Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Category:

А. С. Панкратов о голоде 1911-1912 гг. Часть XV

Из книги А. С. Панкратова «Без хлеба».

Белебеевский уезд.
Троицкий поселок. Это в пределах несчастного киргизмиакинского медицинского участка.
«Гнилой угол», — называют этот участок.
Сидят в поселке хохлы Киевской губернии. Купили они у крестьянского банка землю, построились и теперь ждут... всего скверного.
Мы с эпидемическим врачом, М. В. Курбатовым, заехали сюда «по пути».
— Тут трое  цинготных, — говорит врач.
Изба Терещенко. У него «баба» в цинге. Кроме вспухших, кровоточащих и источающих дурной запах десен, огромные сине-багровые кровоподтеки на ногах. Вид страшный.
Это — результаты длительного недоедания.
Вся семья истощенная.
— На старине, небось, этой болезни не знали?— спрашиваю хохла.
Старина для них — Киевская губерния.
— Отроду не видывали, хоть и в нищете жили...
Тут для «столыпинских помещиков» выдалась «не жизнь, а каторга».
— Что толку, что земли много? — говорил один хохол. — Лежит она пустая...
[Читать далее]Семенных дали всего на две десятины. А озимых здешние хохлы сеяли или по полдесятине — семян им не давали — или совсем не сеяли.
— На следующий год у нас и при урожае будет голод…
Нужно принять во внимание, что если будет урожай, то вот какие нужды должен «исправить» мужик: купить скот и одежду («обносился»), заплатить мирские сборы, долг крестьянскому банку, возвратить продовольственную и семенную ссуды...
— Как же вы заплатите?
— В том-то и дело, что не из чего будет платить. Что соберешь с двух десятин?
— Может быть, паханную землю сдаете в аренду?
— Сдаем — никто не берет. Ни у кого семян нет. Вон татары дошли до того, что сотенную десятину паханную сдают за 4 руб., а непаханную за руб., но также никто не берет.
Положение, действительно, критическое. Будь урожай из урожаев, кругом все-таки будет пустыня. Может быть, только одна треть полей засеяна, а остальные две трети земли лежать пустыми.
Голод при урожае — оригинальное русское явление.
У Терещенко вместо избы землянка.
Хохол этот — пародия на «настоящего» киевского Терещенко...
Только крыша у его избы стоит над землей, а все остальное закопано глубоко в земле.
— Хата сухая, — говорить несчастный «помещик», владеющий 20-ю десятинами прекрасной земли.
Какое уж там сухая!..
Позвали нас в другую избу. Опять  цинга, такая же страшная, как у Терещенки.
— Это уже новая, незарегистрированная, — сказал врач.
В третьей семье тоже цинга. Девятнадцатилетний Пичкур умирает от злейшего туберкулеза. Безжалостная судьба наградила его и цингой. Получилось нечто ужасное...
Цинга и в третьей, и в четвертой, и в пятой избах.
— Это уже не три случая, — говорю врачу.
Насчитали 8  цинготных. Маленький (23 дома) хохлацкий поселок разлагается.
— Не успеваем регистрировать, — говорить врач. — На следующей неделе тут будут уже десятки больных.
Страшная гостья явилась в «гнилой угол» только весной.
Всю зиму, с октября, киргизмиакинский участок горел огнем тифа. Было до 500 случаев. В некоторых деревнях я еще в ноябре видел целые тифозные семьи. Лежали все — от отца до грудного ребенка. Если принесут соседи напиться — хорошо, а позабудут зайти — больные горят и стонут от страшного жара... Доползет кто-нибудь до двери, покличет — придут...
Две таких беспомощных семьи я видел в татарской деревне Анясеве.
В марте тиф пошел на убыль. Теперь его осталось 200 случаев. Но вдруг, как-то сразу, открылась  цинга.
Было «водополье». Нельзя было проехать ни на санях, ни на телеге. Медицинский персонал немного задержался в своих штаб-квартирах. А когда спала вода, и стало можно ездить, в избах голодающих крестьян сидела уже  цинга. Как будто ее кто-то принес с полой водой.
В регистрационные списки болезнь сразу попала в огромном количестве. Теперь она поражающе быстро растет. Я застал ее на цифре 450, но после меня она вылилась за 500 и неудержимо шла вверх.
Сколько ускользающих от регистрации? С  цингой, не так резко обозначившейся?
Эпидемия ширится, волной разливается. Нет сил ее сократить. Наступили холода, спряталось солнце, это увеличивает рост  цинги.
Страшную гостью радушно встретили ее «предтечи» и помощники: тиф, туберкулез, сифилис, а главное — голод, который за год так истощил организм крестьянина, что цинга в нем одном находит свою почву.
— И какой голод!
Русский... С продовольственными ссудами и столовыми...
Что было бы, если бы не было даже этой жалкой помощи?
— Получили кормовые? — спросил я хохла.
— Получили, только...
— Что?
— Впроголодь с ними сидели... Сам посуди: нас пять душ, давали нам два с половиной пуда муки в месяц. Разве это помощь?
Кроме муки, у них ничего нет. Ни овощей, ни молока. Хлеб ныне, хлеб завтра, хлеб целый год.
Такая продовольственная помощь нисколько не гарантировала поселок от  цинги. Не могла, конечно, она и предотвратить совершенное разорение.
— Многие совсем обезлошадели...
Распродавали все зимой, распродают, если у кого что осталось, и теперь.
— Как же вы бороновали? — спрашиваю.
— У кого нет лошадей, занимали их у тех, кто их сохранил. День стоит 1 р. В два дня бороновали одну десятину.
— Так мало?
— Лошади не идут. Три-четыре раза в день выпрягали. Горе, а не работа.
Конечно, плату за аренду лошади собственник ее получит из будущего урожая...
Лошадей восемь околело от голода. Оставшиеся бродят, как тени. Вот-вот упадут. Каждый день хохлы с ужасом заглядывают в хлев — не лежит ли уж там труп?
В киргизмиакинском участке раздавали в ссуду лошадей.
— Сколько вам дали? — спрашиваю хохла.
— Ни одной.
Троицкий поселок обошли помощью:
— У них земли много.
— Что в ней толку, в земле-то? — слышу я горечь хохла. — Долгу на ней банку больше, чем колосьев! Продать нельзя, в аренду никто не берет...
Деревня Анясово.
Огромная и вся насквозь пропитанная бациллами всевозможных болезней...
Вот подряд три дома Хадайназаровых.
У Рахматуллы вся семья в цинге. Трое лежат, не встают. У самого старика-хозяина почернела нога; она пузырится и имеет страшный вид.
Сын на ногах, но с пораженными, кровоточащими деснами. Ему бы лежать, а он ушел в поле бороновать. Больше некому. Дочь тоже на ногах, хотя и с кровоподтеками. Она прислуживает отцу, матери и брату, которые лежать недвижимо. Ходит «через силу» за водой, топит печь.
В семье Абдуллы Хадайназарова в  цинге трое: отец, мать и дочь.
У отца сильный отек ног. Он, видимо, очень страдает. Тусклый взгляд, пот на лбу, стоны. Врач осмотрел его, поставил градусник и сказал:
— Кроме  цинги, у него еще и тиф...
Это сочетание частое. Тиф истощает организм, и на ослабленного человека набрасывается  цинга.
В таких случаях положение врача тяжелое. При тифе нет аппетита. А цинготному надо есть. Зелень и надо есть, и нельзя.
У третьего Хадайназарова тоже  цинга...
Мы вышли из избы. Татарка, с ребенком на руках, чистым русским языком зовет:
— К нам зайдите!
— Зингля? Мы только эту болезнь ищем, предупреждает врач М. В. Курбатов.
«Зинглей» татары зовут  цингу.
— Да, — отвечает татарка.
Входим. Чистая, жарко натопленная изба. С нар поднимается худой, бледный человек, в белом пиджаке с солдатским Георгием и медалью.
— Цинга? — спрашивает врач.
— Нет.
Глаза молящие. Извиняется, что обманул. Очень уж хочется испробовать все средства, чтобы поправиться.
— Тут болит, — показывает на грудь и спешит раздеваться.
Врач ослушивает.
— Хотите? — предлагает он мне трубку.
Прислушиваюсь к работе хилого организма. Сильные хрипы во всей груди. Яркий туберкулез.
— Приговоренный, — говорят глаза врача.
Больной просит лекарства. Врач садится писать никому не нужный рецепт. А я спрашиваю Ахмета:
— За какое дело получил Георгия?
Под Мукденом имел три раны... Попал в плен. Год пробыл у японцев...
— Плохо живете?
— Питаюсь кое-как. Брат кормить.
Мы переходили из избы в избу, с содроганием осматривая длинную, затерявшуюся вдали галерею мучеников. И, казалось нам, не было конца человеческому страданию...
Вот из лохмотьев поднимается испитое лицо женщины с страшной цингой. А рядом с ней грудной ребенок, на которого нельзя без ужаса смотреть. На нем «живого» места нет. Вместо кожи оспенная маска...
Другая женщина с растрепанными волосами, похожа на идиотку. Со скрюченными ногами и горбом. Вся высохшая. Кричит и стонет. При каждом ее крике плачет сын ее, ребенок лет пяти...
Масса брюшного тифа.
И целое море цинги самой тяжелой формы.
Много новых случаев, еще не зарегистрированных.
—  Цинга только начинается, — говорит врач.
В голодовку 1906 г. эта болезнь исчезла только в середине июня и была так тяжела, что имела несколько смертельных исходов.
— Бороться нам трудно, — говорит врач, — мы хотели расширить столовые, открыть их в новых селениях. Запросили губернское земство, но получили ответ:
— Нельзя. Расширение возможно только на счет сокращения в существующих столовых.
Видимо, иссякли средства. В губернском земстве собраны были частные пожертвования, капиталы общеземской организации, вольно-экономического общества и т. п.
Но общество забыло о голоде. В далекой Англии собирают деньги на наших голодающих, а у нас голод уже не привлекает общественного внимания: для многих голода уже нет.
— Рано отвернулись, — говорит врач. — В нашем районе только теперь начинается страшная расплата за недоедание...
Существующая форма борьбы оказалась недостаточной.
— Мы даем на дом фунт ситного, ковш похлебки, чай, сахар, лимон.
Но эту порцию ест не один цинготный, а вся семья. Цинготному попадает мало.
— Нужны, — говорю, — цинготные больнички, изоляция и усиленное питание.
— У нас нет на это ни средств, ни людей, — отвечает врач.
Тут сидит отряд «Красного Креста». У него больше средств, привезены  цинготные больнички.
Но средства свои он тратит также путем выдачи порций на дом.
В одной избе я встретил татарина с тяжелой  цингой. Смотрю, у крыльца его избы развевается флаг «Красного Креста».
— Ты кто же? — спрашиваю больного.
— Столовщик.
Если сам содержатель столовой «Красного Креста» заболел результатами недоедания, то нельзя удивляться, что  цингой болеют получающие порции на дом.
Больнички «Красный Крест» не развертывает. Не считает нужным.
Врач отряда, Д., оказался странным человеком. Приехал шумно, с предписанием от властей и потребовал от организации губернского земства и частных:
— Передвинетесь куда-нибудь, а я сяду на ваше место!
— Как? Со складами, столовыми? Какой смысл? Мы здесь с ноября, а вы приехали в феврале?!
— Знать ничего не знаю. У меня предписание сесть в Киргизмияках.
— Но киргизмиякский участок велик. Ступайте в такие-то села, там никого нет, а помощь нужна...
Но убедить странного врача было нельзя. Он начал открывать столовые там, где уже были открыты они губернским земством, московским обществом грамотности и т. п. Когда эпидемический врач поехал открывать столовую в дер. Ушакбаш, г. Д. погнался за ним и заявил:
— Я не позволю вам открывать...
Работа стала тормозиться...
На дороге дела стоят и некоторые земств начальники.
Чтобы остановить цингу, надо усиленно питать. Совсем иначе, видимо, думают земские. Они уменьшают «кормовые» тем семьям, в которых цинготные получают свои порции.
Явная, жестокая несообразность!..
Земские просили сообщить им фамилии лиц, получающих порции. Врачи отказались дать списки.
Тогда земские подослали своих людей разузнать об интересующем их вопросе... Приходилось прямо скрывать списки.
Были дела и похуже.
Одному земскому начальнику какой-то жертвователь прислал 200 пудов крупчатки:
— Раздайте голодающим своего участка!..
Но земский муку не принял:
— У меня дела по горло. Буду я путаться с частной помощью!
Мука пошла обратно.
— Вы бы хоть телеграфировали жертвователю, чтобы он дал адрес на санитарное попечительство, говорили земскому начальнику. — Ведь вы—член попечительства?
— Не хотел расходоваться на телеграмму.
Что будешь делать с таким «руководителем деревенской жизни»?                  
В Анясеве 19 столовых. Кормится в них до 1,000 человек. И все-таки  цинга растет и ширится.
Слишком велика нужда.
Разорение полное.
Безлошадных 153 дома.
Посев нынешнего года ничтожный.
— Одну треть посеяли, — говорили мне татары.
— Кто сеял шесть, теперь сеет полторы-две десятины.
Семенная ссуда незначительная.
В аренду землю сдать некому. Отдают за бесценок. Но семян ни у кого нет, поэтому никто не берет.
Огромная площадь земли остается без ярового сева.
— Голод опять будет, — предсказывают татары.
Этот год был так тяжел, что они перестали надеяться на урожай.
— И я как-то мало надеюсь, — говорил мне один врач. — Как бы не пришлось, окончив одну продовольственную кампанию, начать сейчас же вторую...






Tags: Голод, Крестьяне, Рокомпот, Россия
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments