Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Григорий Раковский о белых. Часть XVI: На берегах Босфора (окончание)

Из книги Григория Раковского «Конец белых».

Врангель 10 декабря прибыл на Лем­нос и сделал смотр кубанцам. Фостиков к этому параду старательно готовился и показал Врангелю и лицам, его сопро­вождавшим, парадную сторону. Лемносская действительность ему показана не была. Общее впечатление от смотра все же было угнетающее.
Врангель держал себя, как будто ы, ничего не случилось, и внушал казакам, что не сегодня-завтра они снова поедут в Россию, где большевики доживают последнее дни.
Во время смотра, как рассказывает заместитель кубанского атамана Винников, разыгралась следующая безобразная сцена.
Винников сказал Врангелю, что желает сделать ему док­лад.
- О чем? — спросил Врангель.
- О положении на Лемносе и кубанских делах, — отве­тил Винников.
- Я все знаю. Мне обо всем доложено. Кроме того, я во внутреннюю жизнь Кубани не вмешиваюсь, — заявил Врангель.
- Все-таки вам необходимо меня выслушать, — настаивал Винников.
- Хорошо, подождите меня у пристани...
По словам Винникова, он ждал Врангеля на пристани три часа. Врангель обедал у Фостикова и возвратился на пристань в нетрезвом состоянии.
- В чем дело?
Винников начал докладывать о состоянии казаков на Лемносе, о крайне предосудительном поведении Фостикова, назна­ченного главнокомандующим, указывая, что это повлечет за со­бою грозные последствия: или будет бунт против командования, или всякая идейность борьбы окончательно выветрится, и каза­ки массами потянутся домой.                                    
Генерал Врангель, по словам Винникова, вдруг побагро­вел, затопал ногами и закричал на него:
- Вы сами не на месте... Вы — каторжник... Имейте в виду, что я предам вас суду!.. У меня расправа короткая: вот — и туда...
При этом Врангель хлопнул себя по бедру, где был на черкеске револьвер, и указал рукой на небо.
[Читать далее]- Я увидел, — закончил Винников эту часть своего доклада, что главнокомандующий находится в нездоровом со­стоянии, а потому повернулся и ушел...
Отсутствие власти и порядка болезненно сознавалось каза­ками. Не было в Константинополе представителя Кубани, кото­рый защищал бы интересы войска. Об Иванисе, который все еще находился в Тифлисе, не поступало никаких сведений.
На Лемносе начались разговоры о том, что дальше так жить нельзя, что нужно найти выход из создавшегося поло­жения.
Как рассказывал мне Скобцов, игравший теперь руководя­щую роль среди кубанцев, наслушавшись всех этих разговоров, Фостиков попытался созвать совещание из находившихся на Лемносе членов Рады и начальников воинских частей. Из этого ничего, однако, не вышло. Тогда члены Рады по своей инициативе собрались на совещание и предложили своим делегатам — Скобцову, Попову, Спесивцеву и Русанову — уговориться с Вин­никовым, как с заместителем атамана, и прийти к какому-либо определенному решению.
В результате члены кубанского правительства in corpore подали Винникову заявление о своем уходе в отставку. Решено было из наличных членов Рады, пополненных представителя­ми воинских частей, составить Лемносскую Раду и выбрать но­вого атамана. Фостиков, сам мечтавший об атаманской булаве, не препятствовал выборам от воинских частей, стремясь лишь к тому, чтобы в Раду в возможно большем числе попали его сторонники.
Вечером 17 декабря в двух палатках, соединенных в одну большую, состоялось открытие сессии Лемносской Рады.
На поставленный вопрос, чем считает себя собрание, по­слышались возгласы:
- Кубанской Краевой Радой.
Председателем Лемносской Рады был избран Скобцов, товарищами председателя — Курганский и полковник Романцов.
Решено было в первую голову избрать нового атамана. Выбор пал на генерала Науменко, который был походным ата­маном Кубани еще во времена Деникина... Для защиты интересов кубанцев в Константинополе, где нахо­дились атаманы Дона и Терека, выехала делегация «Кубанской Рады» во главе со Скобцовым…
Прибыв из Сербии, Науменко занял пост «кубанского вой­скового атамана» и первым же приказом (11 января) назначил Скобцова председателем «кубанского краевого правительства»...
Избрание Науменко и назначение им на пост председателя кубанского правительства Скобцова вызвало страшную сумяти­цу в кубанских политических кругах. Наиболее влиятельная де­мократическая группа кубанцев, возглавляемая Бычом, квалифи­цировала деятельность Науменко и Скобцова как государствен­ное преступление. Находившиеся в Тифлисе Иванис и переехавший в Сербию Винников продолжали по-прежнему считать себя один атаманом, другой — заместителем атамана. В среде зарубежных кубанцев появилось т. о. несколько атаманов, прави­тельств, не признававших друг друга и обвинявших друг друга во всех смертных грехах. Скобцов и Науменко, получив власть, вернее, призрак власти, не хотели, несмотря ни на что, расставаться с нею и продолжали на берегах Босфора играть роль «кубанского правительства», имевшая своей резиденцией Кон­стантинополь.
В Константинополе в это время положение русских не улучшилось, а ухудшилось. Голодные, оборванные, бесприютные люди слонялись по улицам интернационального города, переполненного отбросами всего мира в тщетных поисках работы и пристанища. Но о какой работе можно было говорить в Кон­стантинополе в момент мирового промышленного кризиса. Одна за другой лопались крупнейшие фирмы, выбрасывая на улицу новые кадры безработных. Город, лишенный собственной промы­шленности и являвшийся грандиозным товарным распределитель­ным пунктом между востоком и западом, буквально задыхался от товаров, которые некуда было сбывать, ибо главный район сбыта — Россия — перестала служить необъятным товарным рын­ком. На константинопольском рейде стояло в ожидании фрахтов до тысячи судов. Мертвое затишье царило в конторах Галаты, этого константинопольского Сити. Понятно, что положение сто­тысячной русской массы русских, выброшенных в такой острый момент на берега Босфора, казалось трагически безвыходным.
Тяжело было в материальном отношении, но еще хуже было в отношении моральном. С падением Крыма исчезла идея, смысл существования. Все бежавшие из Крыма оказались в каком-то тупике. Утрачена была вера в свое дело, во имя которого было пролито столько крови. Впереди — мрак и пустота, полное отсутствие планов и перспектив. Большевики оказались победи­телями на всех фронтах гражданской войны. Они два раза сталкивали в море Вооруженные Силы Юга России. Что же дальше? Продолжать ли вооруженную борьбу, надеясь на интервенцию и помощь союзников? Капитулировать ли перед боль­шевиками морально? Отмежеваться ли от всякой борьбы, остав­шись до лучших времен за границей и, забившись в какую-либо щель, выждать дальнейшего хода событий? Или же, нако­нец, занимая по-прежнему непримиримую позицию в отношении большевиков, продолжать с ними борьбу новыми методами, силами и средствами, раз навсегда покончив с всякой белогвардейщиной?
Все эти мысли обуревали умы и сердца и создавали невы­носимо тягостное настроение.
А из лагерей под влиянием тяжелых условий жизни, под влиянием глубокого идейного кризиса, начинается сильная тяга на волю. Особенно наблюдается это среди казаков. Люди ищут выхода. Без виз и паспорта они тянутся на север, в Болгарию, нанимаются к кемалистам, распыляются по турецким деревням, записываются во французские иностранные легионы. Утечка наблюдается в огромных размерах. Особенно усили­вается тяга среди донцов из Чаталджинских лагерей, когда фран­цузы решили, во избежание всяких осложнений, перевезти каза­ков на изолированный о. Лемнос. Казаки и офицеры категори­чески высказываются против перевозки. Отношения с францу­зами обостряются до последних пределов, и выливаются в известный чаталджинский инцидент, о котором так рассказывал донской атаман Богаевский:
- Когда было сделано распоряжение о перевозке донцов из Чаталджи на Лемнос, я и терский атаман Вдовенко отправи­лись по этому поводу к командиру оккупационного корпуса в Константинополе генералу Шарпи. Мы просили его, чтобы этого не делали, доказывая, что казаки уже устроились, что ехать на Лемнос они не желают, Но Шарпи, который сначала был очень с нами любезен, когда зашла речь о переезде, встал и самым категорическим тоном заявил:
- Это вопрос окончательно решенный, и обсуждать его я не нахожу нужным. Я обязуюсь исполнить то распоряжение, которое получил свыше.
Письменная просьба Врангеля также не подействовала на французов.
Тогда Богаевский на свой страх и риск послал в Париж своему представителю генералу Сычеву телеграмму с просьбой доложить французскому военному министру и ходатайствовать о том, чтобы казаков не отправляли на Лемнос. Перевозка на­значена была на 12 января. Через несколько дней пришел ответ от Сычева, что начальник штаба Фоша генерал Вейганд отнесся к ходатайству сочувственно, и представителям французского командования в Константинополе была послана телеграмма следующего содержания:
- Принять все меры, чтобы аннулировать перевозку дон­ских казаков на Лемнос...
- Но, — рассказывает Богаевский, — из этого ничего не вышло. Казаки были перевезены. Должен сказать, что перед этим я был в Чаталдже и, выступая с речами перед казаками, говорил им, что не заставляю ехать на Лемнос, хотя все рассказы о невыносимо тяжелой жизни на Лемносе не соответствуют действительности.
- Во всяком случае, — говорил я, — если французы от­дадут приказ и Вы его не исполните, то, хотя оружие против вас едва ли употребят, но вас станут морить голодом (что и оказалось впоследствии)...
Чаталджинцы к этому отнеслись в общем спокойно, хотя среди некоторой части офицеров и казаков, с ужасом помышляв­ших о жизни на Лемносе, началось глухое брожение. Бегство из лагерей усилилось. Казаки пачками уходили куда глаза глядят, направляясь в Болгарию, в Румынию, скрываясь в Константино­поле, где шла форменная охота на тех, кто не имел докумен­тов. Французские жандармы вместе с контрразведчиками и русскими офицерами из аристократов, владевших языками, про­веряли паспорта, ловили и отправляли не имевших виз на жи­тельство в арестные дома.
Между тем, в Чаталдже началась посадка на поезда и от­правка к морю на корабли. Посадка организована была плохо. Голодные, полураздетые, измученные под холодным зимним дождем казаки бесконечно долго ожидали своей очереди около вокзала. Настроение у всех было страшно подавленное. В серд­цах нарастало озлобление.
Для наблюдения за посадкой была назначена рота черно­кожих французских солдат. Было уже темно. Чернокожим было приказано отделить уезжавших от провожавших. По рассказам очевидцев, чернокожие начали наводить порядок, употребляя в некоторых случаях приклады. Другие утверждали, что один из сенегальцев хотел отнять у казака немецкий штык, который счел оружием. Во время этой возни винтовка выстрелила.
По каким причинам, — но выстрел раздался. Дикий рев разоренной, наэлектризованной толпы был ответом на этот выстрел. У казаков откуда-то появились винтовки. В темноте послышалась команда:
- Назаровцы, на правый фланг...
- Калединцы, в атаку...
- Ура, ура, ура…
Затрещали ружейные выстрелы. Стреляли французы, стре­ляли казаки. Французы, видя перед собой огромную, разоренную толпу, которая сразу повела форменное наступление, бросились бежать вдоль шоссе, залегли и открыли огонь, послав за под­креплениями. Казаки отвечали. С большим трудом удалось командирам казачьих частей прекратить перестрелку. Им самим пришлось плохо, так как раньше они уговаривали казаков не ехать на Лемнос, а в последний момент стали доказывать обрат­ное. Некоторые генералы и офицеры вынуждены были сами бежать из лагерей.
После короткой перестрелки казаки вернулись в лагерь, выставив сторожевое охранение. Французы же пролежали в цепи до утра. В результате с обеих сторон оказались убитые и раненые.
Однако, положение казаков было безвыходное, и на сле­дующий день, потребовав, чтобы не было никакого французского конвоя, казаки стали грузиться для отправки на Лемнос.
После Чаталджинского инцидента, отношение французов к казакам значительно ухудшилось. Представители Франции даже перестали отвечать на письма донского атамана. Понадобилось больше месяца, чтобы казачьи атаманы могли добиться места на пароходе для поездки на остров Лемнос.
А генерал Врангель вместе с представителями официальных и официозных кругов Крыма, вместе с теми, кто все еще никак не мог осмыслить происшедшей катастрофы и отделаться от крымской психологии, продолжает с необычайным упор­ством цепляться за призрак власти.
- Я отдаю армию, флот и население под покровительство Франции, признавшей мировое значение нашей борьбы, — за­являет иностранным журналистам Врангель. Хотя со времени эвакуации Крыма я фактически и перестал быть правителем Юга России, но идея русской законной власти существует, и я по-прежнему олицетворяю ее. С оставлением Крыма я факти­чески перестал быть правителем Юга России, и естественно, что этот термин сам собою отпал. Но из этого не следует делать ложных выводов: это не значит, что носитель законной власти перестал быть таковым. За ненадобностью название упразднено, но идея осталась полностью. Принцип, на котором была по­строена власть и армия, не уничтожен фактом оставления Крыма. Как и раньше, я остаюсь главою власти. При мне остается упрощенный правительственный аппарат. Всё наши заграничные дипломатические установления продолжают функционировать.
- Моя армия состоит из 70.000 дисциплинированных бой­цов. Она готова к выполнению своей мировой задачи по борьбе с большевизмом. Флот — на рейде в полной боевой готов­ности выйти по назначению. Я твердо верю, что союзники, при­нимая во внимание красную опасность, поймут важность сохранения армии и не станут превращать ее в простую массу беженцев.
Эти очередные лозунги встречаются с большим сочувствием со стороны крымских и константинопольских к. д., в местных общественных организациях — в Земском Союзе, Союзе Городов, Красном Кресте, в торгово-промышленных кругах, в со­юзе земельных собственников, среди правых и вообще среди тех осколков русской буржуазии, аристократии и бюрократии, которые тесно были связаны с Крымом и теперь очутились на берегах Босфора.
Все они настроены очень воинственно. Совершенно не считаясь с настроениями ни армии, ни беженской массы, не имея в своей среде ни одного представителя казачества, еще в то время, когда разгромленная, развалившаяся армия и жалкие остатки флота стояли на Босфоре, — константинопольские и крымские организации по инициативе сателлитов Врангеля вро­де начальника канцелярии Кривошеина Тхоржевского, выпуска­ют декларацию, в которой заявляют, что они «видят в лице Врангеля, как и прежде, главу русского правительства, преем­ственного носителя власти, объединяющей русские силы, борющиеся против большевизма, во имя правды, культуры и русской государственности».
Особая делегация от этих общественных и политических деятелей приветствует прибывшего в Константинополь Вран­геля. Быстро организуется «Политический Объединенный Коми­тет» во главе с к. д. Юреневым. На своем знамени «ПОК» пи­шет: «Вооруженная борьба с большевиками не прекратилась», «Русская Армия с генералом Врангелем сохраняется», «Генерал Врангель является носителем идеи русской государственности». Снова начинается старая, бесконечно постылая крымская история. Снова на сцене появляются официальные заявления и декларации на тему, что, мол, эвакуация прошла в образцовом порядке, что армия и флот в блестящем состоянии и. т. д. в этом роде. По сравнению с Крымом разница была только в том отношении, что там ответственность за возмутительную ложь падала на ставку. Теперь эту ответственность с Вранге­лем делил «Политический Объединенный Комитет», выступавший в печати со специальными декларациями в развитие и дополнение приказов главнокомандующего.
А лживость этих приказов превосходила всякие границы:
- Общее сочувствие всех слоев населения Крыма в по­следние дни нашего пребывания там, — писал, например, Вран­гель, — ярко подчеркнуло правильность взятого Правительством Юга России направления... Армия и флот не допускают мысли о возможности прекращения борьбы и. т. д. и. т. д.
Все это печаталось за подписью Врангеля, все это подхва­тывалось и распространялось идеологами белогвардейщины, которые по прежнему старались втирать очки всем и вся.
Свои надежды белогвардейцы строят на том, что, мол, не сегодня-завтра союзники вынуждены будут вести вооруженную борьбу с большевиками, которые поведут наступление на Поль­шу, на Румынию, на Индию и. т. д. Они надеются и на внутренний развал советской власти. Они всячески раздувают успехи антибольшевистской «армии» пресловутого «батьки» генерала от погромов Балаховича.
Но, вместо войны с большевиками, державы запада, за исключением Франции, уже конкурировали друг с другом, стре­мясь заключить с большевиками всякие соглашения, получить в первую очередь концессии, сырье, золото и. т. д. Военных операций большевики не предпринимали. Что же касается западного фронта, то все надежды, возлагаемые на этот фронт, ока­зались эфемерными.
Ликвидировав южно-русскую армию, большевики с необы­чайной быстротой набросились на западный фронт. Главный свой удар они направили на петлюровские украинские части под командой генерала Омельянович-Павленко, действовавшие совместно с «армией» генерала Пермикина. Эта последняя «армия», как я упоминал уже, подчинялась Б. Савинкову и «Русскому По­литическому Комитету» в Варшаве. Савинков заключил соглашение с Петлюрой на основе признания государственной незави­симости украинской народной республики. Но соглашение это не спасло украинцев от разоружения и интернирования на польской территории. То же самое произошло в конце ноября и с частями генерала Пермикина. То же самое произошло и с частями Балаховича.
С Дальнего Востока в это время поступили сведения о ликвидации антибольшевистских сил, возглавляемых атаманом Се­меновым.
Сопротивление белых было окончательно сломлено, и са­ми они оказались выброшенными за границу.
Участь последняя стана белых на берегах Босфора была предрешена.
Наступал период длительной ликвидации остатков Вооружен­ных Сил Юга России.





Tags: Белые, Врангель, Гражданская война, Казаки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments