Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

А. С. Панкратов о голоде 1911-1912 гг. Часть XI

Из книги А. С. Панкратова «Без хлеба».   

Расспрашиваю о житье-бытье хуторянина-хохла, поселившегося на земле Крестьянского банка. Он жалуется:
— Разорен вконец. Не знаю, как буду весной сеяться.
— Зато помещик! — раздалось сзади меня. Оглядываюсь. Это шабер хохла, такой же несчастный, разоренный человек. Находит еще возможность иронизировать над самим собой.
— Помещик, говоришь?
— Столыпинский...
Здесь знают покойного министра. Определяют его такой фразой:
— «Собственность выдумал».
Поминают его имя нередко, хотя не всегда добродушно...
«Столыпинским помещикам» пережить этот год, кажется, труднее, чем общинникам. У тех и других ничего не родилось. Нет у них и запасов. Этим все преимущества хуторского хозяйства сведены на нет.
Но —
— «На людях и смерть красна».
— «В миру и горе легче».
Община больше приспособлена к продовольственной помощи, чем хутор.
Помню старого хохла. Он сидел в шубе в своей промерзшей, сырой землянке и горько плакался:
— Зачем поманули нас? На старине хоть мало было земли, зато мы сыты были. А тут что! Сидишь в своей конуре, один в поле, и думаешь: забудут, как пить дадут, забудут! Снегом занесло, почитай, под самую крышу, — кто меня найдет? Да и кому до меня дело? Деревню или село не пройдут с помощью мимо, — деревни все на счету, на картах значатся. А наши хуторишки: один тут, другой там, разбросаны по степи... Как засиженные мухами пятна. Никто их не знает...
[Читать далее]— Ну, как же так, — пробую успокоить, и вам учет ведется. Налоги с вас спрашивают, не пропускают же?
— То налоги. А с помощью проедут и не заметят. Сколько страхов у нас тут. Что поделаешь —  дети... Торчим постоянно в волости, все о себе напоминаем: не забудете, мол! А они спрашивают: «Да ты кто таков будешь?» Объясняешь им, что Сидор, мол, Поликарпов с Елизаветинских хуторов. «Много вас там, разве упомнишь?» — «Дорога прямая, — говоришь им. — Как повернешь налево от кармальского пути, пройдешь (не проедешь потому конной дороги у нас нет — бураном заносит) сыртом с версту, тут, около овражка, и стоит мой хутор». Разъясняю им, а сам думаю: забудут, обойдут, хутор — не деревня...
На хуторах нельзя устроить столовой. Как будут ходить голодающие в буранное или морозное время за 4—5 верст?
Трудно там организовать и общественные работы. Если вдали от хутора, то работы не будут достигать цели. А вблизи, пожалуй, не найдешь такой работы, которая была бы целесообразна для группы хуторов. Работать же для одного хуторянина было бы смешно.
Только ссуду можно раздавать хуторянам. Но она, как известно, «развращает население»...
— Кормовые привезут, — слышу я голос старика, — в деревне все узнают. А нам кто сюда, в сугроб доложит?
Составители закона 9-го ноября не думали о голоде. Нельзя же, в самом деле, приспосабливать к нему форму крестьянского землеустройства! Голод, принято думать, — ненормальность, исключительное явление. А между тем он стал уже обычным делом.
Около огромного имения миллионерши А. И. Кузнецовой разбросано много хуторов.
Ближайшие, Васильевские, населены белорусами. Такой нужды, как у них, пожалуй, не встретишь в башкирской деревне. Васильевцы — новоселы, только что летом пришли сюда. Дождливой осенью поставили свои землянки, поэтому в домах их сырость, слякоть, как на улице.
Сидят в шубах, кашляют. С потолка, сделанного из хвороста с землей, льет вода. Пол земляной, сырой.
— Скотинешку, кака была, проели, — рассказывают. — Не знаем, как доживем до весны. Да и доживем ли?..
От Васильевских недалеко до Кондебаевских хуторов. Это уже другой тип хутора. Васильевцы живут вместе особой слободой. Кондебаевцы рассеяны на большом пространстве. Каждый хуторян построился в центре своей земли.
У них также землянки из воздушного кирпича, с глиняными полами. Есть сырые.
— Сколько у вас десятин? — спрашиваю.
— По тридцати. Да что ныне десятины? Что тысяча, что одна, — все равно!
Это верно. Неурожай у всех был одинаков. И с тысячи десятин, и с одной ничего не собрали.
— Как же живете?
— Кое-как. Больше на картошке сидим. Продовольствия ждем. У Крестьянского банка ссуду просим.
— Не закладывали еще землю?
— Как заложишь? Крестьянскому банку не все выплатили, на 55 лет рассрочили... А если заложишь — пиши пропало: никогда не поднимешься, процентов не заплатишь...
— Лучше ли жить хуторами? — спрашиваю.
— По нашим местам мы вот чего желали бы. Соединить все наши земли вместе и построиться деревней... Эх, хорошо было бы! Земля у нас жирная, богатая... Миром мы бы гору своротили...
— А землю чересполосно?
— Конечно...
Вот идеал «столыпинского помещика».
В Оренбургском уезде мне по пути попались семь Холодковских хуторов. Здесь хохлы также «сидят больше на картошке» и жалуются:
— Продовольственной ссуды нам не выдают.
— Почему?
— Уездный съезд отказал. Говорит: «Вы в списках не значитесь. Мы, оказывается, еще к волости не приписаны...
— Как так?
— Поселились мы ныне летом, купчую совершили в июне. Думали, что сама волость нас к себе припишет. Ан нет — мы сами должны хлопотать.
Я вспомнил старого хохла:
— Забудут нас, обойдут, не найдут в сугробах.
Верно.
Холодковские живут слободами. У них до 80-ти дворов. И то «забыли».
— Теперь с нами никто из начальства и разговаривать не хочет. Как будто мы не здешние и не крестьяне. Говорят: припишитесь — тогда другой разговор...
— А общественные работы у вас были?
— Тоже не были. И по той же причине — без волости мы...
— Помереть можно без волости, — добавляет другой хохол.
— Что будем теперь делать, не знаем. Лошадей уже продали... Да ныне на лошадь пяти пудов хлеба не купишь.
Цена лошади здесь 5—7 рублей, а пшеничной муки (ржаной здесь не сеют) — 2 рубля за пуд.
В д. Новониколаевке мне встретился любопытный тип хуторянина.
— Все мытарства прошел, — говорил он.
Я застал уже последний фазис его мытарств.
— Сейчас свою лошадь зарезал и ободрал. Шкуру продам.
— Зарезал? — удивился я.
Да... Все равно околела бы. Катуном (трава) кормил, не выдержала.
— Хоть бы башкирам продал?
— Не берут. Больно тоща, говорят. Давали 3 рубля, не отдал. Шкура стоит 4 рубля.
Хороша лошадь, если башкиры на мясо не покупают.
— Она меня кормила. Побираться на ней ездил. Теперь не знаю, что делать. Семь человек детей...
Мужик молодой, с виду здоровый.
— Какой у тебя надел?
— Земли у меня нет совсем. И избы нет. На квартире с семьей живу. Плачу 25 копеек в месяц.
Совсем недавно он был «помещиком». История его такова:
— Орловские мы, из Малоархангельского уезда. Была у нас «душа» — 2 1/2 десятины. Показалось тесно, свободы захотелось. А тут слух прошел, что если не выйдем на отруба, землю от нас возьмут, а самих на Амур угонят. Из волости слух пущали. Отрубился я, а потом продал землю по 250 рублей за десятину и ушел вот сюда, в Оренбургский уезд, в д. Кармадиновку, купил здесь 30 десятин у Чиняева. Как раз были все голодные годы. Нижу я — дело плохо, кормиться нечем, хоть и земли много. Продал 30 десятин за 400 рублей и ушел с семьей н Верхне-Уральск. На покупку земли у меня уже не хватило. Занялся арендой. Снял 15 десятин у войскового правления и засеял. Но три года подряд ничего не родилось... Что делать? Отощал уже я, обнищал. Нет сил больше держать землю. Бросил я все и вернулся сюда, в Новониколаевку. По дороге сына тринадцатилетнего отдал в работники. Все-таки хоть один рот с плеч долой. Где он теперь, не знаю. Оставил его у Красной Мечети.
— А тут что делаешь?
— Ничего. Работы нет никакой. Пришел и побираться стал. Да вот, лошадь последнюю пришлось зарезать. Теперь хоть умирать...
Вспомнилась мне датская сказочка. Мужик променял лошадь на корову, корову — на козу, козу — на зайца... А зайца, кажется, на иголку, которую и потерял.
Жизненная сказочка.
— А что я вас спрошу, — обратился бывший «помещик» ко мне. — Дадут ли мне продовольственную ссуду?
Вспоминаю холодковских хохлов.
— К волости приписан?
— Здесь нет. Может, в Камардиновке не выписали?..
— Если не приписан, то ничего не получишь.
— Тогда как же? — растерянно бормотал мужик. Умирать?
Если его и не выписали в Камардиновке, то ссуды, пожалуй, он все-таки не получит. Отдать ее не на что — земли нет.
— И еще хочу я вас беспокоить, — сказал он. — Душу себе буду просить у начальства — дадут ли?
— Дадут, — говорю, чтобы успокоить несчастного. Отчего бы где-нибудь его и не приткнуть к общине? Мужик — работник.
— Да ведь опять «отрубишься» и уедешь, — говорю ему шутливо.
— Нет, уже довольно, — помыкался по белу свету. Где уж нам, нищим, помещиками быть!

Однажды ночь застала меня в степи…
— До села не доедем, Шериф, — говорю ямщику, — нет ли где поблизости деревни?
— Амановка в трех верстах, — отвечает он.
— Вези.
— Бедно там, — роняет татарин.
Знаю. Хлеба еще достанешь, но только хлеба. О молоке и яйцах нельзя теперь мечтать. Все равно, думаю, только бы в тепле ночевать.
Амановка — длинная и жуткая деревня. Было не более шести часов вечера, а в домах далеко не везде светились огни. Большинство крестьян, значит, сидело впотьмах, керосину купить было не на что.
Шериф заехал к своему знакомому крестьянину Пахомову.
— В кандидатах ходит, — рекомендовал он мне Пахомова.
Вхожу в избу. На постелях лежать человеческие фигуры. Спрашиваю:
— Что рано спать легли?
— Больные это, — говорить старуха. — Вторую неделю...
— Чем?
— Голова, живот...
Мы расположились пить чай. Пришел хозяин. Спрашиваю у него о болезни его дочерей.
— Да... Доктор говорить: тиф...
Я было встревожился. Говорю:
— Нет ли где избы без больных?
— Не найдете... В каждой, почитай, есть. Да бояться нечего...
Тут и пьют и едят вместе с тифозными. Куда их отделишь, когда изба одна? «На грех» произошло домашнее событие: свинья только что опоросилась, принесла одиннадцать поросят. В хлеве мать задавила бы новорожденных, взяли в избу и их и ее. В маленькой комнатке ночевали мы, тифозные и свиньи...
Но в деревне, да еще в голодающей не до удобств. Приходится отдыхать больше в санях, чем в избах.
Хозяин наш мужик лет 50, с осанкой и разговором человека, знающего себе цену. Недавно он был богат. Всего года два, как владел мельницей и лучшим домом в Амановке. Теперь чуть не нищий. Сгорели дотла в одну темную ночь его мельница и изба. Еле сам с семьей из огня выскочил. А тут подошел голодный год. С 50 арендованных десятин зерна не собрал. Последние деньги ухлопал на аренду. Но все-таки заплатил не все. 26 рублей не доплатил землевладельцу X—ому.
Просил его:
— Отсрочьте! Знаете, какой ныне год.
— А мне кто отсрочит? — ответил тот. — Я засевал 1800 десятин, ничего не собрал, — 400,000 р. потерял.
Так и не отсрочил.
— Получил повестку, — говорил мужик. — На суд барин зовет.
— Как же сделаете?
— Не знаю...
Полное разорение.
— Хлеб-то сейчас есть? — спрашиваю.
— Есть малость. Корову продал, купил. Да жулики-торговцы желудевую муку в ржаную прибавляют. Смотрите, какой хлеб!
У Пахомова остались только лошадь и свинья. Лошадь едва ли выживет — худа, как скелет, питается исключительно, катуном (колючей травой). Если продышит зиму, то весной ее «вша заест». Это обычная история в голодные годы. Пахомов уже спрашивал соседних башкир, сколько дадут. Те осмотрели скелет и огорчили хозяина: «Три целковых».
— Шкура стоит четыре, — возразил он. - Да шкура-то плохая....
— Прогневали Господа, — говорил Пахомов за чаем...
Прошлое его было хорошее, он любил и мог долго говорить о нем.
— Выборщиком в первую Думу был, - не без оттенка гордости сообщил он мне.
— Вы? 
Странным казалось, что выборщик нищий. Я забыл, что он был богат.
— Одним голосом в первую Думу не прошел... Был бы член Государственной Думы... Сколько они получают?
— Больше трехсот...
— В месяц?
— Да.
— Ой-ой-ой...
А он получает «фунтовые» и ждет не дождется кормовых по пуду на едока в месяц.
— Нужда, говорить, под горло подступила…
Мы поговорили об общественных работах.
— Участвовали вы? — спрашиваю.
— И тут со мной несчастье. В списках поставили. Но как раз в городе на это время суд назначили, а я с 1890 года состою присяжным. Меня и потребовали. Амановцы наши все пошли на работу, а я к богачу на дорогу деньги занимать. Жена, дети плачут: «Что будем есть», - говорят. А я молчу, не знаю, что сказать им в утешение. Как в острог пошел. Конечно, пешком...
— Пешком? Тут 150 верст?
— Нанять лошадей не на что. Пять дней шел, черным хлебом питался. Пришел. Остановился на постоялом дворе. Другим присяжным чай в суде разносят, бутерброды дают, а я боюсь взглянуть, отказываюсь. В перерыв иду на Толкучку, там лапши на три копейки спрошу и ем. Суд был долгий, затяжной — недели три. Как ни скупо жил, а израсходовал рублей 12. Прихожу потом в волость, говорю старшине: оплати! Бросил он мне десятку. Больше не дает. Своих недополучил и общественные работы прозевал — такой грех! Вот тут и служи государству!..
Ему о многом, видимо, хотелось расспросить, многое разузнать, на многое пожаловаться... Кто в нашу глушь заезжает? — говорил он давеча за чаем. «Людей не видим... Вот уедете вы и опять, как в колодезь меня опустят». О голоде, о больных детях, о том, что барин продаст за долг его последнюю лошадь и скоро ему нечего будет с семьей есть, он не думал. Может быть, отмахивался от горьких дум... Мечтательная натура его выделялась на сером, болезненном фоне деревни, на котором мрачными красками нарисована одна забота, одна дума — как бы не умереть с голода.
Утром кое-как нашел себе одну лошадь. Долго искал. Лошадей хороших, т.-е. сытых не было. Были какие-то тени. Пахомов грустный ходил около меня:
— Я бы вас сам отвез, — говорит, — да видите!
Показывает на свою лошадь. Она понуро жует катун.
Выехали. Проехали версты две и остановились. Пошли пешком около лошади. Ямщик был смущен и жаловался на «времена».
— С катуна далеко не уйдешь…
В изобилии катун вырастает только в голодные годы. Такт, по крайней мере, заметили крестьяне. Роль его в мужицком хозяйстве «провокаторская». Скот жует его, хотя он бывает сухой и колючий, но переварить не всегда может. Здесь потому повсеместный падеж лошадей.
— Рогатый скот ничего, терпит, но лошади, особенно тощие, не выдерживают... околевают. Колючки впиваются им в желудок.
В одном селе я видел лошадь, которую кормили этим ядом. Рот у ней ободран, в крови, на языке волдыри.





Tags: Голод, Крестьяне, Рокомпот, Россия, Столыпин
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments