эти предупреждения, конечно, не дошли до фронта вви­ду плохой связи. Не были осведомлены об этом и отъезжавшие, так как в последние дни газеты или не выходили, или выходили в ограниченном количестве экземпляров…
29 октября (11 ноября) в Севастополе все улицы и набе­режная были запружены людскими массами. Со всех сторон в Севастополь прибывали новые и новые толпы беженцев, офи­церов и солдат. Ехали на подводах, шли пешком. За под­воды платили миллионы. До Севастополя поезда не доходили, так как лавина беженцев катилась по полотну железной доро­ги, втягивалась и закупоривала многочисленные туннели. На до­роге валялись испорченные автомобили, брошенные повозки, телеги, бродили лошади. Здесь же шныряли мародеры и гра­бители... За городом были расставлены заставы, которые не позволяли подводам продвигаться в Севастополь и загружать улицы...
Врангель со своим штабом и всеми учреждениями во избежание всяких случайностей переехал в гостиницу Киста, ко­торая была расположена на Графской пристани.
В городе начинался погром, пожары. Горел грандиозный склад Американского Красного Креста на мельнице Радоконаки и склад интендантского имущества. Ночью зарево страшного по­жара озаряло город. По улицам проходили автомобили, теле­ги...
Власть в городе переходила в руки городского самоуправления. Ввиду начавшихся грабежей и погромов, к Врангелю в гостиницу Киста явилась 31 октября (13 ноября) думская делегация, указывая на необходимость образования городской само­обороны.
- Я не допущу этого ни в коем случае, — ответил Вран­гель, — так как этим могут воспользоваться большевики, чтобы помешать эвакуации.
Однако рабочие уже сорганизовали отряды для самообо­роны, и уже самостоятельно начали борьбу с погромами и гра­бежами.
По ходатайству делегации были освобождены из тюрем политические заключенные. Однако для многих освобождение при­шло слишком поздно, так как в дни эвакуации немало полити­ческих было расстреляно охранявшими тюрьмы офицерами и юнкерами, считавших всех политических большевиками.
Никаких точных сведений о фронте не было. Никто не знал, где Красная армия, где идут бои, и идут ли они. Носились слухи о мирных переговорах. Действительно, большевики в последний момент предлагали Врангелю капитулировать, указывая на бесцельность дальнейшего сопротивления и обещая амнистию сложившим оружие.
Врангель отклонил эти предложения.
— Когда в момент окончательной погрузки была принята радиотелеграмма с предложением капитулировать, — рассказывал он мне, — я приказал снять аппараты...
В субботу Севастополь совершенно изменил свой внешний вид. Эвакуировавшиеся в массе уже погрузились на пароходы. Больше мест не было. На улицах Севастополя царила злове­щая тишина. Оживление наблюдалось лишь в районе вокзала, куда вливался беженский поток. На самом вокзале — ни души. Зеркальные поезда... Около них — груды винтовок, пулеметы, брошенные второпях чемоданы... Жители попрятались. Они пе­реживали страшные часы. Проходя по Нахимовскому проспекту, можно было видеть массу битого стекла. Разбитые окна магазинов напоминали о погроме. Из окон выглядывали пугливые лица. Иногда, торопливо втянув голову в плечи, через улицу перебегал местный абориген. На базаре — несколько раскрытых ларь­ков. Десяток яиц стоит 75.000 рублей. Вокруг Нахимовской пло­щади и гостиницы Киста стояли наряды юнкеров. На каждую улицу смотрели жерла пулеметов. Без разрешения дежурного офицера на площадь никого не пропускали. Получившие в последний момент разрешение на погрузку направлялись в Килен-Бухту, где грузились дроздозцы и корниловцы. Дорога к бухте была усеяна патронами, револьверами, тачанками без хозяев. Здесь толпились не успевшие погрузиться. Они метались в панике и переживали кошмарные часы, переходя от надежды на спасение к полному упадку духа.
Часа в Два дня на Нахимовской площади, верный себе в соблюдении декорума, Врангель делал последний смотр юнкерам. Смотр кончился. Врангель ушел. Публике заявили, что больше мест для погрузки нет. На пристанях — густая толпа... Немно­гим счастливцам еще удается погрузиться на американские и французские военные суда...
13 ноября Врангель на крейсере «Генерал Корнилов» вы­шел на рейд. Последний тоннаж был послан в Артиллерийскую бухту, где скопилось много частей, которые не успели сесть на пароходы.
Наконец и последний пароход отчаливает от пристани. На набережной — густая толпа. Стоны, вопли... Многие тут же стреляются, бросаются в воду, стараясь вплавь добраться до пароходов...
Навстречу приближавшимся к городу красным уже вы­езжали с белым флагом представители городского самоуправления.
Корабли направлялись к берегам Босфора, куда решено было эвакуироваться, о чем генерал Врангель уведомил пред­ставителя Франции графа де-Мартель лишь в последний момент, накануне выезда, 31 октября (13 ноября), послав ему письмо следующего содержания:
- Господин Верховный Комиссар! В момент, когда об­стоятельства принуждают меня оставить Крым, я считаю себя обязанным учесть возможность дальнейшего употребления моей армии хотя бы на одном из участков, занятых еще русскими силами, признавшими мое главенство. Сохраняя за собою право использовать эти силы в зависимости от той возможности, ко­торая будет мне представлена для возобновления борьбы на родной земле, с одной стороны, с другой, — учитывая, что Франция, — единственная из держав, признавшая Правительство Юга России и обещавшая ему свою поддержку моральную и материальную, — я отдаю мою армии, флот и всех тех, кто ушел со мною, под ее покровительство. Вследствие этого я отдал приказание русскому военному флоту и коммерческим кораблям при входе в Константинополь поднять на фок-мачтах французский флаг. Я заявляю, что корабли могут быть приняты в обеспечение платежей, которые падут на Францию, и расходов, свя­занных с принятием ей обязательств в отношении эвакуируемых воинских частей и населения.




Tags: Белые, Врангель, Гражданская война, Казаки, Крым
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments