Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Александров-Агентов о Громыко

Из книги Андрея Михайловича Александрова-Агентова "От Коллонтай до Горбачева". Особенно понравившийся момент выделил жирным.

[Ознакомиться]
С Громыко как министром мне пришлось работать много лет — и в качестве заместителя заведующего от­делом МИД, и в качестве советника при министре (т. е. при самом Андрее Андреевиче), и затем уже как помощнику генерального секретаря ЦК. Отношения у нас с ним были хорошие, я бы сказал, взаимно уважитель­ные (иначе Андрей Андреевич не предложил бы мне в 1957 г. перейти к нему на должность советника, а я бы такое предложение не принял). Расстались мы тоже по-хорошему: когда Л. И. Брежнев пригласил меня рабо­тать у него, Андрей Андреевич сопротивляться не стал.
Мне, конечно, в течение ряда лет приходилось по поручению Громыко активно участвовать в подготовке текстов его выступлений (в ООН, в Верховном Совете, на пресс-конференциях и т. п.), и в общем дело всегда шло гладко. Чтобы продемонстрировать установившую­ся степень взаимопонимания и взаимного доверия, хочу рассказать только об одном случае. Как-то в конце 50-х годов Н. С. Хрущев поехал в Минск, чтобы высту­пить там перед республиканской аудиторией. Уезжая, он сказал, что вопросы внешней политики затрагивать в своих выступлениях не намерен, так что МИД может не беспокоиться. И вдруг утром того дня, когда должно было состояться выступление Хрущева, он позвонил Гро­мыко и сказал, что хочет включить в речь «кусок» о Германии и Берлине и пусть Громыко сразу же в пре­делах одного часа передаст ему проект такой вставки в речь. Положение министра было не из легких. Конеч­но, создать какую-то совершенно новую позицию по германскому или берлинскому вопросу в таких условиях было бы невозможно. Но найти какие-то новые подходы, новые нюансы в дополнение к тому, что уже было выска­зано советской стороной, было необходимо. Иначе какой же смысл включать эту тему в речь? А времени всего, если учесть запись стенографисткой в Минске, оставалось минут 45. Громыко вызвал меня, в двух словах обрисовал ситуацию и, кивнув в сторону задних комнат своего секретариата, сказал: «Идите, пишите и передавайте мне листок за листком по мере готовности». Я изолиро­вался в маленькой комнатушке по соседству, напряг все свое воображение и начал «выдавать» один за другим написанные от руки, как можно разборчивее, листочки текста. Секретарша выхватывала их у меня и бежала с очередной «порцией» к Громыко. А Андрей Андреевич уже сидел у аппарата ВЧ и, быстро прочитав очеред­ной листок, вносил в него небольшую (но очень точную) правку и тут же диктовал текст в Минск. Хрущев пред­ложенную вставку принял и произнес в том виде, в каком получил от Громыко. Не стану преувеличивать: никаких сенсационных новаций в тексте не было, но все же это было отмечено комментаторами после выступления. В данном случае для меня тут важна лишь одна сторона дела — степень доверия, которое проявил к своему сот­руднику Громыко, начавший передавать текст, даже не видя его продолжения и конца, быстрота, с которой он сам «вжился» в этот текст, внося в него весьма конструк­тивные поправки.
Конечно, в течение многих лет сотрудничества у нас с Громыко возникали и разногласия, и трения. Но это относилось в основном к периоду, когда я уже работал у Брежнева помощником секретаря ЦК, особенно гене­рального секретаря. Мне по долгу службы надлежало не только изучать и докладывать поступающие на имя шефа внешнеполитические материалы — информацию и предложения, в том числе и из МИД, но и давать свою оценку этим материалам, высказывать свои соображения, а иногда и альтернативные предложения. Что-то из этого Брежнев отклонял, с чем-то соглашался и тогда просил Громыко внести ту или иную поправку в предложение МИД. На критику соображений своего ведомства Громы­ко иногда реагировал довольно болезненно, считая это как бы вмешательством со стороны, нарушением «моно­полии» МИД. И объясняться с ним тогда приходилось не Брежневу, а чаще всего мне, так как он догадывался о происхождении той или иной поправки (а иногда Леонид Ильич и сам ему об этом говорил). Но в общем это был довольно естественный рабочий процесс, без из­лишней драматизации.
Было, однако, одно такое «разногласие» по очень важному для нашей страны вопросу, которое я, честно говоря, не могу простить Андрею Андреевичу до сих пор. Речь шла о нашей тактике в связи с размещением в европейской части СССР современных ракет высокого класса средней дальности, получивших на Западе наиме­нование СС-20. Подробнее об этом я расскажу ниже, в главах, посвященных деятельности Брежнева в отно­шении США и ФРГ.
В целом я могу рассказать о Громыко, конечно, зна­чительно больше, чем о Молотове, Вышинском и тем более Шепилове: все же я видел его в работе гораздо ближе и дольше. У Громыко были качества, позволившие ему стать тем, кем он стал: энергия, редкая работоспо­собность, настойчивость. С их помощью он проложил себе путь от крестьянской избы в белорусской глубинке (где родился 18/5 июля 1909 г.) до высот государ­ственного управления, пробыв 28 лет на посту министра иностранных дел Советского Союза.
Роль, которую играл Громыко при различных руко­водителях партии и государства, была различной. Труд­но, пожалуй, говорить о какой-то цельной концепции или стратегии Громыко в сфере внешней политики: всякий раз он добросовестно выражал и осуществлял идеи и установки руководителя, которому служил в данный момент. Хотя, конечно, всегда делал это в свойственной ему манере, в своем стиле и проявляя необходимую инициативу.
Период формирования Громыко как деятеля внешней политики и дипломатии — это, безусловно, эпоха Ста­лина и Молотова. Под их руководством Громыко уже активно трудился на ниве дипломатии, пользуясь боль­шим доверием руководителей. Заведующий отделом американских стран Наркоминдела, посол в США, представитель СССР в ООН, заместитель министра иностранных дел, участник конференций в Думбартон-Оксе, Ялте, Сан-Франциско (где была создана ООН) и Потсдаме, Громыко постоянно был в поле зрения не только Молотова, но и Сталина. И к обоим он сохранил до конца жизни весьма уважительное и даже теплое отно­шение. Об этом недвусмысленно говорят его мемуары.
Именно в эти военные и первые послевоенные годы сложились характерные черты А. А. Громыко как дип­ломата и деятеля внешней политики, его сильные и слабые стороны.
Безотказно работающий и компетентный Громыко не перенял от Сталина гибкости во внешней политике, способности к нестандартным методам и неожиданным поворотам (вероятно, в то время это было бы ему и «не по чину»), но зато перенял от Молотова, наряду с тщатель­ностью в работе, и другие, далеко не положительные свойства: склонность к догматизму и формализм, не­склонность понимать и учитывать точку зрения и интере­сы партнера по переговорам.
Что касается содержания внешнеполитической деятельности А. А. Громыко, то его личная сопричаст­ность к важнейшим этапам послевоенного урегулирова­ния в 40-е годы несомненно повлияла на то, что именно закреплению итогов второй мировой войны, и прежде всего границ в Восточной Европе, он уделял неослаб­ное внимание во всей своей последующей работе — вплоть до Московского договора с ФРГ 1970 года и Хельсинкского совещания 1975 года. Вот как он сформу­лировал это в мемуарах, подводя итоги долгих лет: «...Прочный мир на земле должен основываться на при­знании и уважении политико-территориальных реаль­ностей, которые сложились на континенте в итоге второй мировой войны... Незыблемость послевоенных границ является коренным вопросом безопасности в Европе».
Со времен Сталина А. А. Громыко усвоил также первостепенное значение отношений с США, в том числе и в области обуздания гонки вооружений, и всегда много работал на этих направлениях.
Значительно меньше интереса Андрей Андреевич проявлял к отношениям с социалистическими союзни­ками СССР, со странами Дальнего Востока и вообще Азии, а также Африки и Латинской Америки. К этому, употребляя его любимое выражение, у него «не было вкуса», такой интерес не был заложен в военные и первые послевоенные годы; (Возможно, конечно, что в отноше­нии соцстран Громыко исходил из того, что связи с ними — это прерогатива прежде всего руководства и аппарата ЦК партии. Так оно в значительной мере и было.)
И Сталин, и Молотов несомненно ценили А. А. Громы­ко как знающего и эффективного работника. В 1952 году (год назначения послом в Англию) на XIX съезде КПСС он был избран кандидатом в члены ЦК. Однако в узкий круг действительных творцов внешней политики Громыко в те времена допущен не был. До членства в Политбюро ему еще было далеко.
Своеобразно сложились отношения Андрея Андре­евича с Н. С. Хрущевым. Тот, придя к власти, вскоре же вступил в ожесточенный и продолжительный конф­ликт с Молотовым и своей опорой в МИД сразу же избрал Громыко. Именно Громыко, а не мининдел Молотов, едет с Хрущевым в Индию и с «примиритель­ной» миссией в Югославию (на что закоренелый стали­нист Молотов уж никак не годился). Фактически Гро­мыко с этого времени — мининдел Хрущева. Назначение в 1956 году министром Д. Т. Шепилова было лишь кратковременным эпизодом внутриполитических манев­ров Хрущева. В феврале 1957 года А. А. Громыко стал министром иностранных дел.
Но самостоятельность нового министра на этом посту была очень относительной. Хрущев был не тот человек, который позволил бы кому-либо формировать за него внешнюю политику. А Громыко, пожалуй, был не тот человек, который стремился прокладывать свой собствен­ный курс в политике. Он неизменно был готов к сотруд­ничеству как лояльный исполнитель. Над этой послуш­ностью Громыко (весьма его устраивавшей) Хрущев даже позволял себе не очень деликатно подтрунивать, в том числе и в присутствии иностранцев.
Однако эксплуатировал он своего министра вовсю. Внешнеполитические идеи и инициативы били из Хру­щева ключом. «Доводить их до ума», обрабатывать, обо­сновывать и оформлять должен был министр со своим аппаратом.
Один маленький пример в качестве иллюстрации. Осенью 1958 года автору этих строк довелось быть сви­детелем, как Громыко с двумя своими сотрудниками явился к Хрущеву в его кабинет в ЦК, чтобы доложить свои соображения о наших дальнейших демаршах по актуальному тогда вопросу о Западном Берлине. Андрей Андреевич надел очки и начал было читать подготовлен­ную записку. Но Хрущев сразу же прервал его и заявил: «Погоди, ты вот послушай, что я скажу — стенографист­ка запишет. Если совпадет с тем, что у тебя там написа­но,— хорошо, а если нет — выбрось свою записку в кор­зинку». И начал диктовать (как всегда, сумбурно и неряшливо по форме, но достаточно ясно по смыслу) свою идею насчет провозглашения Западного Берлина «вольным демилитаризованным городом».
Не следует, конечно, упрощать дело. Разумеется, и в бурный хрущевский период Громыко вносил свои предложения, участвовал в выработке многих внешнепо­литических акций, умело опираясь при этом на весьма квалифицированный аппарат МИД, и активно действовал на переговорах. Достаточно упомянуть продолжавшееся месяцы Женевское совещание министров четырех дер­жав плюс ГДР и ФРГ по германскому вопросу в 1959 году или обстоятельные переговоры летом 1963 года по выработке договора о запрещении ядерных испыта­ний в трех средах (в атмосфере, в космосе и под водой). Однако ключевые, наиболее яркие моменты нашей внеш­ней политики тех лет — такие, например, как заключе­ние Государственного договора с Австрией (еще при Молотове), примирение с Югославией, начало решитель­ного сближения с Индией, предложения в ООН о предо­ставлении независимости колониальным странам и наро­дам, о всеобщем и полном разоружении, а также такие негативные моменты, как разрыв с Китаем, срыв сове­щания в верхах четырех держав в Париже в 1960 году, кубинский «ракетный» кризис 1962 года,— суть резуль­тат личного вмешательства Хрущева во внешнюю поли­тику, его инициатив. Громыко участвовал в исполнении, может быть, даже внутренне не всегда сочувствуя той или иной крайней позиции. (Достаточно было видеть, как Громыко с отсутствующим видом, задумчиво постукивал ладонями перед собой, когда Хрущев со всего размаха молотил ботинком по трибуне во время его знаменитой демонстрации в ООН в 1960 г.)
Хрущев частенько упрекал своего министра в не­достаточной гибкости, в инертности позиций. Но сотруд­ничали они все же активно. И труд Громыко был отме­чен: в 1956 году на XX съезде КПСС он стал членом ЦК.
Взаимоотношения Громыко с Брежневым с самого начала сложились значительно более благоприятно, чем с его предшественником. Они и до прихода Брежнева к руководству были на дружеской ноге. Кроме того, Бреж­нев, особенно в первые годы, отнюдь не претендовал на роль непререкаемого авторитета во внешней политике, охотно признавал свою неопытность в этой сфере и был всегда внимателен к мнению и советам такого опытного дипломата, как Громыко. Несмотря на различие характе­ров и темперамента, они чувствовали себя друг с другом хорошо и работали слаженно, хотя Брежнев, как и Хру­щев, временами ворчал по поводу излишнего формализ­ма Громыко.
Так или иначе, первое десятилетие работы с Бреж­невым (пока он был еще здоров и вполне работоспосо­бен) стало, пожалуй, наиболее плодотворным периодом деятельности Громыко на посту министра. Брежнев, как правило, благожелательно принимал соображения Гро­мыко и предложения МИД, а Громыко охотно поддержи­вал и разрабатывал идеи генсека, направленные на укрепление разрядки международной напряженности. В течение этого десятилетия советскому руководству в результате многолетних усилий удалось наконец до­биться признания Западом послевоенных границ в Евро­пе как основы европейского и всеобщего мира.
В начале 70-х годов произошел, как известно, круп­ный сдвиг к лучшему и в наших отношениях с США. В итоге длительных, терпеливых переговоров профессионалов-дипломатов, а затем переговоров Брежнева и Громыко с Никсоном и Киссинджером в 1972 году в Москве и в 1973 году в США был подписан ряд прин­ципиально важных документов, в том числе документ «Об основах взаимоотношений между Союзом Совет­ских Социалистических Республик и Соединенными Штатами Америки». Естественно, большинство подпи­санных в этот период советско-американских докумен­тов предварительно готовили Громыко и аппарат МИД в тесном сотрудничестве с Министерством обороны и КГБ, хотя все это проходило под систематическим наблюде­нием Брежнева и Политбюро ЦК в целом.
Необходимо также отметить, что в этот период Громыко активно поддерживал упомянутые акции Бреж­нева в отношении США и во внутриполитическом пла­не: при контактах с военными, когда шли длительные обсуждения проекта Договора ОСВ-1, а также на пленуме ЦК, где интенсивно обсуждался вопрос, приглашать или не приглашать Никсона в Москву (была ведь в разгаре интервенция США во Вьетнаме). А в 1974 году в ходе двухдневных переговоров Брежнева и Громыко с Фордом и Киссинджером был по существу расчищен путь к Договору ОСВ-1, хотя подписан он был лишь пятью годами позже.
Как бы кульминацией многоплановых усилий СССР и его союзников по Варшавскому Договору, направлен­ных на укрепление разрядки в эти годы (включая много­численные шаги по развитию и углублению двусторон­них связей с Францией, ФРГ, Италией), явилось Сове­щание по безопасности и сотрудничеству в Европе, состоявшееся в 1975 году в Хельсинки при участии всех европейских государств (кроме Албании), США и Кана­ды. Подготовка Хельсинкского совещания продолжа­лась долгие годы, и с нашей стороны процесс этот цели­ком держали в своих руках Громыко и его сотрудники.
Были в эти годы и другие немаловажные внешне­политические дела, в которых активно участвовал Гро­мыко. Выступая в июне 1983 года на сессии Верховного Совета СССР, он имел основание подчеркнуть:
«Ведь это советские внешнеполитические инициативы дали жизнь целому ряду масштабных международных договоров и соглашений — о нераспространении ядерного оружия, о запрещении испытаний такого оружия в трех средах, о запрещении размещения оружия массово­го уничтожения на дне морей и океанов, о запрещении бактериологического оружия и др. Заключенные в 60-е и 70-е годы, они и поныне выполняют свое предназна­чение». Авторитет Громыко как активного участника всех этих внешнеполитических акций заметно возрос. Логично поэтому, что именно в это время Андрей Андре­евич Громыко поднимается еще на одну ступень в своем общественном положении: в 1973 году его избирают (вместе с Ю. В. Андроповым и А. А. Гречко) членом Политбюро ЦК КПСС. Брежнев оценил своего надежно­го помощника во внешнеполитических делах.
Могут спросить, какова же была роль Громыко в та­ких акциях советского руководства, как ввод войск в Чехословакию в 1968 году и в Афганистан в 1979 году. Конечно, оба эти вопроса — не компетенция МИД и его руководителя. Обсуждались они (причем многократно) и решались в ходе заседаний Политбюро ЦК или его руководящего ядра во главе с генсеком. Нет данных, чтобы Громыко был инициатором той или другой акции. Но с возражениями, судя по всему, он тоже не выступал и в практическом осуществлении их по своей диплома­тической линии, конечно, принимал деятельное уча­стие.
В конце 70-х и начале 80-х годов условия деятельнос­ти Громыко как министра иностранных дел радикально меняются. Состояние здоровья Брежнева резко ухудша­ется, и постепенно он фактически устраняется от повседневного руководства делами, в том числе и внеш­неполитическими, передоверяя их своему ближайшему окружению. В сотрудничестве с Андроповым и Устино­вым Громыко стал почти полновластной фигурой в формировании внешней политики страны. Вносимые им предложения в этой области пользовались непререкае­мым авторитетом. И это положение монополиста, по­множенное на изначальную склонность Громыко к бес­компромиссной жесткости и некоторому догматизму в политике (склонность, которая не уменьшилась с воз­растом), начало оказывать свое весьма негативное влия­ние. Тем более что в новой ситуации Громыко стал осо­бенно ревниво и подозрительно относиться к внешне­политическим инициативам, исходящим не из его ведом­ства. На этой почве у него сложились довольно натяну­тые отношения, например, с секретарями ЦК КПСС и аппаратом ЦК, которые занимались международными делами.
Активность внешней политики СССР в этот период заметно падает. На многих направлениях эта политика забуксовала.
Именно ввиду той исключительной роли, которую стала играть позиция Громыко во внешнеполитических делах этих лет, на ее характеристике имеет смысл оста­новиться несколько подробнее.
На фоне ввода войск в Афганистан резко ухудшились наши отношения с США. Вновь возродилась атмосфера, близкая к «холодной войне», Громыко активно в нее включился. Его высказывания о США в начале 80-х годов отличаются исключительной резкостью, подчас но­сят даже вызывающий характер, хотя министр при этом продолжает призывать к налаживанию отношений...
Нельзя не упомянуть и о той по форме жесткой, даже грубой, а по существу оборонительной позиции, которую всегда занимал Громыко в отношении активно эксплуатировавшейся западной дипломатией темы соб­людения прав человека...
В целом, пожалуй, можно сказать, что в эти годы А. А. Громыко, даже призывая к нормализации совет­ско-американских отношений и договоренностям с США, исходил из того, что это будут скорее соглашения с противником, чем сотрудничество с партнером...
Явной пассивностью отличалась политика Андрея Андреевича в отношении... Японии.
Основы его отношения к этой проблеме были зало­жены давно. Ведь еще в 1951 году на конференции в Сан-Франциско глава советской делегации А. А. Гро­мыко, как он сам пишет в своих воспоминаниях, «убе­дительно аргументировал» отказ своего правительства подписать выработанный под руководством американцев (и выгодный, конечно, прежде всего им) мирный дого­вор с Японией, в тексте которого, между прочим, было зафиксировано, что Япония отказывается от «всех прав, право оснований и претензий» на Южный Сахалин и Курильские острова. В дальнейшем в течение десяти­летий все дипломатическое искусство Громыко в подхо­де к проблеме четырех южнокурильских островов, воз­врата которых требовала Япония, сводилось к повторе­нию фразы: «Такого вопроса не существует».
Не удивительно поэтому, что в течение ряда лет А. А. Громыко, будучи министром, упорно уклонялся от осуществления визита в Японию, куда его настой­чиво приглашали, и отправился туда в 1976 году лишь под нажимом сверху.
В какой атмосфере проходил этот визит, можно судить уже по тому, как Андрей Андреевич сам описы­вает состоявшуюся у него тогда в Токио беседу с одним из ведущих политических деятелей Японии, буду­щим премьер-министром Накасонэ: «Следуя за изгибами мысли Накасонэ, я задал себе вопросы: не слишком ли хорошо звучат его слова, чтобы быть правдой? Разве этот политический деятель не из той страны, которая неоднократно совершала нападения на нашу Роди­ну?»...
Андрей Андреевич стоял, можно сказать, у колыбели ООН, активно участвовал в разработке ее Устава, под этим документом стоит его подпись. Громы­ко был главой делегаций СССР на многих сессиях Генеральной Ассамблеи ООН, выступал на ряде заседа­ний Совета Безопасности. Словом, он как бы неотделим от ООН. И вместе с тем сами его выступления в этой организации, его участие в дискуссиях, в полемике в рамках ООН говорят о том, что для А. А. Громыко ООН всегда была скорее трибуной для защиты политики СССР и разоблачения противников этой политики, чем инструментом реального международного сотрудничест­ва государств. Это, конечно, было обусловлено духом времени: в течение десятилетий роль ООН в условиях резкого противостояния двух лагерей действительно бы­ла невелика. Лишь за последние годы в значительной мере благодаря новаторским инициативам СССР и на фо­не общего улучшения советско-американских отношений конкретный вклад ООН в оздоровление международной обстановки, в урегулирование ряда региональных кон­фликтов стал по-настоящему заметен, престиж ее воз­рос. Но это произошло уже после того, как Громыко отошел от руководства МИД...
Что можно сказать о деятельности А. А. Громыко как министра иностранных дел в недолгие периоды, когда у руководства находились тяжело больные Ю. В. Андропов и К. У, Черненко? Примерно то же, что сказано выше о длительном периоде болезни Л. И. Брежнева.
Роль министра в определении внешней политики оставалась по-прежнему главенствующей (в тесном со­трудничестве, как и ранее, с военным руководством). Андропов даже сделал его дополнительно в 1983 году первым заместителем председателя Совета Министров СССР, хотя реального значения эта новая должность Громыко не имела.
Приход М. С, Горбачева к руководству партией и государством произошел, как известно, при активном содействии А. А. Громыко...
В целом своей многолетней деятельностью на попри­ще внешней политики А. А. Громыко безусловно спо­собствовал созданию солидных основ (например, в об­ласти советско-американских отношений, разоруженче­ских проблем, европейской безопасности)... Андрей Андреевич завершил свою карьеру на высоком (хотя в те годы еще довольно фор­мальном) посту председателя Президиума Верховного Совета СССР. Умер он в 1989 году через несколько месяцев после ухода на пенсию.
В заключение остановлюсь на некоторых личных качествах Андрея Андреевича Громыко, сказавшихся и на его государственной деятельности.
В этой связи, наверное, нужно прежде всего еще раз упомянуть его огромную энергию, выносливость, колоссальную трудоспособность, умение работать быстро и эффективно, организовать свой труд. В отличие от многих своих коллег, Громыко обычно (если особые обстоятельства не требовали иного) не засиживался в своем кабинете на Смоленской площади до поздней ночи и не вынуждал этим задерживаться сотрудников министерства. Но зато, уезжая домой, брал с собой большую кипу документов, над которыми продолжал работать в спокойных домашних условиях.
Общепризнано, что А. А. Громыко как министр отли­чался высокой компетентностью, хорошим знанием мн­гообразных дел, которыми ему приходилось заниматься. Он постоянно держал в памяти массу фактов, дат, позиций, умел неплохо распознавать различные уловки своих партнеров по переговорам. Это, кстати, отмечает в своих воспоминаниях такой квалифицированный со­беседник, как бывший госсекретарь США Киссинджер, который пишет об опытности советского министра и его способности разгадывать «тактику надувательства», применявшуюся американской стороной.
В переговорах Громыко отличался большим упор­ством, настойчивостью и в то же время, по мнению многих, недостаточной гибкостью.
Громыко-министр был неизменно дисциплинирован и лоялен в отношении своих руководителей. Очевид­но, это — одна из важных причин его политического долголетия. При этом Андрей Андреевич всегда был крайне осторожен в своих высказываниях и формули­ровках. Временами это его свойство принимало гипер­трофированные формы. Он, например, не позволял своим сотрудникам, занятым обработкой диктовок Н. С. Хрущева, предназначенных для текстов речей или иных документов, менять ни слова из того, что зафиксировала стенографистка, хотя нередко эти фраг­менты были в литературном отношении совершенно сырыми, а подчас и не очень грамотными. Такой ригоризм Громыко проявлял, несмотря на то что помощ­ники самого Хрущева считали доработку его текстов делом естественным и необходимым, да и сам Хрущев против нее не возражал.
Но это вовсе не значит, что Андрей Андреевич был вообще человеком робкого десятка. В дипломати­ческие битвы он бросался смело и решительно, и это качество его партнеры знали и уважали. Вспоминает­ся случай, когда в мае 1960 года А. А. Громыко был направлен в Нью-Йорк, чтобы выступить в Совете Безо­пасности ООН с разоблачением действий американцев в связи со шпионским полетом самолета У-2 над терри­торией СССР. Обстановка была крайне острая. Направ­ляясь на пресс-конференцию, где ему предстояло встре­титься лицом к лицу с парой сотен разъяренных аме­риканских и иных западных журналистов, Андрей Анд­реевич наотрез отказался от услуг переводчика и провел этот «бой» на английском языке сам, без посторонней помощи.
От одного из наших видных дипломатов, близко знавшего А. А. Громыко по работе в течение многих лет, мне довелось услышать такую фразу: «Собственно гово­ря, Андрей Андреевич ведь всегда был исполнителем, а не творцом во внешней политике». Доля истины в этом, вероятно, есть, если иметь в виду принципиаль­ные долгосрочные концепции, радикальные повороты в политике и т. п. И все же полностью справедливой такую оценку считать нельзя. А. А. Громыко был инициатором многих наших значительных внешнеполи­тических шагов и, конечно, умело осуществлял их на практике.
Об отношении Громыко к людям, с которыми он работал. Андрей Андреевич умел в общем неплохо под­бирать и растить кадры. Под его эгидой сформирова­лись и внесли заметный вклад в осуществление внеш­ней политики СССР видные советские дипломаты А. Ф. Добрынин, Г. М. Корниенко, Ю. М. Воронцов, О. А. Трояновский, В. М. Фалин, А. Г. Ковалев, Ю. А. Квицинский и многие другие.
В общении с сотрудниками Громыко бывал не только требователен, но нередко резок и сух (видимо, молотовская традиция). Своих подчиненных — за исключе­нием, пожалуй, лишь заместителей министра — он обыч­но называл не по имени и отчеству, а только по фами­лии: «Послушайте, Иванов...» Один из его помощников, проработавший с ним много лет, как-то полушутя ска­зал: «По-моему, Андрей Андреевич до сих пор не знает, как меня зовут». В то же время Громыко был способен проявлять большую лояльность в отношении своих со­трудников, в беде не бросал — иногда даже с опре­деленными неудобствами для себя, хотя временами был терпим и там, где, может быть, и не следовало бы. В общем, несмотря на свою внешнюю суровость, это был скорее доброжелательный человек.
Довольно сложная тема — А. А. Громыко и куль­тура. Вышедший из крестьянской среды, Громыко всю свою жизнь испытывал настоятельную тягу к культуре. Он много, хотя, по-видимому, в общем бессис­темно, читал; прочел помимо учебных или чисто про­фессиональных книг немало произведений художествен­ной, публицистической, научной литературы, проявлял интерес к живописи. Имел о прочитанном свое, далеко не всегда стандартное мнение. Помнится, однажды поль­ский коллега — министр Адам Рапацкий спросил у Андрея Андреевича, какое из произведений класси­ческой литературы он больше всего любит. Ответ был неожиданным: трагедию Шиллера «Мария Стюарт». В своих воспоминаниях Громыко охотно пишет о встре­чах со знаменитыми деятелями литературы, искусства, науки — правда, в основном лишь вскользь. И при всем этом трудно сказать, чтобы внешне Андрей Андреевич производил впечатление утонченного интеллектуала. Речь его как устная, так и письменная была далеко не безупречна в стилистическом отношении. Оратором хорошим он никогда не был, хотя выступать, естест­венно, приходилось часто.
В общении А. А. Громыко был как бы скован, что называется, застегнут на все пуговицы. Это даже под­черкивалось внешне: обычно темно-серый костюм с тем­ным галстуком, неизменная (даже в жаркую погоду) темно-серая шляпа с жесткими полями. Пришлось слы­шать о таком маленьком, но характерном эпизоде. Английский министр иностранных дел Джордж Браун, отличавшийся довольно разухабистыми манерами, пред­ложил как-то Громыко перейти на ты на английский манер, то есть называть друг друга просто по имени. «Зовите меня Джо. А я вас как?» Ответ, после некото­рого смущения, был таков: «Можете называть меня Андрей Андреевич».
С юмором у Громыко было в общем не очень. Попыт­ки острить обычно оказывались какими-то тяжеловесны­ми. Недаром Хрущев, услышав однажды, как министр рассказывает группе журналистов какой-то старенький анекдот, воскликнул: «Громыко — рассказывает анек­дот? Вот это анекдот!»
Однако в деловом общении эти человеческие сла­бости А. А. Громыко, безусловно, компенсировались остротой ума и глубоким знанием дела, внушавшими уважение.

Tags: Александров-Агентов, Афганистан, Брежнев, Громыко, Хрущёв
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments