Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Category:

Майкл Карлей о предвоенной ситуации. Часть I

Из книги Майкла Карлея "1939. Альянс, который не состоялся, и приближение Второй мировой войны".

Перспектива схватки с коммунистами воодушевляла англо-французских консерваторов, война же с нацистской Германией наполняла многих из них сомнениями, беспокойством и страхом.
Для многих британских тори и французских консерваторов кооперация с Советским Союзом никогда не была приемлемой альтернативой. До 1939 года фашизм или нацизм не воспринимались как абсолютное зло, хотя такая форма правления и пользовалась дурной репутацией. Наоборот, фашизм был эффективным оружием против коммунизма и социализма, барьером для экспансии большевизма за пределы Советского Союза. Русская революция 1917 года на какое-то время потрясла основы европейского капитализма. В 1919 году большевики объявили о создании коммунистического интернационала, Коминтерна, и его целью провозгласили осуществление мировой социалистической революции. Современный Запад рассудил и ответил на это таким образом: на предвыборных плакатах правых партий и на первых страницах газет появились смуглолицые большевистские террористы, сжимающие в кривых, окровавленных зубах ножи, готовые на классовый передел и убийство. Большевики угрожали европейской цивилизации, убивали невинных, насиловали и угоняли в рабство женщин, попирали все на своем безжалостном, бесчеловечном стремлении к коммунизму. Индивидуальность, собственность, благосостояние, свобода — все это грозило исчезнуть под большевистским ножом. Советская национализация частных капиталовложений в 1918 году и денонсация царских иностранных долгов, которые исчислялись миллиардами, ударили в самое сердце капитализма.
Угроза была столь серьезна, что союзные силы взяли Советскую Россию в блокаду, наладили тайные связи с ее внутренними врагами и послали войска, чтобы остановить большевистскую опасность. У союзников не было сил подавить революцию, но они никогда с нею не смирились, злоба и страх сохранялись и через много лет после того, как большевики победили.
[Читать далее]
В 1927 году произошел разрыв англо-советских дипломатических отношений, а чуть позже были почти разорваны отношения и с Францией. Потом наступило некоторое улучшение, и в 1929 году Британия восстановила дипломатические отношения. Но старая вражда осталась, мучил и жег страх перед социализмом. Временами поднималась на щит и использовалась красная угроза: в 1924 году английскими консерваторами во время предвыборной кампании, в 1919, 1928 и 1936 годах во Франции. В Соединенных Штатах красная угроза тоже служила верой и правдой. Кроме того, американское правительство после 1919 года совсем отошло от европейской политики и до 1933 года вообще отказывалось признавать Советский Союз. В период между войнами главными антагонистами Советского Союза на Западе были Франция и Англия.
Читатели могут задать вопрос, что общего между вышесказанным и 1939 годом, а также началом Второй мировой войны. Большинство историков ассоциируют холодную войну с периодом после 1945 года и с великой борьбой за гегемонию между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Всем известными составляющими послевоенной холодной войны стали красная угроза и красные, сдерживание, мирное сосуществование, предвыборные кампании под знаком антикоммунизма и нагнетание страха. Но ведь в этих бросающихся в глаза чертах холодной войны не было ничего нового. Они были обычны и популярны уже в период между войнами и самым фундаментальным образом влияли на формирование европейской внешней политики. Межвоенный антикоммунизм стал серьезным препятствием для достижения англо-французской и европейской безопасности, особенно в 30-е годы.

Твердолобые тори не хотят кооперации с Советским Союзом, предупреждал Черчилль: они думают, что безопасность Запада может быть обеспечена соглашением с нацистской Германией в обмен на свободу германских действий на Востоке. Все это чепуха! — фыркал Черчилль. Гитлеровская Германия — «огромная, научно организованная военная машина с полудюжиной американских гангстеров во главе».

К началу 1934 года доверие французской публики к парламенту и даже к самому институту парламентской демократии было чрезвычайно низким. Промышленный спад добрался до Франции позднее, но ударил по ней особенно тяжело: по стране прокатилась волна банкротств, росла безработица, зарплата уменьшилась на треть. Волнения и уличные демонстрации в Париже случались чуть ли не каждый вечер. К парламенту относились презрительно.

Эта республика едва не рухнула 6 февраля, когда на площади Согласия в Париже вспыхнул кровавый мятеж правых.
Такое развитие событий беспокоило советских дипломатов. Перед самым путчем В. С. Довгалевский, советский посол в Париже, предупреждал Литвинова, что французское правительство и общество раскололись на просоветский и прогерманский лагеря.

Пьер Лаваль был человеком скользким и ненадежным, без определенных убеждений, впоследствии склонившийся к консерватизму. Советские представители были обеспокоены: останется ли французская политика преемственной? Лаваль давал заверения, но было хорошо известно, что лично он предпочитал сближение с Германией. Литвинов не верил заверениям Лаваля: Франция хочет лишь держать Советский Союз на поводке, чтобы добиться как можно больших уступок от Германии. На самом деле, Лаваль относился к тесному сотрудничеству с Советским Союзом без большого энтузиазма. Он был закоренелый антикоммунист, и это было одно из немногого, чему он оставался верен всегда…
Лаваль не был реалистом. Его глобальной идеей, по замечанию польского посла в Париже, было улаживание отношений с Германией. Лаваль признавался в этом и В. П. Потемкину, советскому послу в Париже, сменившему Довгалевского: «Мое германофильство, — говорил он, — ...это пацифизм французского народа; без улучшения отношений Франции с Германией мир неосуществим». Лаваль пользовался определенной поддержкой в Лондоне, в особенности среди сотрудников Форин офиса, которым не нравились франко-советские отношения. Это «губительная политика, — заявлял помощник заместителя министра Орме Сарджент, — которая может привести... только к одному результату — европейской войне, в которой единственной выигравшей стороной, используя возможности агентов Третьего интернационала, окажется советское правительство». Как в Британии, так и во Франции, связка «война — революция» была главным доводом консервативной оппозиции франко-советскому сближению.
Потемкин обвинял Лаваля в лицемерии и намеренном представлении ситуации таким образом, будто Франция, заключая соглашение с Советским Союзом, приносит себя в жертву. Конечно, Лаваль лицемерил. В марте 1935 года советское правительство выступило с заявлением, которое можно было расценить как ультимативное требование завершить переговоры по соглашению о взаимопомощи. В апреле Литвинов выдвинул новые предложения, которые Франция «забаллотировала». Но в конце концов Лаваль заключил соглашение, потому что жесткая позиция Гитлера не оставила ему выбора. 9 марта нацистское правительство объявило о создании люфтваффе, германских военно-воздушных сил, а неделей позже Гитлер объявил о возобновлении воинской повинности и увеличении германской армии до 500 тыс. человек. Эти действия были весьма побудительны для улучшения франко-советских отношений, но против этого были два весьма влиятельных чиновника французского внешнеполитического ведомства, генеральный секретарь Алексис Леже и политический директор Поль Баржетон. Они буквально выхолостили проект соглашения, начинив его взамен множеством ограничений и препон. И все же Лаваль был хорошим политиком, ведь не зря же в парижском пригороде Обервиле, где он переизбирался на должность мэра, несмотря на его антикоммунистические убеждения за него голосовали даже коммунисты. Поэтому в мае 1935 года с большой помпой и в окружении обширной свиты он отправился в Москву подписывать пакт о взаимопомощи. Вскоре после этого Советский Союз подписал симметричное соглашение с Чехословакией, подкрепив таким образом франко-советский договор и франко-чешский пакт 1925 года о взаимопомощи. Советские обязательства по этому договору были пропорциональны размерам французской помощи чехам, этим достигалась уверенность, что Франция не взвалит всю тяжесть помощи на Советский Союз.
После обещания скорейшей ратификации договора о взаимопомощи и согласия на военные переговоры, данного Сталину, Лаваль отложил ратификацию до конца года и позволил французскому генеральному штабу избежать военных переговоров. Генеральный штаб обвинял в затяжках Лаваля, но генералы сами не горели желанием о чем-либо договариваться. Литвинов был убежден, что если Лаваль останется у власти, то он будет до конца препятствовать ратификации договора или превратит его «в клочок бумаги». Бесконечные французские оттяжки выводили Литвинова из себя, и временами он давал волю своим чувствам по поводу двуличия французской политики. В феврале-марте 1936 года французский парламент наконец-то ратифицировал франко-советский пакт, но к тому времени он уже на самом деле стоил немногим более бумаги, на которой был написан.
Как бы скептически ни был настроен Литвинов, в промежутке 1935—1937 гг. советское правительство не прекращало попыток организовать переговоры штабов и получить от французской оборонной промышленности доступ к военным материалам. Французское правительство пообещало, что материалы будут поставлены, но этого так и не произошло. А французский генеральный штаб уворачивался от неоднократных советских требований начать штабные переговоры, хотя уже в 1935 году имел достоверные сведения о крупной модернизации в советских вооруженных силах.

Генерал А. Ж. Жорже, заместитель начальника генерального штаба, считал, что от договора о взаимопомощи нужно вообще отказаться. Он боялся дальнейшего усиления позиции коммунистов во Франции и возможности всеобщей забастовки. Коллеги Жорже, генералы П.-Э. Жеродиас и М. Е. Дебени считали советский пакт утешением для простофиль, ответственность за которое нес покойный Барту. К концу 1936 года литвиновская политика коллективной безопасности потерпела серьезное поражение…
Хотя советское правительство и сомневалось в готовности Франции заключить пакт о взаимопомощи, оно продолжало настаивать на военных переговорах. В конце июня 1936 года Литвинов поставил этот вопрос перед министром иностранных дел Дельбосом, а Е. В. Гиршфельд, советский поверенный в делах в Париже, встречался по этому поводу с заместителем начальника генерального штаба генералом Швайсгутом…
Когда в сентябре 1936 года Швайсгут приехал в Советский Союз наблюдать за учениями Красной армии, заместитель наркома обороны М. Н. Тухачевский опять задал ему этот неприятный вопрос. Тот же вопрос задал Литвинов на встрече с Блюмом в следующем месяце. Блюм с замечательной прямотой предположил, что эти переговоры просто «саботируются» генеральным штабом и лично военным министром Эдуардом Даладье. Советские заказы на военное оборудование были также заблокированы армейской бюрократией. Потемкин отмечал, что советское правительство начинало сомневаться в желании Франции продолжать укрепление советских вооруженных сил. «Настойчивость» советских предложений касательно штабных переговоров ставила французское правительство в нелегкое положение, но Даладье больше боялся «встревожить некие дружественные державы и дать Германии очевидный повод для попытки окружения». Французское военное министерство блокировало поставки современного военного, в особенности военно-морского, оборудования и снаряжения, тоже, наверное, боясь возможных возражений Британии. Хотя это не мешало сбывать Советскому Союзу устаревшее вооружение…
В 1937 году обстановка ухудшилась. В январе министр кабинета Камилл Шотан заявил Потемкину, что переговоры штабов могут спровоцировать совместную германо-итальянскую «превентивную войну», и что Британия также настроена против них. У советского правительства, ответил Потемкин, не было намерений оказывать давление на Францию, но для Франции будет ошибкой все время оглядываться через плечо на Германию в ожидании ее следующей выходки и подчинять свою внешнюю политику указаниям из Лондона.
Оттяжки и лицемерие становились главными тактическими приемами в стремлении избежать штабных переговоров. Гамелен говорил Швайсгуту: «Нам нужно затягивать дело как можно дольше». Когда из Советского Союза пришел ответ на французский запрос, Швайсгут пометил на приказе Гамелена: «нам следует не спешить, но и не создавать у русских впечатления, что мы дурачим их, что может привести к резкому развороту (т. е. к сближению с Германией)». Всем действом руководили Гамелен и Даладье, на Кэ д`Орсе (во французском министерстве иностранных дел) ответственным был Леже.
Швайсгут несколько раз встречался с новым советским военным атташе, но все это делалось для отвода глаз. «Ситуация неизменна, — отмечал Швайсгут, — выигрываю время, стараясь не раздражать русских и не намечая никаких перспектив штабным переговорам...» Даладье считал, что Франция может справиться и без советской помощи, но вот без британской пропадет…
В феврале 1937 года советский военный атташе Н. А. Семенов встретился со Швайсгутом и его старшим начальником, генералом Луи-Антуаном Кольсоном. Семенов сделал заявление, что если Польша и Румыния разрешат проход через свою территорию, Красная армия поможет Франции всей своей мощью в случае германского нападения. В противном случае советская помощь будет по необходимости более ограниченной, но советское правительство было готово послать войска во Францию и обеспечить воздушную поддержку…
Советский генеральный штаб четко обрисовал, что он готов был сделать в случае германской агрессии против Франции и в ответ хотел бы знать, что готова сделать Франция в случае нападения Германии на Советский Союз. Вместо ответа Франция выдвинула несколько новых вопросов. Переговоры зашли в тупик. И в апреле-мае 1937 года уже британский Форин офис приложил немалые усилия, чтобы они из этого тупика не вышли. Иден и Ванситтарт применили прямое давление.

Суриц не мог понять сути французской политики еще и потому, что правительство действовало вразрез с собственными национальными интересами, особенно в Испании. Он мог объяснить это себе лишь господством классовых интересов над национальными, французским поклонением перед британской мощью, которая почиталась единственной реальной защитой от нацистской Германии. Для Франции и особенно для Британии было очевидно, что Советский Союз сыграет в борьбе против фашизма решающую роль, но не менее очевидно было и то, что поражение фашизма приведет к усилению советского влияния в Европе. Такой ценой победа над фашизмом была нежелательна. Франция, говорил Суриц, «неизбежно докатится до полного капитулянтства перед Гитлером и Муссолини».

Но Британия не хотела таскать каштаны из огня и для Франции. Англо-французские отношения были почти такими же напряженными, как и отношения с Советским Союзом. После окончания Первой мировой войны двух союзников начали все больше отдалять расходящиеся интересы. Франция хотела обезопасить себя перед лицом набирающей силу Германии и хотела, чтоб в этом ей помогла Британия. Англичане же, отгороженные от вторжения Ла-Маншем и французской армией чувствовали себя и так в достаточной безопасности. Британия не хотела французского господства в Европе, поэтому приветствовала экономическое и политическое возрождение Германии.

Французская политика была не менее «эгоистичной» и жульнической, чем британская. Французская армия тоже не планировала наступательных действий против Германии из-за своих пограничных укреплений (линии Мажино) ради предполагаемых союзников: Советского Союза, Польши и Чехословакии, или с целью защитить Австрию. Французские военачальники были бы немало смущены, если бы восточные коллеги поинтересовались их наступательными планами, потому что ни один из них не был достоин даже именоваться таковым. Согласно Гамелену, армия была вообще неспособна вести наступательные действия. С другой стороны французский генеральный штаб все время преувеличивал силу немцев, чтобы оправдать свое ничегонеделанье. «Сосчитай каждого вражеского солдата дважды и избежишь сражения» — можно выразить такую позицию более эпиграмматично. …французское правительство и высшее командование ожидали, что союзники вступят в войну, даже если Франция не будет с этим спешить. Наступательная война рассматривалась как бремя, которое предстояло нести другим. «Война где-то там», говорили французы. Но трудность заключалась в том, что восточные союзники Франции тоже не имели наступательных намерений. Чехословакия планировала в случае франко-германской войны остаться в обороне. Основные оборонительные усилия Польши были направлены на восток, а не на запад, если не считать 1938 года, когда она стала угрожать Чехословакии из-за своей части пирога, которая уплыла мимо ее рта после Мюнхенского сговора.
«Воевать до последнего француза!» — казалось, говорили англичане; «Нет уж, только не мы, — доносилось в ответ из Франции. — Пусть со всем этим справляются чехи, поляки и русские». Кто же тогда собирался воевать с нацистами? Все планировали, что это будет кто-то другой. Во Франции и Британии были слишком сильны настроения «каждый сам за себя», но именно они и подходили лучше всего для гитлеровского плана разделения своих противников, с тем, чтобы потом передушить поодиночке.

Единственным путем для Британии и Франции выбраться из мешанины этих противоречивых интересов и надежд — было разрешить экспансию нацистской Германии на восток и/или юго-восток. Вот по этому вопросу разногласий не было. Еще в 1935 году Сарджент выдвигал как главный аргумент: «Если... мы перекрыли Германии все способы экспансии на восток, где она меньше всего может войти в конфликт с британскими или чьими-либо другими интересами, мы должны быть готовы к тому, что пропорционально этому усилится немецкое давление в направлении Дуная». Британский посол в Берлине, сэр Эрик Фиппс призывал не наматывать слишком много «колючей проволоки» на юге и востоке, чтобы нацистский «зверь» не повернул на запад. Сарджент соглашался: «Я никогда не был вполне готов поверить в истинность заявлений Литвинова о «неделимости мира»...». В конце 30-х годов британские и французские разведывательные службы пришли к выводу, что Германия первым делом двинется на восток. И такая перспектива совсем не обеспокоила французское и британское правительства. Болдуин и Чемберлен, например, были довольно единодушны в предвидении советско-германского конфликта. Болдуин заявлял своим коллегам по Консервативной партии в 1936 году:
«Всем нам известно это немецкое желание — и он выступил с ним в своей книге (т. е. Гитлер в книге "Mein Kampf") — двинуться на восток, и если он на самом деле двинется на Восток, мое сердце не разорвется от горя... Существует конечно одна опасность, о которой вы все возможно подумали — предположим, русские и немцы начнут воевать, и Франция, подчиняясь тем грустным обязательствам, которые взяла на себя по договору, тоже ввяжется в войну как союзница России; не почувствуете ли вы себя обязанными тогда помочь Франции? Так что если уж в Европе суждено случиться какой-либо войне, то я хотел бы видеть участвующими в ней только большевиков и нацистов».
Изменений в этом отношении не произошло и когда премьер-министром стал Чемберлен. Он говорил на заседании кабинета в 1938 году: «...наше отношение должно руководствоваться в первую очередь тем фактом, что мы не хотим видеть Францию втянутой в войну с Германией по поводу раздора между Германией и Россией, в результате чего мы тоже окажемся вслед за Францией втянутыми в войну». Британская разведка считала настоящим врагом Советский Союз, точно так же думал и французский генеральный штаб. Эта антисоветская настроенность вела к тому, что разведсводки намеренно искажали данные о военном потенциале Советского Союза. Никто и слышать не хотел о достоинствах нежелательного и опасного союзника. Технические доводы о недостатках в вооружении Красной армии просто маскировали антикоммунистическую настроенность некоторых идеологов. Это был приятный, внушающий иллюзии, но самообман, ибо, насытившись на востоке, Гитлер мог повернуть и с удвоенной силой обрушиться на запад, как это предвидел, например, Черчилль. Принимая во внимание эти англо-французскую предвзятость и недоброжелательство — о которых были прекрасно осведомлены Литвинов и его послы, — может показаться даже удивительным, как долго советское правительство не отказывалось от мысли наладить механизм коллективной безопасности.
...

Чемберленовское отношение к «этим русским» было широко распространено среди британских и французских консерваторов; это означало, что советскому правительству следовало придерживаться некоего «правильного» курса, хотя для англо-французских правых никакой советский курс не мог быть достаточно правильным. Если бы Советский Союз повел себя слишком агрессивно, их идеологи принялись бы кричать, что он «поджигает войну» и пытается втянуть Европу в бойню и коммунистическую революцию; если бы он действовал слишком мягко, они заявили бы, что «Советы» блефуют и им нельзя верить…
Чемберлен видел свою главную задачу в «замирении Европы» путем соглашений с Италией и Германией. Премьер-министр вполне допускал немецкую экспансию в центральной и юго-восточной Европе, даже возможное «поглощение Германией (в той или иной форме)» небольших центрально-европейских и балканских государств. «Однако он полагает, что это меньшее зло, чем война с Германией...».
Еще премьер-министр был нетерпим к критике и злопамятен. По словам А. Дж. П. Тэйлора, он «умел ненавидеть»…
Премьер-министр был деспотичным и твердолобым, но вместе с тем искушенным в тонкостях бюрократической игры, он умел убедить оппозицию в целесообразности своей политики. И нередко делал это, чтобы добиться своих целей во время мюнхенского кризиса.
Упрямство, излишняя самоуверенность и слабость к лести — серьезные недостатки. Чемберлен был уверен, что именно он способен найти общий язык с Гитлером, может договориться с ним, и что нацистскую Германию можно привлечь на свою сторону, пусть даже это дорого обойдется другим государствам. Он увольнял тех, кто твердил о катастрофе и призывал вооружаться до зубов. В конце 1937 года он с немалым удовольствием избавился от Ванситтарта, который был постоянным заместителем министра иностранных дел. «Я подозреваю, что в Риме и Берлине радость по этому поводу будет громкой и глубокой», основанной на понимании, что это приведет лишь к улучшению отношений. В дебатах по поводу перевооружения он так жестко опирался на неприкосновенность бюджета, что когда началась война, Британия оказалась неподготовленной к ней и смогла послать во Францию всего несколько дивизий. Когда Гитлер во время мюнхенского кризиса попробовал петь ему дифирамбы, Чемберлен с поразительной легкостью попался на эту удочку. И насколько Чемберлен был готов иметь дело с Гитлером, настолько же он не желал иметь союзнических отношений со Сталиным. Когда в 1939 году даже «предубежденным и слепым», как выразился Ванситтарт, стало ясно, что Гитлер готов развязать войну и что Советский Союз становится решающей силой в создании антинацистской коалиции, Чемберлен использовал любую возможность и все известные ему уловки, чтобы уклониться от военного союза с советским правительством. Политика Чемберлена была похожа на нечаянное самоубийство, которое едва ли возможно было предотвратить.




Tags: Антикоммунисты, Антисоветизм, Великобритания, Европа, Запад, Предвоенная ситуация, США, Франция
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments