Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Русский флот в революциях 1917 года. Часть I

Из книги Егора Николаевича Яковлева и Дмитрия Юрьевича Пучкова "Красный шторм. Октябрьская революция глазами российских историков".

Егор Яковлев: Приведу экспертную оценку генерала Михаила Васильевича Алексеева, начальника штаба Ставки императорской армии. Буквально накануне Февральской революции он сообщил в Министерство иностранных дел очень критическое мнение относительно возможностей Босфорской операции в реалиях весны 1917 года. Алексеев прямо говорил, что до решающей победы на Западном фронте это невозможно.
Кирилл Назаренко: Все проигравшие Первую мировую войну страны рушились не под ударами войск противника, а под тяжестью испытаний военного времени, когда население отказывалось нести ту ношу, которая выпала на его долю. У нас очень любят рассуждать о том, что большевики — немецкие агенты — воткнули нож в спину русской армии, которая якобы стояла на окраинах Берлина. Но если мы посмотрим, как в тридцатые годы при Гитлере описывалась ситуация 1918 года в Германии, мы прочитаем такие же слова.
Абсолютно. Революционеры нанесли удар в спину победоносной немецкой армии.
Которая стояла на окраинах Парижа. На самом деле в обоих случаях мы видим крах экономики и социальной системы. Нужно было сначала создать социальную систему и экономику, которые бы выдержали затяжную позиционную войну, а потом уже разевать рот на Босфор.
[Читать далее]
А что можно сказать про морально-политическое состояние личного состава?
Современному человеку не очень понятно, насколько глубоким был разрыв между различными слоями общества в начале XX века. Когда вы приходите на экскурсию в Эрмитаж, то каждый примеряет на себя платье принцессы или фрак придворного, а не ливрею лакея, который подавал им блюда или наливал вино. Тем более не костюм истопника, который даже носа не высовывал в парадные залы.
Проблема была в том, что на флоте существовало серьезное социальное расслоение. Сначала скажу об офицерском корпусе. Он был разделен на несколько групп. Наиболее привилегированными были строевые офицеры: примерно 2500 человек, окончивших Морской корпус — единственное учебное заведение, готовившее морских офицеров перед войной. Туда принимали людей определенного происхождения. Даже после того, как планка была снижена под впечатлением от поражения в Русско-японской войне, туда все равно мог поступить либо потомственный дворянин, либо сын офицера армии и флота, либо сын священника, либо сын человека с высшим образованием. Причем обязательно христианского вероисповедания; мусульмане принимались в виде исключения, а иудеи вообще не могли быть произведены в офицеры ни под каким предлогом. Детей крестьян и рабочих в Морском корпусе не было совершенно.
Вторая категория — инженеры-механики. Это офицеры, которые обслуживали корабельные механизмы. Они учились в Морском инженерном училище императора Николая I в Кронштадте, прием туда после Русско-японской войны стал всесословным. Здесь мы видим гораздо больший процент выходцев из простонародья и национальную пестроту.
Самую непрестижную группу составляли так называемые офицеры по Адмиралтейству: они несли службу на берегу, служили на буксирах или на плавучих маяках. Среди них было немало произведенных из нижних чинов, сюда же попадали офицеры армии, которые переводились на флот. Офицеры запаса относились к разряду офицеров по Адмиралтейству.
Известны случаи перевода офицеров по Адмиралтейству собственно на флот, но это, как правило, происходило только в отношении лиц того происхождения, которое давало право на поступление в Морской корпус. Простой же матрос ни за какие подвиги не мог быть произведен в мичманы — только в офицеры по Адмиралтейству и получить прозвище «березовый офицер» за серебряные погоны. Впрочем, и эта возможность открывалась не перед рядовым матросом. Могли надеяться только кондукторы — матросы сверхсрочной службы, сдавшие экзамены. Им присваивалось звание кондуктор, и они несли на кораблях обязанности старших специалистов разных отраслей. Если кондуктор совершал какой-то исключительный подвиг, то он производился в подпоручики по Адмиралтейству, но не в строевые офицеры. И даже в офицерских списках, когда их публиковали, старшинства офицеров отмечались особым образом. Фамилии офицеров из нижних чинов набирались курсивом, чтобы обозначить их более низкий статус.
Если я правильно понимаю, в императорском флоте перемещение по социальной лестнице для лиц из низших сословий было чрезвычайно затруднено.
Безусловно. Начальство смотрело на матросов как на людей низшего разряда. Когда в воспоминаниях матросы — участники революции пишут, что «на нас взирали как на скотов», это порой воспринимается, будто их плохо кормили, били или у них не хватало обмундирования. На самом деле кормили матросов по меркам эпохи нормально, а одевались они лучше, чем солдаты сухопутной армии. Рукоприкладством чаще грешили унтеры, а не офицеры. Так что матрос находился в нормальных условиях. Речь о другом: офицеры все время демонстрировали свое превосходство. Если почитать, что писали офицеры в журнале «Морской сборник» (это был основной печатный орган флота), то иногда диву даешься: о матросах рассуждали как о разновидности рабочего скота. Понятно, что хороший хозяин должен следить, чтобы свиньи не хворали, были накормлены. Но ни о каком человеческом общении с этими людьми речь не шла.
А матрос, пришедший на флот накануне Первой мировой войны, был человеком с чувством собственного достоинства. И презрение со стороны строевых офицеров его унижало. Усугубляла ситуацию четко прочерченная в быту грань между матросами и офицерами больших кораблей. Если у офицеров в кают-компании имелся хрусталь, им обеспечивали уровень питания как в ресторане, а столы застилали накрахмаленными скатертями, то у матросов был общий бачок. Для того чтобы не мыть посуду, использовались бачки, из которых ели сразу семеро, только ложки были у каждого свои.
Почти как из корыта…
Надо сказать, что в XIX веке это особо никого не раздражало. Но флотское офицерство не заметило перемен после отмены крепостного права, когда мужик постепенно переставал считать барина человеком высшего сорта. Этот процесс был плавным, он случился не одномоментно, и в 1870–1880-е годы подобное разделение не вызывало еще острого протеста у матросов. А вот накануне Первой мировой уже слышался ропот.
И если мы посмотрим, кого убили матросы в марте 1917 года в Гельсингфорсе и Кронштадте, то увидим, что жертвами стали в основном строевые офицеры. Там буквально один или два инженера-механика были убиты. У инженеров-механиков контакты с матросами были налажены лучше: они были покрыты маслом с ног до головы, так же как матросы, они залезали вместе с матросами в разные закутки корабля для ремонта. Их авторитет был выше, потому что матросы стали воспринимать себя как специалистов. И от офицеров начинали требовать хорошего знания специальности. Инженеры-механики действительно могли показать на деле, что они разбираются.
Со строевыми офицерами дело обстояло сложнее, потому что в то время у них не существовало специализации (штурманской, артиллерийской или торпедной, как это было введено в советское время). И молодой мичман попадал на флот, как кур в ощип. Ему зачастую приходилось учиться у матроса, как обращаться с пушкой, с торпедой, со штурманским имуществом. Потом, конечно, новичок постигал дело, однако эта беспомощность молодых офицеров запоминалась. Иногда оказывалось, что кондуктор, который оттрубил на флоте 10–15 лет, может заткнуть мичмана за пояс в знании технической специальности. И делает он это с сознанием того, что сам в строевые офицеры никогда произведен не будет.
А чувство собственного достоинства, повторюсь, у этих людей присутствовало в полной мере. Средний уровень грамотности матросов был достаточно высоким: среди новобранцев 1913 года грамотными были 76 %; 15 % были малограмотными, неграмотными всего 9 %. На флоте был относительно высок процент людей, получивших по тем временам серьезное образование, которое, правда, сейчас покажется нам смешным. Имеется в виду начальная школа (четыре года) и потом трехклассное городское училище. Таких людей было примерно 3 % новобранцев. В сухопутной армии их численность была ничтожно малой.
А в сухопутной армии основная часть состава была только с начальным образованием или вообще без образования?
По данным «Военно-статистического ежегодника за 1912 год» из 1 260 159 низших чинов армии 1480 человек имели высшее образование, 6087 — среднее, 125 494 — низшее, а вообще никакого образования не имели 1 127 098 человек. Примерно 52 %, более половины из этих людей, были неграмотными и малограмотными. Надо иметь в виду, что и грамотность в то время понималась совсем не так, как сейчас.
То есть, видимо, реально грамотными там были процентов 20–30.
Да. Грамотным считался человек (это официально было прописано), который может прочитать печатный текст и написать свое имя. А малограмотным тот, кто умеет читать короткие тексты печатными буквами типа вывесок на магазинах или объявлений, но не может писать.
Это совсем не то, что мы понимаем под словом «грамотность» сегодня.
Безусловно. К слову, образование было дорогим. Высшее образование стоило в Петербурге (с учетом платы за обучение и проживание) приблизительно 5000 рублей. Это годовое жалованье генерала. Средний рабочий получал в столице 24 рубля в месяц. Чтобы заработать на высшее образование, ему нужно было работать двадцать лет, ничего при этом не тратя. В провинции высшее образование обходилось дешевле, примерно 3000 рублей. Но все равно это крупная сумма.
Итак, матросы отличались большей грамотностью, чем солдаты сухопутной армии. Кроме того, они все время контактировали с рабочими, у которых тоже было развитое самосознание и чувство собственного достоинства. Базами флота были Петербург с Кронштадтом, Ревель, Гельсингфорс, Севастополь, Николаев, то есть города с большим числом рабочего населения. Кстати, команда назначалась на корабль еще до завершения его постройки, чтобы можно было изучить судно, где придется служить. Так что какое-то время матросы и рабочие находились бок о бок. И могли, например, обсуждать, почему «господа» называют их на «ты»…
Еще одним взрывоопасным фактором на флоте во время мировой войны была бездеятельность крупных кораблей. Если подводные лодки и эсминцы постоянно несли боевую службу, то на линкорах делать было нечего. Срочная служба длилась пять лет, и на флоте к 1917 году было довольно много матросов, которых призвали еще в 1909-м и которые остались служить в связи с войной. Среди них особенно чувствовалась усталость, а безделье ее усугубляло. При этом то, что ныне называется политработой, отсутствовало напрочь. Ее место занимала так называемая словесность, то есть матрос должен был уметь оттарабанить, кто в России государь-император, императрица, великие князья, назвать фамилии командира корабля, командира роты, командующего флотом.
Даже библиотеки, собранные на некоторых крупных кораблях в мирное время, не содержали сколь-нибудь серьезного чтива. А с началом мировой войны из них было удалено вообще все, кроме житий святых и рассказов для детей. Лев Толстой, например, был запрещен как «безбожник». А матрос, который хотел что-нибудь почитать, провести свободное время осмысленно, тянулся к любой литературе, которая была бы «про жизнь». Естественно, тут же появлялась какая-то листовка или революционная брошюра.
А до начала 1917 года случались какие-нибудь эксцессы на флотах?
Наиболее известна история, случившаяся на линкоре «Гангут» в 1915 году. Шла угольная погрузка: требовалось вручную грузить тысячи тонн угля корзинами и мешками и потом засыпать его в узкие горловины на палубе. Все вокруг покрывается угольной пылью, после этого нужно отмывать корабль, отмываться самим… Причем необходимо работать быстро: офицеры с секундомером стояли над матросами, отсчитывая, за сколько секунд они с мешком взбегут по сходням и засыпят его содержимое в горловину.
После угольной погрузки полагалось что-нибудь вкусное на обед. В качестве такого блюда были макароны по-флотски. Такова многолетняя традиция. А на «Гангуте» сварили гречневую кашу, и матросы начали возмущаться… Командование не вникло в ситуацию и решило приструнить матросов — заставить съесть обед. В итоге чуть не дошло до восстания. Впоследствии 24 матроса были обвинены в попытке оскорбить офицеров действием и приговорены к каторжным работам. Кстати, уголовная ответственность для матросов и офицеров за одно и то же преступление тоже была разная.
Это явная сословная сегрегация.
Совершенно верно. Например, офицер мог быть уволен со службы без мундира — с лишением чина, а матрос за то же преступление на каторгу попадал. Это тоже вызывало, конечно, недовольство.
После истории на «Гангуте» на флоте провели чистку, и всех матросов, которые были заподозрены в какой-либо политической деятельности, списали на берег. Так Дыбенко попал в тот самый морской батальон под Ригу. Но сказать, что на флоте разгорались восстания, что-то вроде событий на броненосце «Потемкин», нельзя. И мартовские трагедии 1917 года — расправы в Гельсингфорсе и Кронштадте — были неожиданностью для офицеров. Оказалось, что взрыв возмущения в вооруженных силах происходит мгновенно. Это естественно, потому что в гражданском обществе есть формы проявления недовольства, которые еще не являются восстанием, но которые заметны: митинги, демонстрации, пикеты…
Статьи в журналах и газетах.
Да. А в армии может быть либо дисциплина и субординация, либо откровенное восстание. Потому что солдат или матрос никак не может проявить недовольство так, чтобы это было очевидно. Если командир наблюдателен, он заметит тревожные симптомы, скажем, насколько дружно отвечают на приветствие. Но если вы не хотите ничего замечать, то спустя какое-то время столкнетесь с восстанием. Причем оно сразу же принимает острые формы, потому что матросы понимают: если бунт начался, каторгу ты уже себе обеспечил, значит, назад дороги нет. Отсюда быстрые революционные расправы с офицерами.
Для меня совершенно очевидно, что за годы войны на флоте накопилось много «горючего материала», поэтому взрыв был обусловлен не интригами иностранных держав, а объективными обстоятельствами.
Замечу, что и в Германии революция началась на флоте. 9 ноября 1918 года именно восстание моряков в Вильгельмсхафене и затем в Киле вызвало лавину немецкой революции. Флот оказался идеальным «инкубатором» революции и у нас, и у немцев. В Австро-Венгрии происходит то же самое. Я бы сказал, что мы с этим сталкиваемся и в 1919 году, когда интервенты привели французскую эскадру в Черное море, а французские моряки там подняли восстание. Можно вспомнить и Бомбей 1946-го, восстание на индийском флоте…
Можно смело утверждать, что флот, особенно большие корабли, это типичный рассадник возмущений. Назову еще раз причины: замкнутое пространство, возможность достаточно легко спрятать нелегальную литературу, плохое знание офицерами экипажа, бездействие во время боевых действий, сословные различия.

Почему штабисты боялись, что Николай удержится на троне? Его авторитет настолько упал?
Да. Николай II за время царствования полностью утратил авторитет, которым любой монарх пользовался по умолчанию. Последнее, кстати, было важным фактором политической жизни России. К примеру, стенограммы совещаний Совета министров описывают споры между военными и Министерством финансов. Подоплека их проста: военные хотят денег, а финансисты, понятно, не дают. Идут жаркие дискуссии, но как только кто-то из министров вспоминает фразу или резолюцию царя, которую можно интерпретировать как высочайшую волю, препирательства тут же прекращаются. Спорить с выраженной волей монарха было недопустимо, даже если монарх не был Петром I или Екатериной II. А ведь светила бюрократии — это не какие-то романтики, испытывающее детское восхищение перед государем, но магия царского звания действовала и на них. И обладая таким авторитетом, доставшимся ему от предков, Николай II умудрился полностью его растратить. Характерна фраза, которую он записал в дневнике после отречения: «Кругом измена, трусость и обман». Все это было верно. Но кто же назначил на свои должности неверных, трусливых и подлых генералов и министров? Сам Николай II.
Вернемся к флоту. Там в феврале-марте 1917 года прокатилась вспышка убийств офицеров. Почему это произошло?
Да, убийства на флоте стали одним из самых трагических эпизодов Февральской революции. Количество жертв Февраля было очень невелико по историческим меркам. Понятно, что оно не идет ни в какое сравнение с числом жертв Гражданской войны, например. Назревшая революция, как правило, начинается довольно мирно в том смысле, что у режима, который уже прогнил и исчерпал свои ресурсы, не оказывается защитников, готовых жертвовать ради него жизнью. И в этом смысле февральские события 1917 года в Петрограде очень характерны. Людей, готовых защищать царское правительство до последней капли крови, практически не нашлось. В 1905 году их было значительно больше. Поэтому и ход первой русской революции был другим, и исход тоже.
А теперь авторитет Николая упал еще ниже, как и авторитет монархии, потому что если бы в России были сильны монархические настроения, то, безусловно, или брат царя Михаил Александрович, или кто-нибудь другой вступил на престол. А так монархия была, что называется, битой исторической картой в тех условиях.
Тем не менее массовые убийства офицеров на флоте вызвали широкий резонанс. Почему? Потому что русский флот в Первую мировую войну понес небольшие потери. До конца 1917 года на Черноморском и Балтийском флотах во время боевых действий погибли 164 офицера. Это составляло 2–4 % офицерского корпуса (считая от его численности в разные периоды войны). Во время революционных событий в Кронштадте, Петрограде и Гельсингфорсе были убиты 64 флотских офицеров, то есть чуть меньше половины числа жертв войны. На фоне первой цифры вторая выглядит исключительно большой.
Хочется предостеречь читателей от излишнего доверия к мемуаристике, описывающей эти события. Одни авторы пытались обелить матросов и намекали, что убивали офицеров не они, а люди, переодетые в матросскую одежду, например немецкие шпионы. Это, конечно, не соответствует истине. Вторая тенденция заключается в демонизации происходящего. Мемуаристы, которые относились к этому течению, живописали жестокость матросских расправ. В этом также присутствует изрядная доля преувеличений.
Если мы посмотрим, кто стал жертвой этих событий, то увидим, что в эти дни было убито чуть больше 3 % от общей численности генералов и адмиралов, тогда как штаб-офицеров и обер-офицеров 1 % от общей численности. Кроме того, основными жертвами стали строевые офицеры, на втором месте офицеры по Адмиралтейству. Инженеры-механики практически не пострадали. По занимаемым должностям жертвами стали командиры кораблей, командиры рот и вообще командиры частей и соединений, как корабельных, так и береговых. То есть люди, в чьих руках находилась вся полнота дисциплинарной власти. Те, кто своей дисциплинарной практикой мог вызвать неприязнь со стороны матросов.
А что стало толчком к массовым убийствам флотских офицеров?
Два офицера, убитых в Петрограде в первые дни Февральской революции, пытались остановить матросов от присоединения к революции. Одним из них был командир крейсера «Аврора» Михаил Никольский.
Особая ситуация сложилась в Кронштадте. Туда списывали, во-первых, наиболее беспокойных матросов, а во-вторых, офицеров, которые в боевом деле были не очень хороши, но могли железной рукой поддерживать дисциплину среди личного состава. В мемуарах матросов-кронштадтцев часто звучит словосочетание «каторжный или штрафной корабль». Видимо, матросы между собой говорили о том, что там-то установлен каторжный режим. Действительно, командир корабля был способен превратить службу матросов в ад. Некоторые командиры считали, что в Кронштадте собрался такой контингент, который необходимо держать в ежовых рукавицах. Понятно, что с началом революции всплеск матросской ярости был направлен на этих офицеров. Жертвами матросов пали адмирал Роберт Вирен, несколько других адмиралов и генералов, ряд командиров кораблей и старших офицеров.
В Ревеле жертв не было. Там адмирал Пилкин 3 марта во всеуслышание объявил о произошедшей революции и вопреки запрету командующего флотом приказал отпустить матросов на берег. Они сошли на сушу, поучаствовали в митингах, выпустили пар и вернулись на корабли.
Без кровавых эксцессов можно было обойтись и в Гельсингфорсе, но помешало роковое стечение обстоятельств. Восстание началось на линкоре «Павел I», где командир корабля по собственной инициативе отложил оглашение приказа командующего флотом Непенина с описанием революционных событий в Петрограде. Везде этот приказ зачитали команде между 15 и 16 часами, а на «Павле I» решили повременить до вечера. Однако корабли стояли в гавани вмерзшими в лед, и матросы начали переговариваться с моряками соседних судов. Старший офицер «Павла I» Яновский бросился их разгонять, видимо, это и вызвало взрыв недовольства, потому что, с точки зрения матросов, события вроде бы укладывались в логическую картину. Всем объявили, что произошла революция, а на «Павле I» нет, к тому же запрещают узнавать об этом у матросов с других кораблей.
Контрреволюционеры!
Совершенно очевидно, что командир корабля и старшие офицеры что-то замыслили против революции. Нельзя им позволить реализовать свои замыслы. Ну а корабль — тесный мирок, и когда градус взаимоотношений между людьми зашкаливает, может произойти выплеск насилия. Яновский, которого матросы не любили за дурной нрав, был убит. Одним из первых на «Павле I» погиб мичман Булич, который стоял на вахте. Он был молодой, только что выпустился из Морского корпуса. По воспоминаниям очевидца, Булич бросился навстречу матросам, которые побежали за оружием, с криком: «Куда вы, сволочи?» Это, конечно, было не самое правильное поведение в той ситуации. Штурмана корабля Ланге подозревали в том, что он агент полиции. Он вернулся с берега на корабль в разгар восстания: его схватили и стали допрашивать, кто является его агентами среди матросов. Штурман вроде бы пообещал все рассказать, и в этот момент кто-то ударил его прикладом по голове, причем матрос Ховрин пишет, что, скорее всего, это и был один из осведомителей Ланге, решивший заткнуть рот офицеру. Ховрин, который стал потом активным большевиком, членом Центробалта и участником Гражданской войны, признает, что на флоте убивали и тех, кто попадал под горячую руку, как Булич, и просто сводили счеты.
После первых убийств волна насилия только усилилась, потому что матросы уже натворили дел на несколько смертных приговоров каждому. Вообще для расстрела в военное время было достаточно поднять руку на офицера, то есть просто замахнуться для удара. Если же матрос хватал офицера и срывал погон, этим он подписывал себе смертный приговор, не подлежащий обжалованию. А тут бунт, убийства!
А случаи расстрела за сорванный погон реально были?
В 1905 году матросов расстреливали за сорванный с офицера погон, и память об этом была жива. Поэтому с самого начала восстания матросы почувствовали, что перешли грань. Это, видимо, многих подстегнуло к тому, что нужно еще кого-нибудь убить, чтобы окончательно закрепить результаты революции.
Соответственно, эпидемия убийств перекинулась на соседние корабли.
Группы разъяренных матросов переходили с корабля на корабль и пытались расправиться с офицерами. На небольших судах, на миноносцах, скажем, где отношения между матросами и командованием были сравнительно приличными, команда очень часто защищала своих офицеров. Вахтенный просто не пускал на судно посторонних, собственно, на этом дело и заканчивалось. Вооруженным матросам говорили, что мы, мол, с нашими офицерами сами разберемся, а вы идите своей дорогой. Но если жаждущим крови удавалось проникнуть на корабль, они убивали всех офицеров, сидевших в кают-компании.
А что произошло с командующим Балтийским флотом адмиралом Непениным?
Непенин вызывал к себе неоднозначное отношение со стороны матросов. Он только осенью 1916 года стал командующим Балтийским флотом и начал с подтягивания дисциплины. В первые дни после назначения он проехал по Гельсингфорсу и арестовал 39 матросов за неправильное отдание чести. Отдание чести, к слову, было сложным ритуалом: существовали три разные формы. В отношении адмирала или генерала нижний чин должен был становиться во фронт (то есть вставать навытяжку), за десять шагов до приветствуемого встать по стойке смирно, повернуться боком к проходящему адмиралу или генералу, приложить руку к козырьку, провожать их глазами, дождаться, пока они отойдут на десять шагов, затем повернуться и двигаться прежним маршрутом. Конечно, подобным упражнениям матросов обучали, но когда служба подходила к шестому-седьмому году в условиях мировой войны, такие ритуалы начинали восприниматься как излишние.
И 3 марта на части кораблей была принята радиограмма, посланная кем-то из матросов, неизвестно, с какого корабля. Говорилось в ней примерно следующее: «Не верьте тирану, вспомните приказ об отдании чести». Речь шла о Непенине: матросы сомневались, что адмирал искренне встал на сторону революции. Командующий попытался с матросами поговорить. В тот же день он встретился с их делегатами. Встреча прошло спокойно, и положительную реакцию матросов на разговор с командующим в штабе восприняли как знак, что Непенин овладел умами.
А что матросы просили?
Ренгартен пишет, что они просили о какой-то, с его точки зрения, ерунде. Чтобы на берег отпускали почаще, чтобы не донимали мелкими придирками в отдании чести, чтобы обращались к ним на «вы». Ренгартен отмечает, что ему было больно смотреть на Адриана (он называет Непенина по имени), который и так измотался, а тут еще со всякими глупостями надоедают.
Матросы, видимо, это глупостями не считали.
Безусловно, эти бытовые требования для них были животрепещущими. Но отсутствие политических требований в просьбах матросов я бы отнес к тактике их поведения. Они ведь не знали до конца, что происходит и чем дело кончится. И если бы они адмиралу выдвинули требование о создании матросских советов, они бы сами сунули голову в петлю, повернись события иначе. А ведь в тот же день матросы шхерного отряда Балтийского флота вынесли резолюцию, содержащую политические требования: поддержка Временного правительства, отправка на фронт жандармов и полицейских, замена их ранеными и больными солдатами и матросами с фронта, введение единого уголовного законодательства для матросов и офицеров, то есть единой меры наказания, которая по старому судному уставу полагалась офицерам значительно более мягкой. Это уже было серьезно.
Так что Ренгартен оценивал ситуацию неверно. И это доказало убийство Непенина 4 марта. Толпа матросов отправилась встречать членов Временного комитета Государственной думы, которые приезжали в Гельсингфорс, и очень настойчиво звала с собой Непенина. Дело происходило в районе Катаянокка современного Хельсинки, где находился Свеаборгский порт. Они сошли на берег по льду, направились в сторону вокзала, и вдруг в воротах Свеаборгского порта кто-то выстрелил адмиралу в спину.
Это внезапное убийство обросло всевозможными слухами. Но, думается, что разговоры о немецкой агентуре можно отмести сразу. Очевидно, что смерть Непенина — дело рук наиболее радикально настроенных матросов, которые боялись, что адмирал сможет овладеть ситуацией на флоте и начнет бороться за сохранение старых порядков, которым, как они знали, он был привержен. Это убийство, я думаю, надо воспринимать в том же контексте, что и убийство военного губернатора Кронштадта адмирала Роберта Вирена. Матросы его арестовали и повели на Якорную площадь Кронштадта явно с какой-то целью. Но не довели: по дороге он был убит выстрелом в спину.
Временное правительство стремилось, насколько это было возможно, не привлекать внимания к этим расправам. Характерно, что все убитые были исключены из списка флота приказами с формулировкой «как умерший». Поэтому иногда трудно отличить офицеров, умерших своей смертью в 1917 году, и жертв матросских расправ (информация сохранилась не обо всех). Только четыре офицера в 1917-м были исключены из списка как «убитые забывшими долг и совесть командами». Это офицеры, расстрелянные на линкоре «Петропавловск» после выступления генерала Корнилова. Морской министр адмирал Вердеревский имел храбрость издать приказ об исключении их из списка с такой формулировкой.
Конечно, все это не украшает нашу историю и наш флот. Но подобные события всегда были и будут неизбежным спутником любого революционного взрыва. И если реформы запаздывают или не решают вопросы, стоящие перед обществом, остается только революция. Если бы после 1905–1907 годов Россия стала по-настоящему конституционной монархией, то, возможно, и событий 1917-го не случилось бы. Но реформы не были проведены. А учитывая, что у нас и страна большая, и проблемы застарелые, потому что накапливались долго, то раз уж революция началась, она неминуемо должна была приобрести радикальный характер.
Если оценивать ситуацию в исторической перспективе, то Февральская и Октябрьская революции настолько полно решили некоторые проблемы нашего общества, что мы сейчас даже и не задумываемся, что они когда-то существовали. Элементарный пример: гражданские права женщин. В нашем обществе этот вопрос был решен в 1917 году раз и навсегда. Женщины получили избирательные и гражданские права, к примеру, право открывать счет в банке и заниматься любой деятельностью, не запрещенной законом. А в Южной Америке, например в Чили, женщины получили право открывать счет в банке только после падения режима Аугусто Пиночета.
Февральская революция сняла многие барьеры, в том числе на флоте. Сразу же доступ в Морской корпус открылся для детей нижних чинов, абсолютно невозможная ситуация в царской России. Были полностью ликвидированы сословные ограничения для поступления в отдельные гардемаринские классы, то есть теперь у каждого появилась возможность получить чин строевого офицера флота независимо от происхождения.
Революция также ликвидировала резкую грань между офицерами военного времени и кадровыми офицерами. Теперь офицеры военного времени могли повышаться до старшего лейтенанта, а затем, сдав экзамены, переходить в кадровый состав флота. Ранее это было практически нереально.
В марте 1917 года начинается зачисление матросов в школы офицеров военного времени, которые ранее имели определенный образовательный ценз. В конце мая прошел первый выпуск прапорщиков по Адмиралтейству. Шестым по успехам в науках шел бывший унтер-офицер из Севастополя Бадрян. Он имел всего четыре класса образования. Среди 150 человек в этой школе были в основном молодые люди с полным средним образованием. Тем не менее Бадрян смог занять шестое место среди соучеников, которые, казалось бы, имели гораздо больший багаж знаний. Вот для таких, как он, образовательные и карьерные шлюзы были открыты Февральской революцией.
20 марта 1917 года, то есть чуть меньше чем через месяц после Февраля, в школу офицеров военного времени были приняты первые молодые люди иудейского вероисповедания. К концу года уже насчитывался десяток офицеров береговой службы из иудеев.
А раньше существовал категорический запрет?
Да, еще со времен Екатерины II существовал запрет на производство иудея в офицеры. Так что многие барьеры пали. Но инерция революционного действия была очень велика, и рядовые матросы хотели еще большего. Начался процесс искривления в другую сторону.
Матросы вообще были любопытной социально-профессиональной группой, которая выступала на политической арене во многом как единое целое. Их лидеры занимали, как правило, очень левые позиции, а сами они тяготели к демократии.
Здесь можно порассуждать о будущем человечества. Лично мне было бы неприятно жить в мире, где все предопределено от начала и до конца, где только чиновник или начальник указывает и бьет палкой, а люди остаются такими глупыми, что без этого погонщика не могут организовать свою деятельность. Я верю, что в отдаленном светлом будущем люди научатся сами себя организовывать, и движение к этому я бы оценил позитивно. Другое дело, что путь к непосредственной демократии долгий и тернистый, научиться ей можно только на своих ошибках. Теоретически можно сколько угодно рассказывать человеку про велосипед, но, пока он не сядет на него и не упадет несколько раз, он не научится кататься. Поэтому глупо ругать матросов, которые пытались построить по-настоящему демократическую структуру и сделали бесконечное количество ошибок. Они обязательно должны были их совершить, иначе и быть не могло.
К сожалению, исторические события развивались в нашей стране так, что мирного, спокойного времени на то, чтобы научиться строить демократию, у нас не было. Зато была жесткая необходимость военного отпора всевозможным интервентам. А в обществе той эпохи, да и сегодняшней, для этой цели не подходит ничего, кроме регулярной армии. И поэтому большевики, пришедшие к власти под лозунгами советской демократии, были вынуждены строить жесткую вертикаль власти, потому что иначе отбиться невозможно.



Tags: Антисемитизм, Армия, Большевики, Евреи, Женщины, Николай II, Образование, Офицеры, Первая мировая, Революция, Рокомпот, Социальный расизм, Февральская революция
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments