Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Category:

Григорий Раковский о белых. Часть XIX: Накануне ликвидации (начало)

Из книги Григория Раковского «Конец белых».

С самого начала эвакуации Крымской армии между союз­ными государствами начались усиленные переговоры о судьбе войск генерала Врангеля. Так или иначе, но вопрос о размеще­нии армии был разрешен, и теперь ребром стал вопрос о дальнейшей утилизации Вооруженных Сил Юга России.
Русские общественные и политические круги из стана белых поддерживавшие армии и Врангеля, продолжали стоять на той точке зрения, что Антанта в скором времени лицом к лицу столкнется с «красной опасностью», что борьба с большевиз­мом начнется теперь в мировом масштабе, и что тогда Вран­гель со своими войсками займет один из участков на фронте. Возможно, — что в самой России обстановка изменится, и тогда не исключена и десантная операция.
Врангель решил бороться, что называется, до конца.
- Если нам удастся сохранить армию еще два-три месяца, говорил он в беседе со мной 10 февраля, — то, несмотря на все попытки некоторых из держав запада, настаивающих на уничтожении армии, — мы выйдем тогда из безвыходного, казалось бы, положения. Я не сомневаюсь, что в самом бли­жайшем времени Европа станет во весь рост лицом к лицу с большевистской опасностью и сама тогда оценит значение се­мидесятитысячной армии, воодушевленной желанием возобновить борьбу. При тех затруднениях, которые связаны с производ­ством мобилизации утомленных войной западно-европейских на­родов, Европа вынуждена будет прибегнуть к моей армии.
[Читать далее]В силу этих соображений представители командования упо­требляют все меры, чтобы воспрепятствовать превращению во­еннослужащих в гражданских беженцев. Эта точка зрения встречает резкое противодействие французов, которые, помимо всяких других соображений, желают возможно скорее прекра­тить свои расходы на содержание лагерей, применяя радикальные меры к расселению эвакуированных. Еще 14 января ко­мандир оккупационного корпуса в Константинополе генерал Шарпи отдает французским комендантам лагерей секретный приказ, в котором указывает, что «одной из главнейших задач в настоящее время является возможно скорейшая эвакуация на постоянное место жительства русских беженцев, как граждан­ских, так и военных, которые пожелали бы вернуться на роди­ну или на какое либо постоянное место жительства».
Рекомендуя ряд мероприятий к расселению эвакуируемых (отправление на родину украинцев, латышей, эстонцев и др., от­правление желающих в Советскую Россию, содействие к расселению в Балканские страны), Шарпи пишет:
Существует опасение, что при применении вышеупомя­нутых мep придется встретиться с тем положением, что Рус­ское Командование могло бы до сих пор все же желать не про­изводить демобилизации армии, каковая мысль могла бы побу­дить Русское Командование задерживать в рядах армии путем убеждений, интриг, и даже путем насилия лиц чисто русского происхождения или других национальностей, желающих покинуть армию в целях направления на постоянное место жительства. С этой точки зрения надлежит считаться лишь в той мере, чтобы резко ей не противиться. Действительно, необходимо, чтобы Русское Командование сохранило известный авторитет для того, чтобы помочь нам поддерживать порядок и дисципли­ну, но при условии, конечно, чтобы этот авторитет не препят­ствовал нам при расселении беженцев.
В начале февраля французские военные власти без всяких предварительных переговоров с генералом Врангелем объявили в лагерях, что желающие могут записываться в особый список, а они затем будут отправлены на родину, в Советскую Россию. Главное командование и атаманы приняли самые энергичные меры к тому, чтобы парализовать это распоряжение, тем бо­лее, что в Россию выразило желание ехать весьма большое ко­личество лиц.
Достаточно сказать, что, как мне рассказывал Богаевский, на одном Лемносе записалось свыше четырех тысяч кубанцев и около трех тысяч донцов.
Генералы Говоров и Фостиков энергично отговаривали своих донцов и кубанцев от возвращения в Россию, доказывая, что там они очутятся в ужаснейшем положении.
В десятых числах февраля на Лемнос из Константинополя прибыли атаманы Дона, Кубани и Терека и представитель Вран­геля генерал Артифексов.
- Все мы, — рассказывал мне донской атаман, — самым решительным образом восстали против этой записи. В своих речах мы указали, что на родине их ждет ужасная жизнь, что большевики немедленно мобилизуют казаков, поставят их в строй и направят на польский или на кавказский фронты…
Как бы то ни было, а в конечном итоге на турецкий паро­ход «Решид-Паша» из разных лагерей было собрано францу­зами до трех с половиной тысяч беженцев и строевых казаков, которые решили возвратиться домой. Без всяких предваритель­ных переговоров с большевиками, без всяких гарантий непри­косновенности реэвакуируемые были отправлены в Новороссийск и там переданы в руки большевикам. Вместе с ними было отправлено и немало врангелевских контрразведчиков…
Долго не возвращался «Решид-Паша». В лагерях энергично боролись с реэвакуационным настроением, подвергая всяким репрессиям «неблагонадежных». Их выселяли из палаток, ставили в худшие условия питания, подвергали своего рода остракизму и даже создавали из них своеобразные дисциплинарные ба­тальоны.
Особенно тяжело приходилось «неблагонадежным» на Гал­липоли.
Вот что пишет по поводу образования такого батальона в своем официальном докладе один из уполномоченных глав­ного комитета Всероссийского Земского Союза в Константино­поле:
- ...Из всех частей на Галлиполи были составлены ко­манды и погружены на пароход «Артемида». Нагрузилось свыше 1200 человек. Среди них в большинстве были или категорийные (т. е. больные или раненые) или те, кто подходил под понятие «нежелательный элемент». Были также женщины и дети. Главным мотивом у них было желание отделаться тем или иным путем от военной жизни и сделаться гражданскими ли­цами. Путешествие оказалось неудачным. В Константинополе французское командование не разрешило разгрузиться, и паро­ход был возвращен в Галлиполи, где опять-таки французское командование приказало разгрузиться и сформировать новый лагерь в пределах военных лагерей. Генерал Витковский, вре­менно командовавший вместо Кутепова галлиполийскими частя­ми, издал приказ, по которому генералу Кочкину (бывшему ко­мандиру дисциплинарного батальона) вменялось в обязанность, «назначив себе в помощь двадцать энергичных кавалерийских офицеров», разбить на территории военных лагерей новый ла­герь и всех беженцев свести в сводно-беженский баталь­он, установив в этом батальоне строжайшую военную дисци­плину...
Беженские батальоны отличались от воинских частей только тем, что беженцев лишали всякой выдачи обмундирования, де­нег и т. д. В батальонах больных и искалеченных людей за­ставляли заниматься изучением военной мудрости, подвергали их всевозможным гонениям, насмешкам и придиркам. Понятно, что, зная о таком положении в беженских батальонах, боль­шинство предпочитало оставаться в воинских частях, не воз­буждая вопроса о своем переходе на положение беженцев и выжидая времени и случая...
В сущности армии, как таковой, уже не было. От армии остались одни развалины. Массы людей, механически соединен­ных друг с другом и поставленных в невозможность распыления, сохраняли еще внешнюю военную организацию, отдавали честь, парадировали. Но эти люди уже прониклись мыслью, что им нечего больше делать, что надо уходить и устраиваться, жить самостоятельно.
Терпение людей истощалось. И это понятно, ибо в лагерях царил каторжный режим, военно-полевые суды, установленные приказами Врангеля, расстрелы, произвол и бесправие.
Ужасы рассказывали те, кто на собственном опыте испы­тал прелести этого режима, побывал в военных тюрьмах, устро­енных в трюмах кораблей, кто пытался бежать на волю и был задержан.
Кормили плохо. Интенданты и штабы воровали буквально на глазах. На каждом шагу приходилось наталкиваться на факты вопиющих издевательств не только над солдатами, но и над офицерами. Чувствовали себя хорошо в лагерях лишь профес­сиональные кондотьеры, которые отсиживались в ожидании оче­редной авантюры. Остальные неудержимо тянулись на волю, но... на воле ожидала голодная смерть. К тому же, чтобы выбраться из лагерей, пройти через кордоны иностранной жандармерии, врангелевской охраны, куда вербовались юнкера, по­ставленные в xopoшиe условия жизни, нужно было все поста­вить на карту.
И все же, не только с Чаталджи и Галлиполи, но даже с острова Лемноса, преодолевая невероятные трудности, уходили казаки, уходили солдаты, уходили офицеры...
А ставка, выразительница ее мнении газета Бурцева «Об­щее Дело» и организации вроде «Константинопольского Пар­ламентского Комитета» не уставая твердили о необходимости сохранения «Русской Армии» — «одушевленной великой идеей и с беззаветным восторгом по одному мановению своего обожаемого вождя генерала Врангеля готовой возобновить борьбу с большевиками».
Правда, были и среди константинопольских деятелей люди, которые, по-видимому, искренно заблуждались и всецело под­падали под влияние специфической информации о состоянии изолированных в лагерях воинских частей, составленной во «вран­гелевских» тонах… Но в массе политическим и общественным деятелям из «Парламентского Комитета» и «Объединенного Политического Комитета», равно как, по-видимому, и членам редакции париж­ского «Общего Дела», были совершенно безразличны те политические и моральные настроения, мысли и чувства, которые переживали люди, входившие в состав армии Врангеля после крымской эвакуации.
Они, правда, этого особенно не скрывали. Когда мне при­ходилось беседовать на эту тему с представителями «Политиче­ского Объединенного Комитета» то члены «Пока» цинично за­являли:
- Вы говорите о настроении... Это совершенно не играет никакой роли. Сегодня одно настроение, завтра другое. Смотришь... солнышко пригреет, кормить станут лучше... обмундируют, ну и настроение изменится. Вспомните, что было после Новороссийска. А потом ничего... обтерпелось и... все как рукой сняло...
И конечно, тысячу раз права была редакция пражской газеты «Воля России», а затем и солидаризировавшаяся с ней, хотя и более сдержанная газета парижских к.-д. «учредиловцев» «Последние Новости» когда отказывалась поддерживать тех «нераз­борчивых сторонников диктатуры и какой угодно интервенции, для которых остатки врангелевской армии были просто пушеч­ным мясом, которое можно еще бросить в огонь гражданской войны, предпринять с ними очередную авантюру».
Неудивительно, что на берегах Босфора находила живейший отклик кампания, которую особенно энергично вели «Воля России» и «Последние Новости», добиваясь раскрепощения армии барона Врангеля и превращения всех бывших военнослужащих в гражданских лиц.
- Может ли быть дальше терпимо это вопиющее нарушение элементарнейших прав русских граждан? — спрашивала, например, «Воля России». По какому праву и во имя чего мо­жет генерал Врангель распоряжаться судьбами и жизнью тех, кто вынужден был оставить Россию) и оказался за ее пределами в положении простых беженцев?
Все это, однако, не оказывало никакого действия на ставку и тех, кто ее поддерживал.
Врангель не допускает даже и мысли о расформировании армии. Муссируя всячески среди своих подчиненных и в лаге­рях ту мысль, что союзники, и Франция, в частности, стоят на аналогичной точке зрения, ставка доходит до того, что в Кон­стантинополе в местной газете «Presse du Soir» печатает следующее уведомление «От Штаба Главнокомандующего Русской Армией»:
- 11 января получено сообщение из Парижа о том, что Палата Депутатов вотировала закон об ассигновали французским правительством 100 миллионов франков на содержание рус­ских беженцев из Крыма, в том числе и Русской Армии, что вместе с взятым французскими властями с прибывших из Крыма пароходов грузом, а также с представленным в распо­ряжение французского правительства «еn gage» тоннажем обеспечивает содержание армии и беженцев более чем на полгода.
На русских беженцев было действительно ассигновано сто миллионов франков. Об армии же, как таковой, не было и речи.
В действительности вопрос об армии разрешался в совер­шенно определенном смысле.
Не только Англия, давно вступившая на путь соглашения с большевиками, но и другие державы — все они сделали из крым­ской катастрофы совершенно определенный вывод, а именно, — что ставка на белых бита, что, как реальная и моральная сила, белые сброшены со счетов России. Эту точку зрения поддер­живали и социалистические течения на Западе, влиятельные рабочие партии.
Как бы то ни было, а Англия и Италия самым решитель­ным образом высказались за разоружение остатков армии и превращение ее воинских чинов в беженцев. Эта точка зрения не встретила серьезных возражений и со стороны Франции, представители которой пришли к совершенно определенному заключению, что все планы и проекты по поводу утилизации армии ни теперь, ни в ближайшем будущем нельзя осуществить.
Для нас нет армии Врангеля, — говорили уже после крымской катастрофы ответственные представители французского прави­тельства. Мы потеряли веру в антибольшевистские армии. Если армия не могла или не хотела защищать «прекрасно укреплен­ные позиции» на Перекопе, то как же вы хотите, чтобы мы поверили в возобновление нового успешного фронта при по­мощи той же армии.
Вопрос о судьбе воинских частей весьма осложнялся и тем, что общее положение на Балканах, в Турции и на берегах Босфора все время было необычайно острым и напряженным. Турция была оккупирована иностранными войсками. Хозяевами в Константинополе были французы, англичане, итальянцы, греки. Это привело к тому, что в Турции с момента прекращения войны разрасталось могучее националистическое движение, воз­главляемое Кемаль-Пашой. Базой турецким националистам явля­лось Анатолийское побережье. В Ангоре заседал турецкий пар­ламент. Султан и турецкое правительство в Константинополе фактически находились в плену у союзников. Все симпатии ту­рок, все их помыслы, стремились к Ангоре, к кемалистам. В сущности, сам султан и турецкое правительство в Константи­нополе сочувствовали движению Кемаль-паши. Усилия союзни­ков при помощи греческих войск подавить движение кемалистов не имели никаких результатов, кроме разраставшейся не­нависти турок к грекам и союзникам. Константинополь в мо­мент крымской катастрофы являлся пороховой бочкой, где от малейшей искры мог произойти грандиозный взрыв.
Появление многотысячной армии на берегах Босфора и та­кой же массы беженцев невероятно осложнило общее положение. Присутствие иностранных вооруженных сил вызывало у союз­ников самые серьезные опасения, тем более что при высадке с кораблей разоружение было произведено лишь частично: зна­чительное количество подлежащего сдаче оружия было всякими правдами и неправдами скрыто и осталось в распоряжении каза­ков и, в особенности, добровольцев. Такого рода опасения подкреплялись взаимной симпатией русских и турок и тем фактом, что, под влиянием невыносимо тяжелых условий жизни в лагерях, среди поставленных в безвыходное положение офицеров, сол­дат, казаков, наблюдалась определенная тяга к кемалистам. Вер­бовщики Кемаль-паши находили среди русских благодарный материал.
Эти соображения также заставляли французское правитель­ство непосредственно после крымской катастрофы усваивать ту точку зрения, что армия не существует, а есть только беженцы.
На неоднократные запросы социалистических депутатов чле­нами правительства даются ответы именно в этом смысле. В частности на письменный запрос коммунистического депутата Каниена, сделанный в начале января по поводу того, прекраще­на ли окончательно авантюра Врангеля и будут ли его вой­ска использованы Францией против русской революции, французский министр иностранных дел ответил:
- Фактическое правительство, образованное генералом Вран­гелем на части русской территории, перестало существовать по оставлении им занимаемой территории. Остатки армии, эваку­ированные из Крыма, были разоружены. Они не считаются болee военными частями и составляют лишь собрание людей, ко­торым из человеколюбия оказали приют и помощь...
Однако на практике такое решение встречало непреодолимые затруднения. Бросить на произвол судьбы стотысячную мас­су русских нельзя было. Содержать на свой счет, по мнению фран­цузов, было крайне убыточно, несмотря на передачу им уже не в качестве залога, а в полное распоряжение русского Черномор­ского флота и всех огромных запасов Крымской армии. К то­му же на это не было соответствующих кредитов. Приходи­лось искать выхода в расселении русских в других странах. Но только незначительная часть беженцев была принята балкан­скими государствами и, главным образом, Сербией. Дальнейшее расселение приостановилось. Свободного выезда из Константино­поля не было, так как все державы закрыли для русских свои границы. Разрешение вопроса о расселении затягивалось на неопределенное время. Политика же представителей Франции в Константинополе могла поддержать в рядовой плохо осведом­ленной массе военных и гражданских беженцев убеждение, что Франция и после крымской катастрофы не изменила своего от­ношения к главному командованию.
В ставке, однако, знали об истинном положении вещей. Еще в декабре месяце Франция предупреждает главное коман­дование, что материальная помощь, которую французское прави­тельство оказывало «руководствуясь гуманитарными соображениями, ввиду повелительных бюджетных соображений может продолжаться лишь короткое время». Первое января было сро­ком, назначенным первоначально для прекращения помощи. Этот срок был перенесен на первое февраля, чтобы, как официально мотивировали французы, «дать возможность солда­там, истощенным утомительным отступлением, восстановить свои силы, а командному составу принять в согласии с французским правительством предварительные меры к их распылению».
На должность верховного комиссара Франции на Ближнем Востоке в это время назначается генерал Пелле. Французское правительство возлагает на него совершенно определенное поручение — ликвидировать армии Врангеля.
Немедленно по прибытии в Константинополь Пелле уведо­мил дипломатического представителя Врангеля Нератова о том, что кредит в сто миллионов франков, разрешенный французским парламентом, не только истощен, но даже перерасходован и по­этому в отношении расселения нельзя терять ни минуты.
— Я настаивал на этом, — указывал впоследствии Пелле, — много раз устно и письменно перед генералом Врангелем.
Все переговоры Пелле с главным командованием ставка хранила в строжайшей тайне, желая выиграть как можно больше времени и возлагая надежды на перемену общей обстанов­ки. Неудивительно, что работа специального Эмиграционного Со­вета, сорганизованного при ставке для планомерного расселения десятков тысяч русских беженцев, не дает никакого резуль­тата.
Бывший член донского правительства Шапкин, знакомившийся с деятельностью Эмиграционного Совета по поручении Общеказачьего сельскохозяйственного Союза, охарактеризовав мне бесплодную работу этого учреждения, прибавил:
- Трудно передать ту безотрадную картину, которую пред­ставляет собою работа Эмиграционного Совета — учреждения по своему значению важнейшего для русских людей за границей. Деятельность этой организации является образцом деятельности всех вообще бывших и сущих учреждений главного командова­ния, где крайняя бездарность и тупоумие переплетаются с пре­ступностью и беспредельным самомнением, где при победах фронта создавался полный развал тыла и предопределялся трагический исход всей борьбы. Становится понятным, что никто ничего не знает об Эмиграционном Совете, никто им не инте­ресуется, ибо нечего там знать и никому он не нужен кроме тех, кто сидит в нем...
Вопрос о расселении всячески замедляется.
Когда Бразилия выразила желание принять значительное ко­личество русских земледельцев, в ход пускается весь агитационный аппарат ставки, чтобы воспрепятствовать переселению в Бразилию, которая рисуется, как страна, где русские попадут в положение белых рабов. Правы ли, не правы ли были агитаторы, — другой вопрос, но результат агитации был определенный: в Бра­зилию согласились ехать немногие. Да и те оставались в Кон­стантинополе в бесконечном ожидании отправки, для ускорения ко­торой принимались лишь типично бюрократические меры.
Не имея от Врангеля точных сведений о планах и позиции, занятой в отношении армии французским правительством, атама­ны Дона, Кубани и Терека отправляются 25 февраля к верхов­ному комиссару Пелле, чтобы в личном разговоре выяснить интересующие их вопросы, в частности вопрос о судьбе армии, две трети которой составляли казаки.
- Как смотрит французское правительство и, в частности, сам комиссар на способы ликвидации большевиков? — задали вопрос казаки.
- Французское правительство и я лично считаем, что боль­шевизм при полной изоляции его неминуемо изживет самого се­бя. Но это потребует продолжительного времени.
- Будет ли французское правительство поддерживать морально и материально, в частности, живой силой антибольшевист­ские силы, не желающие мириться с большевиками и активно борющиеся против них.
- В моральной и материальной помощи антибольшевистским силам, — отвечал Пелле, - французское правительство не от­казывает, но оно не может дать для этого свои вооруженные силы. Утомленный великой войной французский народ не желает проливать свою кровь и воевать с большевиками. Я не верю по этой же причине в возможность серьезной общей интервен­ции европейских держав, которая к тому же может пробудить патриотизм русских, сплотив их против иностранного вмеша­тельства.
- В какой мере и в каком направлении казаки могут рассчитывать на помощь Франции и союзников? Могут ли казаки получить в данный момент денежную поддержку, поддержку материальную всеми средствами в случае неизбежности борьбы с большевиками за освобождение казачьих областей, а также рассчитывать на поддержку авторитетом великих держав стремления к независимости казаков от Советской России?
Все эти вопросы, видимо, поставили Пелле в весьма затруд­нительное положение.
- Что касается денежной помощи казакам, — заявил ко­миссар, — то по этому поводу я не имею инструкций от своего правительства. Думаю в то же время, что, если казаки сами начнут вооруженную борьбу с большевиками, Франция окажет им материальную поддержку. Россия, однако, должна освободиться своими, русскими силами, а не иноземными войсками.
Вслед за этим Пелле сообщил атаманам о тех мероприятиях и сношениях с иностранными державами, которые сделаны фран­цузским правительством для расселения и устройства русских беженцев.
- Чем вызвано распоряжение перевозить казаков в Совет­скую Россию? — спросили представители казаков.
- Исключительно желанием оказать помощь тем русским гражданам, (безразлично — казаки они, или нет), которые по­желали бы на свой страх и риск, без всяких гарантий, отпра­виться в Советскую Россию). Никаких других целей этим не преследовалось. Вообще, по моему мнению, весьма большое коли­чество русских, находящихся за границей, не боясь репрессий, могло бы возвратиться в Россию.
- Какая из политических группировок русских эмигрантов в Западной Европе, не приемлющих большевизма, встречает большее доверие со стороны французского парламента? Группа ли генерала Врангеля с организациями правительственного типа, создавшаяся из прежних российских органов за границей? Груп­па ли членов Учредительного Собрания? Группа ли деловых организаций общественных сил помощи русским беженцам…? Группа ли Бориса Савинкова и «Политического Комитета» на Западе России?
- Франция, — заявил Пелле, — готова оказать моральную и материальную поддержку всем антибольшевистским организа­циям, к каким бы партиям они ни принадлежали. Я прибыл сю­да с определенным заявлением своего правительства, которое уже сообщено Российскому дипломатическому представителю Нератову, что оно не признает никакого русского правительства за границей. Не признавая также и советского правительства, оно не может считать правомочным преемником бывшего рус­ского правительства какую-либо организацию, которая присвоила бы себе это звание вне русской территории. Этим, однако, не исключаются чисто деловые сношения с правительственной организацией при генерале Врангеле. Что касается группы Савин­кова, то я не знаком с ее организацией и деятельностью. Общественные же организации, насколько мне известно, не играют никакой политической роли.
Общий вывод, который сделали атаманы из продолжитель­ного обмена мнениями с представителем Франции, сводился к то­му, что Пелле прибыл в Константинополь с определенным указанием своего правительства — способствовать скорейшей ликвидации вопроса об армии и беженцах. Армия не признается, как военная сила, и ее военная организация сохраняется только как средство для поддержания порядка и дисциплины среди несколь­ких десятков тысяч людей, временно оставшихся без работы.
Таким образом, хотя французское правительство официально известило Врангеля еще 30 ноября о том, что с момен­та оставления Крыма оно считает южно-русское правительство несуществующим, однако лишь с приездом Пелле вопрос о ликвидации был поставлен чисто практически.
Но даже и эти выступления Пелле были встречены в официальных и официозных кругах главного командования с боль­шим недоверием.
- Пелле только подголосок, — говорили в этих кругах. Мы имеем здесь дело только с интригами Ллойд-Джорджа, ко­торый хочет угодить большевикам и который нажимает на Францию…





Tags: Белые, Врангель, Гражданская война, Казаки, Крым
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments