Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Александров-Агентов о попытках объединения Германии, о дурости Хрущёва и о многом другом. Часть I

Из книги Андрея Михайловича Александрова-Агентова "От Коллонтай до Горбачева".

[Ознакомиться]
Пришла Победа. Потсдам все определил на ближай­шие годы: каждый из главных победителей получил для оккупации свой «кусок» Германии, который подле­жал «полному разоружению и демилитаризации», полной денацификации и «реконструкции германской политиче­ской жизни на демократической основе». А в середине советской зоны оставался управляемый четырьмя союз­никами Берлин как символ их единства — или от­сутствия такового.
И вот в такой обстановке началась сразу же жест­кая политическая борьба.
Ставки были крупные. Речь шла о политическом будущем Европы, о новой расстановке сил в мире. Успехи, с которыми Советский Союз закончил войну в Европе, серьезно обеспокоили весь буржуазный мир За­падной Европы от консерваторов до либералов и социал-демократов, но еще больше — правящие круги США. Дело было не только в том, что под военным и поли­тическим влиянием Советского Союза оказалась Восточ­ная и значительная часть Центральной Европы. В са­мой Западной Европе, тяжело пострадавшей от войны экономически и все еще взбудораженной эмоциями ан­тифашистской борьбы, резко возросло влияние левых сил, особенно коммунистических партий, активнее всего участвовавших в борьбе с нацистскими оккупан­тами. За них голосовали миллионы на выборах, ком­мунисты вошли в состав правительств Франции, Италии, Бельгии, Финляндии, получили в Риме и Париже посты первых заместителей премьеров, а в Хельсинки — министра внутренних дел. Нетрудно представить себе, с какой тревогой воспринимали в этих условиях поли­тические руководители буржуазного мира вопрос о дальнейшей судьбе Германии — хоть и разоруженной, но потенциально самой мощной страны в Европе после СССР.
Тем более ясно представляли себе значение полити­ческого и экономического будущего Германии для судеб Европы руководители Советского Союза, только что ис­пытавшего на себе всю тяжесть германской агрессии. Соотношение сил в мире к концу войны не позволяло Москве рассчитывать рспространить свое влияние на всю Германию. Победа была общей с союзниками, СССР разорен войной, США разбогатели, надо было искать компромисс с ними. Таким компромиссом стало, как я уже упоминал, Потсдамское соглашение.
Казалось бы, Сталин добился в Потсдаме всего, что ему требовалось. Но это было не так. Во-первых, факти­чески не удалось получить в виде репараций хоть сколько-нибудь существенную часть промышленного потенциала из наиболее развитых западных регионов Германии, со­юзники на это не пошли. Во-вторых, если Сталин и его коллеги рассчитывали в какой-то мере (это, впро­чем, сомнительно), что претворение в жизнь потсдам­ских решений о демилитаризации, денацификации и де­мократизации Германии ослабит влияние правых, нацио­налистических кругов и военно-промышленный потен­циал Западной Германии, то они явно просчитались: и западногерманский монополистический капитал, и его политические представители (кроме, конечно, откровен­ных нацистов) остались, в общем-то, на своем месте, только сблизились с Западом, подчинились его контролю.
И Запад не терял времени.
Прежде всего Соединенные Штаты предприняли смелый, далеко идущий шаг по восстановлению своих позиций в послевоенной Западной Европе. «План Мар­шалла» (1947 г.) с помощью вливания миллиардов американских долларов быстро и эффективно помог поднять на ноги экономику западноевропейских союзни­ков США, а заодно и радикально устранить влияние коммунистов и других левых сил в решающих сферах политической жизни и прежде всего в правящем аппа­рате этих государств.
Тем временем развернулся процесс экономической и политической консолидации Западной Германии как главной опоры будущей политики Соединенных Штатов (и, воленс-ноленс, их союзников) в Западной Европе. Разрозненные зоны оккупации были сплочены в единый административно-экономический блок (сначала — «Бизония», затем, после привлечения Франции,— «Тризония»), скреплены единой валютой. Попытка советской стороны с помощью силовых методов (блокада Запад­ного Берлина) помешать втягиванию в эту экономиче­скую орбиту хотя бы западных секторов Берлина успе­ха не имела, а лишь обострила обстановку. В 1950 году США, Англия и Франция открыто провозгласили пред­стоящую широкую ремилитаризацию Западной Германии (к тому времени уже единого государства — ФРГ) «для защиты европейской свободы».
Пока советская администрация занималась в своей оккупационной зоне обширными изъятиями промышлен­ного оборудования и иных материальных ценностей, чтобы хоть как-то облегчить непомерно тяжкую задачу восстановления народного хозяйства в разрушенной европейской части СССР, а в самой Восточной Герма­нии осуществляла сложный и болезненный процесс дей­ствительно глубокой денацификации и демократизации (а по существу — смены общественного строя), на За­паде под энергичным руководством Соединенных Штатов все уже было подготовлено для эффективного сплоче­ния рядов. Союзники США, капиталистическая эконо­мика которых вновь воспрянула, получив живительную инъекцию с помощью «плана Маршалла», а политика определялась в основном теми же партиями, что и до войны, объединились теперь с Вашингтоном в новом воен­ном союзе — блоке НАТО для новых целей — «холод­ной войны», направленной на сдерживание Советского Союза и его новых союзников.
Испытанные капитаны западногерманской индустрии, управлявшие ею и до Гитлера, и во времена Гитлера, и после него, теперь, при солидарной поддержке своих заокеанских коллег, быстро наводили порядок в принад­лежавшей им экономике с помощью десятилетиями изве­стных немцам политиков. Все это позволило сразу же после образования блока НАТО создать отдельное за­падногерманское государство — Федеративную Респуб­лику Германии. Это был открытый стратегический вызов Советскому Союзу в германской и вообще в европейской политике.
Ответным шагом на Востоке стало возникновение полугодом позже другого германского государства — Германской Демократической Республики, где власть взяли в свои руки главным образом коммунисты и прим­кнувшие к ним левые социал-демократы, целиком ориен­тировавшиеся на СССР.
Итак, политические фронты определились. И не к вы­годе Советского Союза: сложился прочный военно-по­литический альянс самых сильных капиталистических стран Западной Европы и США с ближайшей перспек­тивой включения в него наиболее развитой части Гер­мании — двух третей этой мощной страны.
И вот в этой обстановке Сталин предпринял новый крупный политический маневр в попытке не допустить окончательного оформления военного союза западных держав с Германией. После того как в течение дли­тельного времени Советский Союз, отстаивая статус ГДР как самостоятельного государства, отклонял запад­ную идею «общегерманских выборов под международ­ным контролем», советское правительство неожиданно для многих выступило с официальным предложением о созданий единой, демократической и суверенной Герма­нии, свободной от иностранной оккупации, имеющей пра­во на свою национальную армию для обороны (но не в составе военных союзов, направленных против какого- либо из воевавших с ней государств), имеющей право на неограниченное развитие мирной экономики и доступа на мировые рынки, право стать членом ООН.
Все это содержалось в проекте основ мирного дого­вора с Германией, выдвинутом Советским Союзом 10 марта 1952 г. Выработку договора предлагалось осу­ществить при равноправном участии Германии в лице общегерманского правительства. И тут же (9 апреля) СССР предложил трем западным державам безотлага­тельно рассмотреть вопрос о проведении свободных вы­боров во всей Германии — под контролем комиссии, об­разованной четырьмя державами-победительницами (на чем так долго и упорно настаивали США и их союзни­ки во время предыдущих обсуждений германского вопроса).
Таким образом, если смотреть на дело с учетом преж­них позиций сторон по германской проблеме, можно бы­ло считать, что путь к ее решению открыт благодаря новой инициативе СССР.
Трудно сказать, рассчитывал ли Сталин на принятие Западом своего предложения. Едва ли. Так по крайней мере казалось нам, принимавшим какое-то участие в разработке этих инициатив. Скорее всего, это был шаг, направленный на то, чтобы публично возложить на за­падные державы ответственность за предстоявший окон­чательный раскол Германии и Европы на два противо­стоящих друг другу военно-политических лагеря. И дей­ствительно, этого раскола добивался тогда именно Запад.
Оценивая ситуацию в ретроспективе, можно предпо­ложить, что принятие предложения, выдвинутого Совет­ским Союзом весной 1952 года, и возникновение в центре Европы единой нейтральной Германии как «прокладки» между Западом и Востоком могло бы сформировать совершенно по-иному — и к лучшему — все развитие международных отношений в последующие годы.
Но так или иначе, советское предложение, хотя оно весьма заинтересовало многих немцев, было отвергнуто западными державами. У них уже был подготовлен совершенно другой сценарий. Они вложили слишком мно­го средств и усилий в сколачивание своего «фронта» про­тив Востока, чтобы теперь пойти на разрыхление сердце­вины этого фронта. Ответом на советские предложения явилось заключение Боннского (26 мая 1952 г.) и Парижского (27 мая) договоров, которые легализовали создание массовой армии в ФРГ и ее военный союз с за­падными державами. При этом, однако, США, Англия и Франция заботливо сохранили в этих договорах и продол­жение своей оккупации, и свои «особые» права как оккупантов Западной Германии. Путь к вступлению ФРГ в НАТО (в октябре 1954 г.) был, по существу, открыт.
Наследникам Сталина, прежде всего Хрущеву, приш­лось считаться с этим суровым фактом. Тем более су­ровым, что ближайшие месяцы принесли новое серьезное предупреждение — народное восстание летом 1953 года в Берлине и некоторых других городах Восточной Гер­мании против тогдашнего режима. В восстании приня­ли участие тысячи рабочих, и для усмирения восстав­ших советскому командованию пришлось вывести на ули­цы Берлина танки. Это событие явилось настоящим шо­ком для руководства в Москве, ибо показало, сколь непрочной может оказаться социальная основа режимов в странах народной демократии.
Впрочем, неожиданностью для московского руковод­ства явилась, по-видимому, форма проявления народно­го недовольства в ГДР — решительная, массовая, взрыв­ная, а не сам факт этого недовольства. О нем в Москве знали, даже пытались предпринять кое-какие превентив­ные шаги, оказать воздействие на слишком ревностных, во многом зарвавшихся в своей политике «строителей социализма» в странах народной демократии. Приведу два конкретных примера.
Незадолго до июньских событий в Москву стала по­ступать настойчиво повторяющаяся информация от на­ших дипломатических и иных представителей в ГДР от­носительно того, что в республике растет недовольство населения жесткой политикой, проводимой руководством СЕПГ — ГДР во главе с Ульбрихтом: нажимом на крестьянство с требованием скорейшего вступления в кооперативы (колхозы), вытеснением остававшегося еще частного сектора из системы торговли, ухудшением снабжения. И вот в этой обстановке партийный и госу­дарственный руководитель ГДР Вальтер Ульбрихт выступил 5 мая 1953 г. (день рождения Карла Маркса) с речью, явно претендовавшей на «историческое» поли­тическое значение. Ульбрихт заявил, что развитие ГДР «вступило в новый этап»: народно-демократическое госу­дарство стало теперь выполнять функции диктатуры пролетариата. «В настоящее время,— провозгласил он,— в Германской Демократической Республике... происходит переход к осуществлению задач социалистического раз­вития, к строительству основ социализма». И, конечно, тут же последовало указание аппарата ЦК СЕПГ орга­нам печати страны и партийным организациям по всей ГДР изучать, пропагандировать и комментировать осно­вополагающую речь вождя.
В Москве, где неплохо представляли себе реальную обстановку в ГДР, схватились за голову: подобная уста­новка Ульбрихта могла лишь означать дальнейшее усиление «революционного нажима» на население, дальнейшее обострение его недовольства. Никаких сове­тов подобного рода немецким «друзьям» из Москвы не давали, но, как выяснилось, текст речи Ульбрихта видел (и не возражал) политсоветник при председателе Советской контрольной комиссии в Германии П. Юдин (он же — один из «соавторов» произведений Мао Цзэдуна). Прочитав сообщение о речи Ульбрихта, Молотов немедленно указал Юдину на его «серьезную ошибку» и распорядился принять все меры, чтобы прекратить дальнейшую популяризацию «эпохальной» речи. В своей записке в Президиум ЦК КПСС (Маленкову и Хруще­ву), подготовленной у нас в 3-м Европейском отделе, Молотов подчеркивал, что сказанное Ульбрихтом «не бы­ло согласовано немецкими друзьями с Москвой и не соот­ветствует рекомендациям, полученным ими в ЦК КПСС». Ульбрихту было затем сказано, что «в Москве считают политически несвоевременным его заявление о том, что ГДР как государство осуществляет функции диктатуры пролетариата» .
Однако эта «теоретическая» поправка на ходу уже не могла, конечно, предотвратить событий 17 июня. Си­туацию пришлось постепенно выправлять уже после по­давления восстания. Так, в июле 1953 года состоялся (конечно, не без нашей подсказки) пленум ЦК СЕПГ, который наметил программу повышения жизненного уровня трудящихся и осудил курс на ускоренное строи­тельство социализма. А в августе в Москве в итоге пра­вительственных переговоров с ГДР было объявлено, что СССР прекращает с января 1954 года дальнейшее взи­мание репараций с Германии, передает ГДР 33 крупных предприятия, перешедших ранее к СССР в порядке ре­параций, и сокращает размер платежей ГДР на содержа­ние советских войск в Германии.
С помощью принятых мер в общем удалось разрядить ситуацию...
Таким образом, в разумных рекомендациях со сто­роны послесталинского советского руководства зарвав­шимся «друзьям» недостатка не было. Другое дело, что на практике до претворения в жизнь этих рекомендаций (и у них, и у нас) было далеко, хотя кое-какие паллиатив­ные меры принимались.
Что касается внешней политики в целом, то в обста­новке, сложившейся в мире к середине 50-х годов, Крем­лю пришлось серьезно подумать о разработке новой стра­тегии. Инициаторами пересмотра сталинских традиций в этой области, выработки в какой-то мере новаторского подхода к актуальным мировым проблемам были Хру­щев, близко сотрудничавший с ним первый год Мален­ков и постоянно поддерживавший его Микоян. Гораздо более осторожную, консервативную линию стремился проводить Молотов, в глазах которого, как мы знаем теперь из опубликованных недавно его высказываний, Хрущев всегда был «правым». Тормозящая роль Молото­ва в этот период была хорошо заметна нам, работ­никам МИД.
Суть новой стратегии, выработанной Хрущевым и его коллегами в изменившейся обстановке, состояла, как я понимаю, из трех основных элементов: максимально укрепить и сплотить вокруг Советского Союза страны народной демократии Восточной и Центральной Европы, создать, где возможно, нейтральную «прокладку» между двумя противостоящими друг другу военно-политически­ми блоками и постепенно налаживать экономические и иные более или менее нормальные формы мирного сот­рудничества со странами НАТО. Стратегия, как видим, не агрессивная, а скорее оборонительная. Она была подска­зана и изменившимся к невыгоде Советского Союза соот­ношением сил двух лагерей на международной арене, и внутренней обстановкой в СССР: новому советскому ру­ководству нужно было укрепить свой авторитет, завое­вать доверие народа.
Первым шагом во вновь возникшей ситуации было образование военно-политического союза социалистиче­ских и народно-демократических стран Европы — под­писание в мае 1955 года Варшавского Договора. Заме­тим, что это произошло через шесть лет после создания блока НАТО и только после того, как вступление ФРГ в НАТО было окончательно оформлено. При этом текст Варшавского Договора был составлен так, чтобы не под­черкивать, что это союз против капиталистического Запа­да, и в специальной статье договора отмечалось, что он «открыт для присоединения других государств, независи­мо от их общественного и государственного строя...».
Надо было воспрепятствовать дальнейшему распро­странению зоны НАТО в Европе. На Севере это, соб­ственно, уже было сделано: наряду со стойко нейтраль­ной Швецией в состав «прокладки» между двумя блоками вошла также Финляндия, с которой, как я говорил выше, уже в 1948 году был заключен Договор о дружбе, сотруд­ничестве и взаимной помощи, а по существу — о дру­жественном нейтралитете.
На юге континента требовал своего решения и вносил немало раздражающих моментов в отношения между Западом и Востоком вопрос об Австрии. Хотя и отделен­ная от захватившей ее Германии, но все еще оккупиро­ванная по зонам, как и ее столица Вена, войсками четы­рех держав-победительниц — СССР, США, Англии и Франции, Австрия представляла собой одну из слож­ных европейских и международных проблем. Перегово­ры о будущем этой небольшой страны продолжались годами, отражая растущую напряженность между Восто­ком и Западом. Каждая сторона тянула канат в свою сто­рону. СССР добивался, чтобы на территории обретаю­щей независимость Австрии все же в той или иной форме сохранилось присутствие советских войск наряду с вой­сками трех других держав. В этом Москве виделась гаран­тия против полного включения Австрии в сферу воен­ного господства Запада. А западные державы хотели для Австрии такой «свободы», которая обеспечила бы ее быстрое включение в блок НАТО. Без этого они пред­почитали сохранить раздел Австрии, ибо, как об этом откровенно писала в те месяцы западная печать (аме­риканская, западногерманская, французская), США рассматривали Западную Австрию как свою «альпийскую крепость», связующее звено между своими военными базами в Италии и ФРГ. Переговоры зашли в тупик, о чем правительства США, Англии и Франции официально заявили в ноябре 1954 года в ноте советскому правитель­ству. Американские войска, невзирая на межсоюзниче­ские соглашения о зонах оккупации, свободно разме­щались по усмотрению генералов США во всех регионах Западной Австрии (например, в Тироле, относившемся к французской зоне). Как бы резюмируя ситуацию, французский журнал «Комба пур ла пэ» писал 14 марта 1955 г.: «В Лондоне и Вашингтоне раздел Германии, как и раздел Австрии, рассматривается как окончатель­ный».
Поэтому в начале 1955 года Хрущев предложил чле­нам Президиума: пора кончать с этим делом, давайте согласимся на создание нейтральной Австрии, которая не будет иметь на своей территории никаких иностран­ных войск и баз, останется буржуазной страной, но, подобно Швейцарии, не войдет в состав никакого воен­но-политического блока — ни восточного, ни западного. И при этом крепко обругал МИД (т. е. Молотова) за косность и безынициативность в подходе к решению австрийской проблемы. Вопрос этот обсуждался в Пре­зидиуме не раз. До сих пор наша позиция была поло­винчатой: мы говорили о нейтральной Австрии, но свя­зывали окончательный вывод иностранных войск с реше­нием германского вопроса.
В то время я ведал австрийской референтурой 3-го Европейского отдела. На нашу долю выпала изнури­тельная работа по подготовке целого ряда записок Мо­лотова, в которых предлагалось то одно, то другое реше­ние вопроса о «нейтралитете» Австрии в условиях «вре­менного» сохранения на ее территории иностранных (т. е. для нас прежде всего советских) воинских контин­гентов, баз и т. п. Подбирались целые кипы справок о «прецедентах», которые должны были как-то обосновать такие предложения. Но все это последовательно отверга­лось Хрущевым, и чем чаще это происходило, тем больше раздражался Молотов, тем напряженнее становились его отношения с Хрущевым. Наконец было окончательно ре­шено выступить с инициативой заключения договора о действительно нейтральной Австрии — без иностран­ных войск, баз и без ее участия в каких-либо союзах. Чтобы упредить натовских стратегов и их нажим на Вену, было решено разговор об этом начать непосредст­венно с австрийцами, которых нейтралитет как раз устраивал. Такой обмен мнениями на «рабочем» уровне (главным образом через посла Австрии в Москве Бишофа) состоялся по нашей инициативе в конце февраля и в марте 1955 года. Он показал далеко идущее совпадение взглядов сторон. И тогда было решено поднять переговоры на официальный уровень. В Москву была приглашена высокопоставленная австрийская делега­ция, которую возглавили канцлер (глава правительства)
Рааб, лидер правой Народной партии, и вице-канцлер Шерф, лидер Социалистической партии. Советскую деле­гацию возглавили Молотов и Микоян, но переговоры проходили под неусыпным наблюдением Хрущева.
Всего за четыре дня (с 12 по 15 апреля) были рас­смотрены и в принципе согласованы все важнейшие вопросы будущего государственного договора о восста­новлении независимой и демократической Австрии, вклю­чая гарантии недопущения аншлюса (присоединения к Германии), строгого соблюдения нейтралитета Австрии, а также решения ряда существенных проблем эконо­мических отношений между СССР и Австрией, оплаты германских активов в Австрии, поставки в СССР авст­рийской нефти и развития торговли. Советская сторона согласилась, чтобы оккупационные войска четырех дер­жав были выведены из Австрии после вступления в силу Государственного договора, не позднее 31 декабря 1955 г. Хорошо помню, как ездил в Кремль вместе с начальником Генерального штаба А. И. Антоновым, который кратко и четко доложил руководству о практической возможности осуществить вывод войск из Австрии к концу года.
Будет справедливым отметить, что большой конструк­тивный вклад в разработку проектов советско-австрий­ских документов, в сближение позиций сторон внес в эти дни (да и ранее) посол Австрии в Москве Норберт Бишоф, горячий сторонник нейтралитета Австрии и дру­жественных отношений с Советским Союзом. Недаром прозападные чиновники австрийского МИД терпеть не могли Бишофа, а реакционер министр иностранных дел Грубер (ко времени переговоров уже смещенный Раабом) однажды заявил: «Я телеграмм этого «красного типа» вообще не читаю».
Московские переговоры завершились в духе полного согласия и ко взаимному удовлетворению сторон. Поки­дая Москву, канцлер Рааб заявил: «Мы возвращаемся в Вену счастливыми людьми. Здесь, во время переговоров в Москве, была проделана хорошая работа, которая будет иметь особое значение для мира между наро­дами».
Заколдованный круг, в котором в течение десятиле­тия был замкнут австрийский вопрос, пока западные дер­жавы изо всех сил старались втолкнуть Австрию (или хотя бы западную ее часть) в свой военный блок, а Совет­ский Союз всячески старался помешать этому да еще стремился сохранить свое военное влияние в Восточной Австрии, был наконец прорван. Проекты документов о нейтральной Австрии были разработаны в Москве столь тщательно, что на согласование их с державами Запа­да (оказавшимися в довольно неловком положении, как они сами признавали) много времени не потребовалось. 15 мая 1955 г. министры иностранных дел СССР, США, Великобритании, Франции и Австрии подписали в Вене в торжественной обстановке Государственный договор о восстановлении независимой и демократической Авст­рии. Летом он вступил, в силу, к осени четыре державы завершили вывод оккупационных войск из Австрии, а 25 октября Австрия приняла обязывающий страну закон о постоянном нейтралитете, который получил широкое международное признание. Такая процедура оформле­ния постоянного нейтралитета Австрии была согласова­на еще в Москве по просьбе австрийцев, чтобы нейтра­литет выглядел как свободное выражение суверенной во­ли самой Австрии, а не как навязанный извне договором с иностранными державами.
Договоренность о нейтралитете Австрии, достигну­тая в Москве, была встречена обеими сторонами в обста­новке большого подъема. Австрийцев нейтралитет устраивал вполне и был одобрен самой широкой обще­ственностью этой страны. А руководители СССР могли с удовлетворением констатировать, что удалось предотвра­тить казавшееся почти неизбежным вовлечение Авст­рии в НАТО и создать еще одну «прокладку» между двумя противостоящими друг другу военными блоками. Более того, была на практике доказана реальная воз­можность того, к чему настойчиво призывало новое крем­левское руководство,— разрешения даже крупных и сложных противоречий между Востоком и Западом пу­тем компромиссов, на основе мирного сосуществования государств с различным общественным строем. Неволь­но вспоминается небольшая, по-своему символичная, при всем своем комизме, сценка в одной из гостиных Большого Кремлевского дворца после завершения пере­говоров с австрийцами. Крепко подвыпивший на бан­кете Хрущев, обхватив одной рукой христианского демо­крата Рааба, а другой — социалиста Шерфа (тоже очень «веселых»), крикнул вездесущим фотографам: «Ну вот, смотрите — я одной рукой обнимаю социализм, а другой — капитализм!»




Tags: Австрия, Александров-Агентов, Варшавский договор, ГДР, Германия, Западный Берлин, НАТО, Потсдамская конференция, ФРГ, Холодная война, Хрущёв
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments