Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Category:

Николай Егорычев о Хрущёве

Из книги Николая Григорьевича Егорычева "Солдат. Политик. Дипломат. Воспоминания об очень разном".

Моя оценка Хрущева как партийного и государственного деятеля весьма неоднозначна. В тридцатые годы в течение почти четырех лет он был первым секретарем Московской партийной организации. В то время Хрущев еще только складывался как будущий крупный политический деятель. Богато одаренный от природы, близкий к народу провинциал, он благоговел перед Сталиным, с большим рвением выполнял его волю, выкорчевывая «врагов народа» по всей Москве. В 1937–1938 годах он еще не вел крупных политических игр, но уже был активно в них вовлечен.
Как известно, у Никиты Сергеевича Хрущева не было систематического образования. До Гражданской войны он образования не получил, а после Гражданской было не до учебы: он включился в партийную работу – надо было восстанавливать разрушенное войной и интервенцией хозяйство страны.
Были попытки кончить рабфак и Промышленную академию, но и здесь ему не дали доучиться – избрали освобожденным секретарем партийной организации академии, затем первым секретарем Бауманского, потом Краснопресненского райкома партии, а с 1935 года Хрущев возглавил парторганизации и Москвы, и Московской области одновременно.
Хрущев был хороший организатор, отменный оратор, быстро схватывал и усваивал все необходимое для работы. Но недостаток образования был его бедой. Образование тем и хорошо, что оно создает ту систему, которая позволяет человеку дальше в течение жизни пополнять ее, если он, конечно, человек творческий. У Хрущева, хотя он и был действительно творческим человеком, системы не было. Фундамента не было. Преданность идеям коммунизма не могла заменить недостающих знаний.
[Читать далее]
Стремительный взлет Хрущева в тридцатые годы состоялся в то время, когда Сталин вел непримиримую борьбу со своими матерыми политическими противниками и ему необходимы были новые, лично преданные ему люди из народа – типа рабочего парня-самородка Хрущева. И Сталин в нем не ошибся. Молодой, напористый, целеустремленный, свой человек в рабочей и крестьянской среде, Хрущев не претендовал на слишком заметную роль в политической иерархии. В ту страшную пору он оказался опасным орудием в руках Сталина и его ближайшего окружения.
В конце 1962 года, став первым секретарем МГК, я запросил в архиве отчетные доклады на партконференциях городской партийной организации за прошлые годы. Я хотел познакомиться с историей Московской партийной организации по первоисточникам.
В числе прочих стенограмм мне принесли доклад Хрущева на 4-й Московской партконференции, которая проходила 13 мая 1937 года. Мне в руки попала «живая», неправленая стенограмма.
Когда я ознакомился с докладом Хрущева, у меня волосы на голове встали дыбом. Я отчетливо понял, что волна репрессий, прокатившаяся в 1937–1938 годах, о которой говорил Хрущев на XX съезде партии, зародилась в Москве. Именно Москва дала старт этой кампании. На годы его довоенного московского секретарства приходится пик массовых репрессий в Москве и Московской области. Пострадали многие партийные и профсоюзные работники, руководители промышленных предприятий, деятели науки и культуры, рабочие и служащие. В это время он докладывал о «разоблачении» 10 тысяч троцкистов в Московской партийной организации.
...
Хрущев дал мощный импульс жилищному строительству. Сейчас дома того времени презрительно называют «хрущобами», но надо было жить в те трудные послевоенные годы, чтобы понять – произошла настоящая революция в жилищном строительстве ради простых людей. Тогда надо было в самые сжатые сроки снять неимоверную остроту этой проблемы, создать пусть минимальные, но человеческие условия для жизни миллионов москвичей.
...
Иногда спрашивают, почему после Сталина во главе государства не стали ни Молотов, ни Каганович, ни Берия, а стал именно Хрущев? Отвечая на этот вопрос, начинать, видимо, надо с того, почему Хрущева сделали первым секретарем ЦК партии. Видимо, потому, что никто не предполагал, что он может претендовать на роль лидера партии. При распределении обязанностей после смерти Сталина новое руководство поручило Хрущеву заниматься сельским хозяйством.
Лидером его не видели ни Молотов, ни Каганович, ни Маленков, ни Ворошилов. Его считали временной фигурой. После смерти Сталина никто из них не смог стать твердо во главе партии. Нужно было время, чтобы завершить этот процесс борьбы за власть.
Хрущев это отлично понял. На это у него хватило крестьянской сметки. И он начал с того, что лежало на поверхности – с атаки на Берию. Устранение Берии в 1953 году было, пожалуй, самым смелым и рискованным шагом в этой борьбе...
С устранением Берии открываются четыре года напряженной борьбы Хрущева с матерыми оппонентами, имевшими громадный опыт политической борьбы, которую они зачастую вели преступными методами.
Он дискредитировал всех первых лиц Президиума ЦК: В. М. Молотова, Г. М. Маленкова, Л. М. Кагановича, Н. А. Булганина. Всех он столкнул лбами. Когда критиковал Булганина, подключал к этому Кагановича и Молотова. Когда критиковал Молотова, подключал других. Но в то же время он оставил этих людей в руководстве ЦК, так как не был уверен, что все еще «сталинский ЦК» полностью поддержит его в этой борьбе. Так он подготавливал актив к тому, что эти лидеры должны уйти. Он показал активу, что можно критиковать всех, в том числе и членов Президиума ЦК.
Уже на январском пленуме 1955 года Хрущев обвиняет Маленкова в «оппортунизме» за приоритетное развитие легкой промышленности над тяжелой, и в феврале того же года Маленков вынужден был покинуть пост председателя Совета министров СССР.
...
Скоро аппарат ЦК и на местах оказался в руках Хрущева. Стояла задача сформировать будущий состав ЦК так, чтобы после XX съезда можно было окончательно разгромить сталинское ядро в руководстве партии.
...
Борьбу за укрепление своего положения Хрущев завершил снятием со всех постов и увольнением в отставку министра обороны СССР маршала Жукова – того самого Жукова, который в 1953 году, опираясь на свой авторитет в армии, содействовал аресту Берии и в 1957 году активно поддержал Хрущева против «антипартийной группы».
Хрущев очень ревниво относился к своей власти. Напряженно и внимательно смотрел за поведением каждого. Поэтому кадры у него перемещались с одного места на другое. Это один из методов не дать укрепиться крупному политическому деятелю и не стать соперником. Я не думаю, что Хрущев рассматривал Жукова как возможного первого секретаря. Но он боялся, что в связи с новыми обстоятельствами у Жукова могут быть какие-то свои, самостоятельные позиции, которые не входят в планы самого Хрущева.
В отсутствие Жукова – 4 октября 1957 года он отправился с визитом в Югославию и Албанию – началась подготовка пленума, на котором Хрущев намеревался решить вопрос об устранении Жукова.
Перед пленумом в Большом Кремлевском дворце состоялось собрание партийного актива центральных управлений Министерства обороны, Московского военного округа, Московского округа ПВО. На собрание пригласили и нас, секретарей столичных райкомов партии. Основным докладчиком был начальник Главного политического управления Советской армии и Военно-морского флота (ГлавПУ) генерал А. С. Желтов. Говоря о Жукове, он не жалел черной краски, обвиняя его в принижении партийно-политической работы в армии. Он сказал, по-моему, самую несуразную вещь, что якобы Жуков противопоставлял себя партийным органам, что он возомнил много о себе и прочее. Но мы-то знали, что собой представлял генерал Желтов и кто такой был маршал Жуков! Большинство сидевших в зале были участниками Великой Отечественной войны, и они относились к Жукову с огромным уважением! И вдруг Желтов, который занимался только политической работой в армии, начинает Жукова прорабатывать! Это выглядело даже неприлично.
С длинной речью выступил Хрущев. Говорил обо всем, в том числе о сельском хозяйстве. Потом Хрущев ни с того ни с сего обрушился на военных пенсионеров: «Молодые, здоровые, им бы бычкам хвосты крутить, а не пенсии получать…» И, наконец, главный удар он нанес Жукову.
Среди нас, партийного актива, было полное непонимание того, что происходит. Мы слушали и недоумевали. Все это было очень некрасиво. Жуков совершает официальный визит в Югославию, там его принимают с триумфом, а в это время в Москве над ним организовали судилище.
26 октября Жуков вернулся из поездки и в тот же день был приглашен на заседание Президиума ЦК. Здесь его обвинили во всех грехах и освободили от обязанностей министра обороны СССР.
А через два дня в Большом Кремлевском дворце открылся пленум ЦК КПСС по вопросу «Об улучшении партийно-политической работы в Советской армии и флоте». Это был тяжелый, какой-то неискренний пленум. Многим было непонятно решение Президиума ЦК по Жукову.
В фойе выставили картину народного художника РСФСР В. Н. Яковлева, изобразившего маршала на белом коне на фоне поверженного Берлина. Хороший портрет. Но Хрущев иронизировал: «Ишь ты, Георгий Победоносец!»
После М. А. Суслова, который делал основной доклад на пленуме, с резкой критикой Жукова выступил Желтов. Выступавшие обвинили Жукова в том, что он плохо относится к людям, унижает их.
С критикой маршала выступил Хрущев. Всячески порицали Жукова члены Президиума ЦК Л. И. Брежнев, Е. А. Фурцева, А. И. Кириченко, военачальники В. Д. Соколовский, И. С. Конев и другие. Против Жукова было выдвинуто обвинение в «бонапартизме». Ему припомнили его слова в адрес «антипартийной группы», что он «обратится к армии и народу» в случае ее сопротивления.
Правда, все отмечали, что у Конева речь была сдержанной. Он высказал несколько критических замечаний, но чувствовалось, что он не по доброй воле выступает, что его попросили, а скорее – заставили выступить.
На следующий день состоялось голосование. Все, в том числе и приглашенные, проголосовали за вывод Жукова из состава Президиума, Центрального комитета и пленума. Жуков встал и покинул зал.
Изгнание Жукова из армии и ЦК партии было постыдным актом в продолжавшейся борьбе за власть. В этой борьбе проявилась характерная черта Хрущева: он никогда не чувствовал себя обязанным тем лицам, которые ему когда-то помогли. Это был политик чистой воды. Так он поступил при разгроме «антипартийной группы» с Кагановичем, который в свое время поручился за него перед Сталиным, прикрыв троцкистское прошлое Хрущева. Так он поступил и с Жуковым. И не с ним одним. В том же 1961 году Хрущев вывел из политбюро Е. А. Фурцеву, А. Б. Аристова, Н. Г. Игнатова, которые в 1957 году фактически спасли его на июньском пленуме ЦК партии…
...
Хрущев, выиграв борьбу за власть, резко изменил свое поведение. Процесс демократизации в стране остановился в самом начале своего пути, экономические реформы забуксовали.
Главная причина неудач реформ в тот период заключалась в том, что они проводились волюнтаристски. Усилился диктат со стороны аппарата ЦК. Все чаще стали слышать от Хрущева: «Товарища Сталина мы в обиду не дадим!» Началось безудержное прославление Хрущева. Именно он открыл дорогу «к звездам»: у него было четыре, а у Брежнева стало уже пять Звезд Героя. Роль Президиума ЦК КПСС и его лидера в управлении государством осталась прежней, как и в сталинские времена. В ЦК и партии в целом царила обстановка, в которой нельзя было открыто говорить о недостатках и просчетах Хрущева – боялись, так как знали, что он крут на руку. О его ошибках говорили только с самыми надежными товарищами. Наказание за критику привело к чехарде с кадрами, к постоянным перемещениям руководителей.
Стоило председателю Московского городского совнархоза, члену ЦК Константину Дмитриевичу Петухову высказать неосторожную критику в адрес Хрущева, о которой последнему стало известно, как он тут же и без всяких объяснений оказался директором завода в Харькове, и ничто и никто помочь ему не мог, а Москва лишилась хорошего работника. Только через пять лет он вернулся в Москву директором завода «Динамо».
Несколько ранее был освобожден от своей должности председатель Моссовета Н. И. Бобровников, чем-то не угодивший Хрущеву, хотя москвичи относились к Николаю Ивановичу с большим уважением за его скромность, честность, работоспособность и знание городских проблем. Московскому партийному руководству пришлось выдерживать сильное давление «сверху», чтобы не допустить расправы с теми, кого Хрущев критиковал.
Волюнтаризм руководства все отчетливее брал верх над трезвым расчетом, реализмом, коллективной волей. Такие плохо продуманные, негодные меры, как искусственное разделение партии на промышленную и сельскую, шли вразрез с лозунгом о союзе рабочих и крестьян.
Ликвидация машинно-тракторных станций и продажа сельхозтехники колхозам сильно подорвали экономику села. Урезка приусадебных участков больно ударила по сельским жителям. Все это привело к резкому снижению производства мяса, молока и картофеля. В 1963 году стране пришлось сделать первые крупные закупки зерна за границей.
В поисках решения продовольственной проблемы Хрущев обратился к науке. Он решил реорганизовать науку, приблизив ее к производству. Отсюда появился план перевода на село Сельскохозяйственной академии им. Тимирязева.
Я думаю, это было крайне неверным решением. Когда молодой человек приезжает учиться в Тимирязевку из деревни в Москву, то его воспитывает, учит не только вуз, но и сама столица – крупнейший культурный центр страны. Перевести академию куда-нибудь за 400–500 верст от столицы значило лишить студентов всего этого. Да и профессура не поехала бы в село. Уж если говорить честно, то тогда практически все, кто имел отношение к решению этого вопроса, его просто саботировали. И городская парторганизация сделала, в свою очередь, все, чтобы Тимирязевка осталась в Москве.
В научных кругах мгновенно распространилась реплика Хрущева на июльском пленуме ЦК 1964 года, когда он, обиженный «непослушанием» академиков, забаллотировавших выдвинутую ЦК в академики кандидатуру сторонника Лысенко – украинского селекционера В. Н. Ремесло, заявил в сердцах, что такая, мол, Академия наук нужна была буржуазии. А нам такая академия не нужна!
А дело было так. На пленуме ЦК 11 июля 1964 года, который по традиции собирался накануне открытия очередной сессии Верховного Совета СССР, в своем выступлении Хрущев высказал претензии ученым, которые слабо ведут работы по семеноводству, в результате чего при нашем разнообразии климатических условий «мы ввозим лук из Египта!».
Распалившись, Хрущев стал жестко критиковать Академию наук, которая вмешивается в политику, вместо того чтобы заниматься своими прямыми делами. И вот тогда-то он и произнес эту злополучную фразу, что «такая Академия наук нам не нужна». Сказать так об Академии наук с вековыми традициями, с высокими понятиями о чести ученого, об академии, вырастившей цвет русской науки, – это уж слишком! Сидевший рядом со мной на этом пленуме президент АН СССР Мстислав Всеволодович Келдыш (мы всегда садились рядом) возмутился:
– Все! Пишу завтра заявление об отставке! Я работать не буду!
– Вы что? Какое заявление об отставке?! Вы сейчас как раз Академии наук и нужны, иначе Хрущев действительно ее разгонит. А при вас этого не сделает. Потом имейте в виду, что вы не один будете бороться за Академию наук – мы вас поддержим!
Я с Келдышем потом два дня сидел на сессии Верховного Совета СССР – все уговаривал его не подавать в отставку. И убедил его. Трудно было бы придумать что-либо худшее, что могло бы так восстановить научную общественность против Хрущева…
Полагаясь на свой авторитет, Хрущев стал поучать всех направо и налево по всем вопросам. Однажды я встретился с академиком В. А. Каргиным у своего товарища за ужином. В этот день он с коллегами был у Хрущева, который вызвал их для обсуждения проблем развития химии в нашей стране. На эту беседу Хрущев пригласил самых крупных химиков страны. Все они, конечно, готовились к этой встрече, обсуждали вопросы в своих коллективах, чтобы поставить их перед Хрущевым, перед правительством, перед ЦК.
Валентин Алексеевич с возмущением рассказывал: «Он пригласил нас сесть и сразу начал: «Вот что, дорогие товарищи ученые. Я недоволен тем, как у нас развивается химия. И вы несете за это прямую ответственность». И дальше стал нас поучать, как нужно развивать химическую науку. Мы сидели и ничего не могли понять: для чего он нас пригласил? Эти его «указания» о развитии химии настолько были примитивными, что нам было просто жалко Хрущева и неудобно за него. Он нам слова не дал сказать! А в заключение заявил: «А теперь, ребята, идите, начинайте работать!» Мы пожали плечами и разошлись».
Вот так начал Хрущев вести себя с учеными после XXII съезда партии. Работать с ним стало просто тяжело. В итоге вокруг него образовалась пустота.
Звонит он мне однажды:
– Что вы в Кунцеве делаете с дорогой?
– По Генеральному плану спрямляем дорогу.
– Какой бортовой камень кладете?
– Дорога эта капитальная – кладем гранит.
– Я категорически запрещаю класть гранит – только бетонный камень.
На следующий день получаем распоряжение Совета министров СССР: категорически запретить повсюду класть гранитный бортовой камень. Правда, потом мне удалось пояснить ему, почему мы кладем бортовой камень из гранита:
– Никита Сергеевич, гранитный борт стоит дороже бетонного в три раза, но через два года эта выгода уже утрачивается, и дальше идут убытки. Каким образом? Когда мы кладем бетонный бортовой камень на активную дорогу, то его очень быстро выбивают, и он трескается. Его нужно или каждый год, или через год перекладывать. Но работы по замене бортового камня за такой же срок съедают всю разницу в себестоимости. У нас стоит гранитный бортовой камень на улице Горького еще дореволюционный, и мы горя не знаем.
Он все это молча выслушал, но решения так и не изменил.
...
Хрущев был человеком крайних решений. Если железобетон, то долой кирпич, металлоконструкции, дерево в строительстве. Если кукуруза, то долой овес, травосев. Если стратегические ракеты, то долой авиацию, флот и т. д.
Беда была не в одном Хрущеве. На разных уровнях руководства партией и страной было слишком много подхалимов, которые с показным усердием поддерживали и выполняли эти крайние меры. Например, в Тамбовской области бездумно закрыли большинство кирпичных заводов и, таким образом, остались без основного местного стройматериала, в том числе и в жилищном строительстве.
Печальным примером волюнтаризма и бесконтрольных действий стал развязанный Хрущевым Карибский кризис, в одночасье поставивший мир на грань ядерной войны.
...
Объяснения при осмотре выставки давали первый секретарь правления Союза художников СССР С. В. Герасимов, президент Академии художеств СССР Б. В. Иогансон, секретарь правления Союза художников СССР Е. Ф. Белашова, председатель Московского отделения Союза художников Д. К. Мочальский и другие художники и скульпторы. Хрущев и его спутники нормально реагируют: что-то им нравится больше, что-то – меньше.
После того как они осмотрели работы на первом этаже, Хрущева – неожиданно для меня – повели на второй этаж. Я недоуменно спрашиваю: «Куда всех ведут?»
Как потом выяснилось, «отсутствующий» Ильичев за ночь (!) до посещения выставки руководителями ЦК распорядился собрать по квартирам работы молодых абстракционистов и следил за их размещением на втором этаже вне выставки МОСХ. Он и авторов пригласил. Те вначале были очень довольны, что их работы хотят показать. Но оказалось, что кому-то очень хотелось столкнуть их с Н. С. Хрущевым.
Провокация удалась. Хрущев, как только увидел эти работы, побледнел и стал кричать: «А это что такое? Разве это искусство? Это написано не рукой человека, а намалевано хвостом осла! А вы кто такие? – кричал он, обращаясь к молодежи. – Это не искусство, и вы не художники! Вы педерасты!» И пошел, и пошел… Распалился совсем!
Я таким взбешенным видел Хрущева до этого только один раз – 1 мая 1960 года, когда сбили американский самолетшпион У-2 около Свердловска.
Потом подходит к макету памятника, который сделал Эрнст Неизвестный, смотрит. Тот стоит рядом. Оба молчат. Наконец Неизвестный начал говорить:
– Никита Сергеевич! Я всю войну был на фронте. Капитан, артиллерист, имею ранение. Я многих своих товарищей потерял и хочу увековечить память об этих героях. Вот это макет того памятника, который, мне казалось, надо бы создать.
И начал объяснять идею своей работы. Никита Сергеевич молча выслушал, развернулся и ушел. Но у всех присутствующих осталось очень тяжелое впечатление от этой спровоцированной Ильичевым и Сусловым сцены.
«Правда», конечно, сразу же «отреагировала». Полотна второго этажа были названы «мазней», «патологическими вывертами», «жалким подражанием растленному формалистическому искусству буржуазного Запада».
Традиционно Московский горком партии был обязан реагировать на такого рода события. Разумеется, это входило и в планы организаторов провокации. Однако мы сделали вид, что ничего особенного не произошло.
Но этим дело не кончилось. Через две недели, 17 декабря, состоялась встреча Хрущева с творческой интеллигенцией в Доме приемов на Ленинских горах. Собралось человек четыреста. Всех посадили за столы, подали чай, кофе, закуски. Разговор шел по-крупному. Солженицын не выходил к микрофону – выступал с места, и мы не слышали, о чем там речь шла. Только услышали, как Хрущев сказал после его выступления:
– Видимо, правильна народная пословица: горбатого только могила исправит.
А в ответ реплику из зала:
– Товарищ Хрущев, прошли времена, когда могилами исправляли!
После этого речей больше не было. И эта встреча не удалась.
В начале марта 1963 года состоялась новая встреча с деятелями культуры. На этот раз собрались в Свердловском зале Кремля. Ильичев сделал доклад. Хрущев сидел мрачный. Но вот на трибуну выходит поэт Андрей Вознесенский и начинает свою речь словами:
– Никита Сергеевич, я человек беспартийный…
Хрущев мгновенно взрывается:
– Ну и что, что беспартийный? Чем гордишься? Чем хвалишься? Это что, большая заслуга быть беспартийным?!
Вознесенский снова начал:
– Никита Сергеевич, я человек беспартийный…
– Ну что ты заладил – беспартийный, беспартийный, – вновь обрывает его Хрущев.
Вознесенский снова:
– Никита Сергеевич, я не состою в партии…
Хрущев молчит.
– …но я написал поэму о Владимире Ильиче Ленине.
Хрущев промолчал, но не извинился. Вот на такой ноте и проходила эта встреча.
Думаю, что на проведение встреч с творческой интеллигенцией после XXII съезда партии Хрущева подбили его ближайшие советчики из ЦК КПСС, которых возглавляли тогда Л. Ф. Ильичев и член Президиума ЦК КПСС М. А. Суслов.
Хрущев передоверился этим людям, и они навязали ему свое субъективное мнение по столь сложным и чувствительным для интеллигенции вопросам, как развитие советского искусства, партийность литературы и искусства, социалистический реализм.
Не хотелось бы подробно останавливаться на содержании этих встреч. Прошли они постыдно плохо и оставили очень тяжелое впечатление. А сам Хрущев весьма основательно подорвал свой авторитет среди творческой интеллигенции.
...
Чем больше ошибок делал Хрущев, тем громче расхваливали его средства массовой информации и члены Президиума ЦК, оказывая плохую услугу как Хрущеву, так и партии.



Tags: Жуков, СССР, Хрущёв
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments