Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

А. С. Панкратов о голоде 1911-1912 гг. Часть XIV

Из книги А. С. Панкратова «Без хлеба».

Тургайский и уральский губернаторы рано начали говорить:
— Мы предотвратили голод... Мы вовремя пришли на помощь. Теперь в наших областях нет голодающих...
Но пусть общество не думает, что речь идет о «вверенных им областях». Нет — только о переселенцах.
Киргизов же помощь не коснулась.
— Почему так? — спрашиваю одного чиновника. Ведь губернаторы здесь не специально переселенческие?
— Конечно... Но кредиты разные.
Важная штука эта разность кредитов. Из-за нее можно умереть с голода. В одном поселке мне рассказывали:
— Приходят к нам в столовую киргизы из соседних аулов. Тощие, худые, голодные, оборванные. Просят: «Корми, умираем!» Я спрашиваю переселенческого чиновника: «Можно?» А он: «Ни под каким видом! Столовая содержится на переселенческие кредиты. Как же можно кормить киргизов?»
Существуют ли кредиты киргизские, сказать трудно. Известно только, что существует голод киргизский. Знаю я и то, что до 1-го января голодающим киргизам Уральской области не было выдано ни одной копейки денег и ни одного фунта муки. Так мне говорили сами киргизы, когда я посещал их аулы. Не было, конечно, у них и общественных работ. Продовольственный хлеб везли мимо их аулов к переселенцам. Киргизы только щелкали зубами...
[Читать далее]В Актюбинске в конце декабря мне передавали:
— Кажется, и киргизам дадут!
Будто бы составляют продовольственные списки.
Списки эти будут проверяться. Затем будут «возбуждены ходатайства». И, наконец (к 1-му февраля-марта-апреля?), будет выдано... из собранного с киргизов же специального капитала.
В Уральской степи мне говорили киргизы:
— Просили, просили... Не дают.
— Кого же вы просили?
— Своих аульного и волостного управителей.
Выше киргизы не идут. Русской кокарды они боятся, как огня...
Я прошелся по избам аула. Голая, неприкрытая бедность. Такая же, как у переселенцев.
Мне еще в поселках передавали:
— Киргизы обычно по миру не ходят. Но ныне их туча просит Христа-ради. Видно, голод.
Киргизы живут отдельною, своею жизнью. Никто из русских не знает, что творится в их аулах. И не хочет знать. Только догадывается по тем или другим признакам.
Один мануфактурный приказчик рассказывал мне:
— Поехал я весной года два тому назад с товаром в степь. Подъезжаю к аулу. Заглядываю в кибитку — мертвые лежать. В другую — без памяти валяются, умирают... В третьей — то же. Много, знать, их погибло....
Говорит равнодушно, как о сусликах.
Киргизы в степи голодают и умирают совершенно без помощи. И никто не старается прийти к ним на помощь:
— Зачем? Киргиз — не переселенец.
Асан рассказал мне о нынешнем годе:
— Пропадаем... Последний скот режем... Киргиз сеет только просо. Оно ныне не родилось.
Ест он просо с чаем. Обходится без хлеба, но без махана жить не может. Нет махана, — значит, голод. А махана становится все меньше и меньше. Степь сокращается, скотоводство падает.
Киргиз с 10-ю головами скота — нищий. С 5-ю он — «самый тощий человек». По аулам я сам видел семьи с одной лошадью и одной козой.
— Как же будете жить, — спрашиваю, — когда скотину порежете?
— И теперь уже у богатых занимаем.
Богатые дают, но «три цены кладут». Корова стоит 30 руб., они отдают ее в долг за 60 руб. Выбирают долг просом, отработкой, лугами...
— По горло сидим в долгу у богачей.
Нищих, конечно, масса.
Помощь здесь так же неотложна, как и у переселенцев. Даже более.
Появление «российского» крестьянина в Киргизской степи обязано праву захвата.
Отнимают степь у киргизов и отдают «культуртрегеру»-переселенцу.
Вопрос этот старый. Но сейчас, во время голода, мимо него, как мимо совести, не проедешь, не задевши.
Формально захвата нет. У нас все «по закону».
Приходят топографы и нарезают самые лучше куски Киргизской земли. Отмежевывают их и говорят:
— Это для переселенца.
Но на этой земле века живут киргизы. Их стада здесь кормятся со времен Чингисхана.
— Прогнать!
Конечно, «соблюдая закон».
К землянкам подходит «согласительная комиссия» и «предлагает»:
— Уходите отсюда! А за землянки мы вам заплатим.
— Все равно возьмут, — думает киргиз. — Сколько заплатите?
— Сколько стоит?
— 100 рублей.
На самом деле, землянка стоит 80 рублей.
Не торгуясь, дают киргизу сто. Он гонит свое стадо в глубь степи и думает:
— Здорово я их надул!
А иногда и этого миража не было. Асан мне рассказывал:
— Нам за землянки не заплатили. Просто прогнали.
Должно быть, заплатили, но аульный старшина взял себе.
Так шли годы. Переселенческое движение поощрялось и потому развивалось. Киргизы же всячески стеснялись. Киргизские бунты против отнятия земли оканчивались для киргизов очень печально... Степь для них все сокращалась и сокращалась. Стало уже негде пасти скот. Лучшую землю отдали переселенцу, солонец и песок оставили за ненадобностью киргизу.
— Живи!
Сейчас киргизы просят:
— Сравняйте нас с переселенцами! Нарежьте по 15-ти десятин на душу!
В этой просьбе увидали «торжество культуры». Переселенческое управление приписало эту «победу» себе. В действительности дело обстоит иначе.
— Если нарежут и дадут, то хоть не выгонят, — думают киргизы. — Лучше осесть, чем умереть со скотом на тысячах десятин собственного солонца!
Есть и другое побуждение. Неделенная степь выгодна только богатым киргизам — они пасут на ней где угодно свои табуны. При нарезке и укреплении бедные могли бы отдавать богатым свои десятины на выпас.
Но дело не в мотивах. Просьба киргизов поставила в тупик:
— Что же мы им нарежем? Солонец?
Все удобные земли уже отданы переселенцам.
— Прямо совестно нарезать, — говорят топографы.
Дошло дело до того, что каждый год, с наступлением зимы, киргизы приходят к переселенцам и умоляют:
— Дайте свою степь на выпас!
Переселенец думает, выгодно это ему или нет.
Степь все равно пустая, особенно зимой. Из 9,000 десятин под запашкой от силы 100. Но переселенец думает о другом:
— Взять ли ему с киргиза за выпас или загонять его лошадей и требовать за потраву? Что выгоднее?
Часто он находит, что выгоднее степь не сдавать.
И не ошибается. Голодные киргизские лошади, ища под снегом корма, разбредаются по степи и переходят межу. Тут их поджидают «культуртрегеры». Иногда переселенцы сами загоняют киргизский скот на свою землю. Иногда ведут его домой прямо с Киргизской степи.
Это единственный «кустарный» промысел хохлов.
— На сколько нынешний год загнали, — спрашиваю я по поселкам.
— На пятьсот.
Значит, на тысячу. Совестно ведь признаться.
Киргизы, конечно, платят тою же монетою. Крадут лошадей у хохлов. Отношения между ними милые. Переселенец говорит:
— Киргиз — вор!
А киргиз:
— Хохол — разбойник! Пришел и ограбил.
Кстати, кроме системы загона лошадей, переселенец привил киргизу и другие блага культуры. Именно, сифилис и алкоголизм.
Таким путем родная мать-степь стала для киргиза мачехой. Только богатый может снять у переселенца землю на выпас. Бедный пускает лошадь на свой солонец. К весне она становится похожей на скелет. А если весна поздняя, то дохнет. С ней где-то там, в необозримой, пустой степи, умирает нередко (а, может быть, и часто, — кто знает?) киргиз.
Один здешний абориген мне говорил:
— Киргизы вымирают.
Неудивительно. Трудно им бороться с «системами»...

Я еду Бугурусланским уездом. Теми селениями, которые посетил в ноябре прошлого года. Тогда здесь стоял ужас перед завтрашним «последним» днем. Люди метались, кричали, умоляли:
— Помогите!
Крик нашел отклик. В январе, феврале и марте была выдана продовольственная ссуда. Много было частных пожертвований. Пришло на помощь земство. Кое-где поддержал «Красный Крест».
Теперь, в апреле месяце, крика нет. Все тихо. Осталось угрюмое, вялое настроение, как результат физической истощенности и подавленного нравственного состояния.
Помощь только не давала умирать с голода. Разорения же не предотвратила. Пришла она поздно — в декабре—январе. К этому времени мужик уже был разорен — с июля до декабря надо было кормиться, и он успел за это время продать много земли и скота.
Помощь выражалась в кормлении людей, на устой же крестьянского хозяйства — скот — обращали мало внимания. О том скоте, который остался до весны, мужики говорят:
— Чудом прожил.
Вот село Радовка.
Здесь 180 домов. Из них приблизительно 40 без лошадей. Скот частью продан и проеден, частью пал:
— Не успели татарам продать...
Падежа «от глада», — как выражаются радовцы, — здесь нельзя учесть.
— Как только лошадь начнет шататься, ослабнет, — сейчас ее татаришкам за трешницу... Те нож в горло, и делу конец...
Но в нескольких семьях не успели обратиться к помощи татар. Скотина пала «от глада».
Одна беда ведет за собой другую.
— Болезнь какая-то напала на лошадей, тоже, знать, от глада. А потом повальное воспаление легких на коровах. Многие лишились своих кормилиц.
Что представляют собой оставшиеся от голодной зимы лошади?
Тени какие-то. Впалые бока, безобразно торчащий костяк крупа. На многих лошадях нет волос.
— Отчего это? — удивляюсь я.
— Всегда в голодные года так бывает. На изморенных вошь нападает, — точит волос...
Поля под яровые здесь пашут осенью. Это избавляет истощенных за зиму лошадей от непосильной работы.
— Пахать на них нельзя сейчас, — в один голос говорят крестьяне. — Сдохнут или с места не сдвинутся.
Но бороновать приходится теперь. Я наблюдал: пройдет лошаденка по борозде шага три и остановится, отдыхает, потом соберется с силами, опять двинется шага на три. Мужик уж не понукает, не кричит.
— Даем отдышаться, — говорили мне крестьяне.
Оттого сев длинный, тянется неделю и больше.
И это не только у бедняков, но и у многих «богачей», у которых остались 3—4 лошади.
— Все мы кормим одним и тем же.
— Чем?
— Соломой с крыш.
Разбирают «рыги», амбары.
Солома на крышах трехгодовая, вся черная, истлела. Нарубят этой черной мякины, соберут на одонье земляной пыли, предполагая, что в ней есть и хлебные зерна, и дают лошади. Во многих домах от своих «кормовых» горсточку муки уделяют скоту.
— От ребят берем, — жалко скотину.
Так кормили лошадей всю зиму. Так кормят сейчас.
В Радовке большой процент «освободившихся от земли». Домов 25—30 остались «на свободе». Часть обезземеленных отправилась в Сибирь, но другая часть «проела» наделы окончательно и должна будет перейти в батраки, если не пойдет нищенствовать.
В с. Сарай-Гире один древний старик-инвалид говорил мне:
— Лежу я на печи, делать мне нечего, считаю нищих. Сегодня до обеда 30 человек приходило...
Я интересовался вопросом обсеменения. Оказывается, на посев яровых дали и, главное, в свое время, но не в полном размере. Так что мужику пришлось стать перед вопросом:
— Десятину-две я посею, а с остальной землей что стану делать? Неужели бросить пустой?
Жизнь выработала свои практические пути. Из остальной земли крестьянин «продает» (т.-е. сдает в аренду) десятины две и на полученные деньги засевает еще десятину-другую. Аренда паханной с осени земли весной поднялась до 12—15 руб.
Сеяли по недостатку семян не так густо, как в нормальные годы.
— А как сеялись те, у которых не осталось лошадей?
— Кое-как. Отрабатывали или договаривались отработать за бороньбу, отдавали часть будущего урожая...
Переезжаю в с. Матвеевку.
Картина еще мрачнее, хотя село в общем богаче Радовки.
Село огромное, до 760 домов. Тут живут «купцы». Но рядом с «купцами» ютится крайняя беднота.
— Кормят в столовых? — спрашиваю.
— Нет. Была столовая, — закрыли. Теперь только человек 30 школьников кормят.
— Как же живут взрослые бедные?
— Все мы живем на одни кормовые, — на пуд в месяц на душу. Но кормовые что-то перестали выдавать...
Оказывается, продовольственную ссуду выдавали в январе, февраль и март. За апрель же не выдали. Я был в Матвеевке 26-го апреля — кормовых еще не было. Обычная задержка нерасторопного земского начальника. Но результаты этой нерасторопности очень печальны.
— Голодаем, — говорят крестьяне. — Выдали нам около 15-го апреля семенные, мы не знаем, что с ними делать: есть или сеять? Семья голодая, ни куска хлеба, — мартовские кормовые выдали около 15-го марта, успели уже все съесть — как тут быть? Семенные съешь — без урожая останешься. Не есть нельзя. Кормежка тем более требовалась большая: и для себя и для лошади, так как началась работа... Ну, конечно, ущербили из семенных, а оставшееся посеяли... Сейчас сидим без хлеба. Если кормовые не выдадут совсем — около нового хлеба помрем.
Нужда такова, что крестьянин потерял всякую самостоятельность и устойчивость. Живет, как чиновник: не выдаст казна жалованья 20-го числа — нужно ложиться и умирать.
Несчастное, приниженное положение…
На днях в Матвеевке произошел такой случай. Четыре женщины были пойманы в чужих ямах, где хранится картофель. Искали там:
— Не осталось ли от зимы картофеля?
Воровок схватили. Испугались они, плачут. Оказывается, из хороших семей матери. Мужья ушли куда-то на сторону. В доме крошки нет. Детей куча. Кормовых не выдают. Столовых нет.
— Бились, бились мы и пошли воровать... Стыдобушка...
Другая беда. Ветеринарным надзором запрещено продавать на базаре рогатый скот. Ходит повальное воспаление легких, — боятся распространения болезни.
— В шабрах у нас живет жененка, — говорили мне в одном доме. — Мужа у ней нет, детей пятеро, голод — крохи нет, корову продать не велят... Из сил она выбилась, на стену полезла, кричит, воет... Пришла фельдшерица — головной тиф, сказала... От горя, знать!
В Матвеевке до 100 домов безлошадных. Все «на стену лезут». Общественных работ там нет.
В этом углу Бугурусланского уезда весной нигде не начинались работы. А крестьяне очень рассчитывали на них.
В соседнем селе Старом Якупове также еще не получена апрельская продовольственная ссуда. Народ бедствует. Земство кормит только около ста больных и «тощих».
— А нас, поди, тысяча людей в деревне поспеет, — говорят татары.
Там не выветрилась еще  цинга, и сейчас до 30-ти человек «подозрительных» на земском корму.
В с. С.-Якупове 170 дворов, из них до 50-ти обезлошадели.
В мордовских Зерыклах также разорение — на 271 дома 75 безлошадных.
Я ехал дальше и дальше. Везде одна и та же картина страшного разгрома, полного крушения крестьянского хозяйства....
— Если будет ныне урожай, поправитесь? — спрашиваю.
— Трудно. Нужен ряд урожаев. Нынешний урожай, если он будет, пойдет на уплату долгов, недоимок, податей. Да и то всего не уплатишь...






Tags: Голод, Крестьяне, Рокомпот, Россия, Хохлы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments