Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Александров-Агентов о Брежневе и Хрущёве

Из книги Андрея Михайловича Александрова-Агентова "От Коллонтай до Горбачева".

[Ознакомиться]
Интересно и поучительно было сравнивать этих двух людей, каждому из которых судьбой было предопреде­лено сыграть весьма заметную роль в истории нашей страны.
Много было у них общего, как бы объединяло их. Это прежде всего социальная среда, из которой они вышли на политическую арену: оба родились и выросли в рабочих семьях, с ранних лет познали нелегкий фи­зический труд, знали психологию рабочего да и крестья­нина не по книжкам, а из собственного жизненного опыта.
Это — ограниченность их образования и культурного кругозора. Образование у обоих было типичным для эпо­хи ускоренного формирования нового, послереволюцион­ного слоя хозяйственных и политических руководите­лей различных уровней. В одном случае — рабфак и Промакадемия (очень примитивная, конечно, «акаде­мия»), в другом — мелиоративный техникум и вечер­нее отделение металлургического института. Вся «теоре­тическая» подготовка ограничивалась изучением и сдачей экзаменов по обязательным курсам марксистско-ленин­ских азов политэкономии, диамата, истмата. И, конечно, истории партии. Большого пристрастия к чтению лите­ратуры как политической, так и художественной не было, по-моему, ни у того, ни у другого. Во всяком случае, у Брежнева точно: читал для удовольствия, по внутренней потребности он крайне редко и мало, ограничиваясь газетами и «популярными» журналами типа «Огонька», «Крокодила», «Знания — силы». Уговорить Леонида Ильича прочитать какую-нибудь интересную, актуаль­ную книгу, что-либо из художественной литературы было делом почти невозможным. И за 21 год совместной рабо­ты с ним мне не приходилось видеть ни разу, чтобы он по собственной инициативе взял том сочинений Ленина, не говоря уж о Марксе или Энгельсе, и прочитал какую-либо из их работ. Может быть, у Никиты Сергееви­ча на этот счет дело обстояло лучше — не знаю, но думаю, что разница была невелика.
В общем-то, это объяснимо: так сложилась жизнь многих пришедших «с низов» руководящих работников партийного, советского и хозяйственного аппарата той эпохи. Потребности практической жизни, напряженная и ответственная работа захлестнули их с ранних лет — и тут уж было не до теории. Но зато я видел другое: тот же Брежнев умел использовать людей, «как книги». Очень контактный по своей натуре, он и на высших пос­тах очень много общался с людьми — и с коллегами по руководству, и с работниками промышленности, сельско­го хозяйства, и с представителями мира науки и, в какой- то мере, искусства и литературы. И в этом общении всегда был очень внимателен и как бы впитывал то, что слышал, фиксировал своей прекрасной памятью, что­бы затем, когда надо, «вынуть с полки» ту или иную услышанную и понравившуюся идею, мысль, даже фразу и пустить в практический оборот.
Жизненный путь и Хрущева, и Брежнева сформи­ровался в рамках партийного аппарата, и это тоже по­родило в них немало общих черт: привычку к беспрекос­ловной партийной дисциплине (пока ты сам не высший начальник), умение хорошо ориентироваться в «аппарат­ных играх».
И наконец, по моему глубокому убеждению, для обоих было характерно искреннее (а не показное) стрем­ление обеспечить прочный мир стране и улучшить усло­вия жизни народа. Только каждый из них делал это по-своему, как умел.
При столь значительной общности важных рабочих и чисто человеческих характеристик не приходится удив­ляться, что Брежнев вышел на политическую арену и стал совершать свое восхождение по иерархической лестнице партийного и государственного аппарата имен­но как протеже Хрущева. Так было на Украине (Днеп­ропетровск, Запорожье), затем, по-видимому, в Москве (1952 г.), потом в Казахстане, в период освоения целины, и снова в ЦК (1957 г.). Даже находясь с I960 года на престижном посту председателя Президиума Верховного Совета СССР, Брежнев, кроме того, под внимательным и участливым наблюдением Хрущева курировал активно развивавшиеся в то время ракетно-космические дела. Так что в нашей «президентской» приемной в Кремле можно было систематически видеть не только депутатов, но и крупнейших конструкторов — Королева, Челомея, Янгеля, заведующего отделом оборонной промыш­ленности ЦК Сербина и многих других деятелей этой сферы,
О Никите Сергеевиче Брежнев всегда (по крайней мере до «переворота» в октябре 1964 г.) говорил тепло и с уважением, хотя и побаивался его буйного темпе­рамента. А Хрущева в Брежневе привлекали, как можно было понять, покладистость, жизнерадостность и энер­гия, умение общаться с людьми, определенная (в дозво­ленных рамках!) мера инициативы, а главное — лояль­ность (прошедшая высшую проверку во время жестокой схватки Хрущева с группировкой Маленкова, Молотова, Кагановича и др. в 1957 г.).
Суммируя вышесказанное, видишь, что было немало причин тому, что летом 1963 года Хрущев принял ре­шение переместить Брежнева (после ухода в отставку заболевшего Ф. Р. Козлова) фактически на второй по значению политический пост в стране в те времена — на пост второго секретаря ЦК КПСС. На свою голову, как оказалось...
Я говорил о целом ряде черт, как бы объединявших этих двух людей, помогавших им находить общий язык. Но немало было и черт, резко различавших их.
Хрущев — властный, вспыльчивый, необузданный, грубый, в том числе и в отношении своих ближайших коллег, самоуверенный и падкий на лесть. Одновремен­но — порывистый, нетерпеливый, увлекающийся, одер­жимый «духом новаторства», но без серьезной концеп­ции, научной базы, нередко мечущийся — и во внутрен­ней, и во внешней политике. Последние годы у власти — открытое игнорирование коллег по руководству, упоение собственной персоной, сотворение собственного «культа», причем в немалых масштабах и, надо сказать, не менее примитивного, чем это было у Брежнева в конце его правления...
Брежнев — тоже честолюбивый деятель, но гораздо более осторожный, менее самоуверенный и амбициоз­ный, более склонный прислушиваться к мнениям других. Не стеснялся спрашивать совета и прилюдно. Бывало даже так: идут переговоры с иностранной делегацией, причем в ее составе есть люди, понимающие по-русски, а Брежнев, высказав какое-либо соображение, поворачи­вается ко мне, сидящему рядом, и громко спрашивает: «Я правильно сказал?» Впрочем, может быть, это был и своего рода театральный жест, рассчитанный на «умиле­ние» собеседников... Подобно Хрущеву, он тоже был хит­рым, но, пожалуй, более последовательным в своих замыслах, неторопливым, гораздо более сдержанным и менее склонным выдавать всем «на-гора» свои настрое­ния и намерения. И, конечно, это был человек куда более терпеливый и терпимый, даже доброжелательный к лю­дям (до определенных пределов). Но и эта веселая добро­желательность была не без расчета. Мне хорошо запом­нилось, как однажды, расслабившись в вагоне во время одной из командировок, Леонид Ильич бросил такую фразу: «Знаешь, Андрей, обаяние — это очень важный фактор в политике».
И сотрудничество, и финальное столкновение двух таких деятелей, как Хрущев и Брежнев, были, можно сказать, предопределены их характерами.
Находясь рядом с Брежневым в годы, когда у руко­водства стоял Хрущев, можно было наблюдать немало любопытных фактов и обстоятельств.
К Хрущеву как к человеку Брежнев в общем отно­сился хорошо, помнил и ценил все, что тот для него сде­лал. Причем не только когда Хрущев был у власти, но и потом. Брежнев, создавая свой собственный «имидж», публично помалкивал о Хрущеве и его заслугах, но в частных разговорах нередко их признавал. Главное же было в том, что Брежнев с самого начала искренне одобрял и поддерживал существенные элементы хру­щевской политики: покончить с режимом сталинских репрессий, взять твердый курс на мирное сосущество­вание и взаимовыгодное сотрудничество с Западом, не ослабляя при этом оборону страны, поднять сельское хозяйство за счет освоения целины. Все это Брежнев разделял. Поэтому, несколько лет энергично поддер­живая и восхваляя Хрущева, он в общем не лицемерил и не держал камня за пазухой.
Посвящая много времени работе с конструкторами - ракетчиками, руководителями освоения космоса, Бреж­нев проявлял достаточно такта, чтобы в самые торжест­венные моменты (запуск спутников, полеты космонав­тов и т. п.) не вылезать на первый план, уступая всегда главную роль Хрущеву, который любил предстать перед народом «отцом советской космонавтики» и «творцом ракетной обороны страны».
Наряду с этим Брежнев с большим удовольствием выполнял и такие поручения Хрущева, как «президент­ские» поездки «доброй воли» в различные страны. Их было немало: в 1960 году —- Гвинея, Гана, Марокко, в 1961-м — Чехословакия, Судан, Индия, в 1962-м — Бол­гария, Финляндия, а также специальная миссия по закреплению добрых отношений с Тито, в 1963 году — Афганистан, Иран...
Эти поездки, не связанные, как правило, с обсужде­нием и решением каких-либо сложных и острых проблем (их Хрущев брал на себя), вводили все же неопытного во внешнеполитических делах Брежнева в курс между­народной жизни, приучали к общению с иностранными государственными деятелями, давали возможность, как говорится, «людей посмотреть и себя показать». Послед­нее, как правило, удавалось Брежневу неплохо: на собе­седников он производил хорошее впечатление и доброже­лательностью, тактичностью, и подчеркнутым миро­любием.
Конечно, было бы упрощением думать, что все эти контакты Брежнева в хрущевский период его деятель­ности были чисто внешней, протокольной показухой. Обсуждались и деловые вопросы развития отношений с той или иной страной. И к этим беседам Брежнев тща­тельно готовился. В поездках его обычно сопровождали или Громыко, или кто-либо из заместителей министра, а также мидовские эксперты. Да и помощники активно участвовали в подготовке материалов к беседам и тек­стов речей.
Что касается уже упоминавшегося пристрастия Лео­нида Ильича к «красивым» публичным выступлениям, эмоционально воздействующим на аудиторию, то в этом было что-то актерское. (Впрочем, почти все поли­тики, наверное, в какой-то степени актеры.) Иногда приходилось прямо-таки сдерживать его в этом отноше­нии, напоминать о том, что эмоциональная реакция на выступление — это преходящее, сиюминутное, а глав­ное — это точно выраженная политическая суть речи, которая будет иметь долговременное значение.
Кстати, театральная манера публичных выступлений Брежнева (с годами она стала убывать, сглаживаться) и стиль его поведения во время заграничных поездок не очень-то нравились Хрущеву. Сам актер (хотя и другого жанра), он, вероятно, воспринимал поведение своего «президента» как намек на конкуренцию, стремление слишком «выдвинуться». И, бывало, бросал иронические реплики на эту тему. Они, конечно, доходили до Бреж­нева и не просто расстраивали его, но повергали в не­малый страх. Брежнев, как и другие члены Президиума ЦК, боялся Хрущева. Боялись не репрессий сталин­ского типа, конечно, но неожиданных всплесков его необузданного темперамента, внезапной немилости — со всякими возможными последствиями. И жили все время с этим страхом.
Хорошо запомнился мне страшный «разнос», который Брежнев устроил одному из моих коллег-помощников из-за того, что якобы по его «недосмотру» в кинохронику о визите Брежнева в Финляндию попал кадр, показы­вающий весьма теплое прощание отъезжавшего на поезде Брежнева с провожавшим его президентом Кекконеном. Этот кадр вызвал неудовольствие Хрущева, о чем, конеч­но, тут же был оповещен Леонид Ильич. (Кстати, мне припоминается, что несколькими годами позже сам Брежнев почти так же реагировал на «чрезмерно раз­дутый» показ по телевидению кадров о пребывании во Вьетнаме делегации во главе с Мазуровым.)
Но все это более или менее политическая лирика. В основном Никита Сергеевич продолжал доверять Бреж­неву, хотя и не безоговорочно. Летом 1963 года, когда неизлечимо заболел и «выпал из обоймы» второй человек в партийной иерархии — член Президиума и секретарь ЦК Фрол Козлов, на его место был перемещен Леонид Ильич Брежнев (которого в Президиуме Верховного Совета ненадолго сменил старый большевик еще из сталинского окружения Анастас Микоян).
Казалось бы, по всем законам тогдашнего внутрен­него механизма власти в Москве для Брежнева это было очень серьезное продвижение. Ведь «второй секретарь» ЦК (официально он так не назывался) вел все текущие дела партии, проводил заседания Секретариата ЦК, а в отсутствие первого — и заседания Президиума ЦК, гото­вил предложения по кадровым вопросам и многое дру­гое. Словом, как выражались на Западе, это был «крон­принц» первого.
Но на сей раз оказалось не совсем так. Одновременно с Брежневым секретарем ЦК, примерно с теми же функ­циями, был избран Николай Викторович Подгорный, до этого занимавший пост первого секретаря ЦК Компар­тии Украины,— малокультурный, но очень напористый и честолюбивый человек. Получился как бы дуумвират на Старой площади, контролировать который Хрущеву из своего кабинета в Кремле (или там же) было, очевидно, легче. Именно в этот период Леонид Ильич как-то рассказал мне с очень обиженным видом, что Хрущев — как уже успели донести досужие друзья — спрашивал других секретарей ЦК: «Неужели вы их (Брежнева и Подгорного.— Авт.) признаете настоящими руководителями?» Вот поди ж ты разберись в этих за­коулках «коридоров власти»!
В течение второй половины правления Хрущева в стране, партии и внутри партийного руководства проис­ходили процессы, которые все больше ослабляли пози­ции первого секретаря ЦК и главы советского прави­тельства, все больше подрывали доверие и лояльность к нему со стороны различных слоев общества, государ­ственного и партийного аппарата и даже его ближайшего окружения, таких его близких соратников, каким был и Л. И. Брежнев.
Дело было и в политике, которую стал проводить Хрущев, и в стиле руководства, который он все больше усваивал, проводя эту политику.
Так, энергично воевавший против «культа личности» после смерти Сталина, Хрущев довольно скоро начал постепенно создавать свой «культ личности» — не крова­вый, не репрессивный, как у Сталина, но достаточно авторитарный и непререкаемый. Натура активная и дея­тельная, да еще окруженная целым хором умиляющих­ся подхалимов, он окончательно уверовал в безупреч­ность своих «новаторских» идей и, не считаясь ни с чьим критическим мнением, принялся проводить их в жизнь буквально на всех направлениях, причем с лихорадочной поспешностью.
Во имя укрепления социалистических основ сельско­го хозяйства были ликвидированы личные участки и личный скот колхозников (а заодно и большинство очень полезных людям подсобных хозяйств промышленных предприятий, санаториев и домов отдыха). «Спасение» нашей агрокультуры увидели (глядя на Америку) в обя­зательном широкомасштабном внедрении кукурузы — вплоть до северных, почти приполярных областей. По­том вдруг в самой богатой землей стране решили спа­саться с помощью... гидропоники.
С трудностями в управлении промышленностью было решено покончить одним ударом — путем ликвидации от­раслевых хозяйственных министерств и замены их совнархозами (с переводом туда бывших министров). Происходила бесконечная перетряска управленческого аппарата, чуть не еженедельно ликвидировались одни ведомства и создавались другие.
Мало того, Хрущев решил перетрясти и саму пар­тию, упразднить райкомы и разделить партийные орга­ны на не зависящие друг от друга промышленные и сельскохозяйственные, то есть по существу создать две партии. Хорошо помню, как Брежнев «втихомолку» возмущался этой реформой, особенно ликвидацией рай­комов, издавна считавшихся в аппарате становым хреб­том партии, ее главным инструментом для работы в мас­сах по реализации партийных решений. И как бы апо­феозом этого «новаторства», бездумно и с невероятной поспешностью даже не вводимых, а вталкиваемых Хру­щевым в жизнь партии и страны перемен явилось принятие XXII съездом КПСС в ноябре 1961 года новой программы партии...
Повторяя в общем традиционные марксистско-ленин­ские положения об основных характеристиках коммуни­стического общества как главной цели партии, текст программы, посвященный конкретным путям и срокам достижения этой цели, носил поистине до трогатель­ности «хрущевский» характер: суетливый, непродуман­ный и абсолютно утопический. В него были включены совершенно произвольные, без всякой серьезной эко­номической основы цифровые показатели развития на­родного хозяйства страны на ближайшие десятилетия и пресловутый вывод о том, что к началу 80-х годов Советскому Союзу предстоит «оставить далеко позади нынешний общий объем промышленного производства США». К тому же сроку, обещала программа, в стране «будет достигнуто изобилие материальных и культур­ных благ для всего населения, будут созданы мате­риальные предпосылки для перехода в последующий пе­риод к коммунистическому принципу распределения по потребностям». И все это завершалось столь же легко­весным, сколь и трескучим лозунгом: «Нынешнее поко­ление советских людей будет жить при коммунизме!».
Пожалуй, ни один исходивший от Хрущева документ более, чем этот текст программы, сотворенный в уеди­ненной тиши Беловежской пущи (!) узкой группой соб­ранных им людей (Л. Ф. Ильичев, А. И. Аджубей, главный редактор «Правды» П. А. Сатюков, академик П. Н. Федосеев и др.), буквально обрушенный на голо­вы остальных членов партийного руководства и прави­тельства, а затем уже широкой общественности без какой-либо серьезной научной проработки, не создал та­кого глубокого внутреннего отчуждения между Хруще­вым и остальными членами советского руководства. За проект голосовали все (партийная дисциплина!), но по репликам того же Брежнева «в узком кругу» действи­тельное отношение к этому документу было достаточно ясным.
Внутренний разрыв между лидером и его окружением нарастал и из-за ряда предпринятых по инициативе Хрущева импульсивных, недостаточно продуманных и нанесших в конечном итоге ущерб интересам нашего го­сударства шагов на важных участках внешней политики СССР. Достаточно вспомнить неожиданный, вопреки всем договорам и контрактам, отзыв всех наших не только военных, но и экономических советников и спе­циалистов из Китая, работавших на важнейших участ­ках народного хозяйства этой страны. Причина? Идео­логический спор и соперничество между Хрущевым и Мао и недоговоренность по некоторым вопросам оборо­ны. (Китайцы хотели получить от нас атомную бомбу, мы — военные базы в Китае для «совместной защиты» от США и т. д.) Нетрудно понять, какой глубокий и многолетний след оставил внезапный и резкий шаг Хру­щева на дальнейшем развитии отношений между СССР и Китаем.
И почти в то же самое время Хрущев ухитрился резко и внезапно обострить налаживавшиеся (при его активном участии) отношения с США. Грубая, оскорбительная лично для президента Эйзенхауэра (как раз собиравшегося с официальным визитом в Советский Союз) манера, в которой Хрущев (я об этом уже рас­сказывал) в мае 1960 года сорвал начавшуюся было в Париже встречу руководителей четырех держав по гер­манскому вопросу, затем бестактная, в менторском тоне беседа с новым президентом США Джоном Кенне­ди в Вене летом 1961 года и, наконец, авантюра с тайной переброской на Кубу советских ядерных ракет и после­довавший карибский кризис в отношениях с Вашингто­ном — все это до крайности осложнило обстановку, отбросило назад начатое самим Хрущевым улучшение от­ношений с Америкой. (Этим я вовсе не хочу сказать, что действия американцев были безупречными. Были и наг­лые разведывательные полеты в глубь территории СССР, были и провокации против Кубы, и наращивание войны во Вьетнаме, но с точки зрения общих государствен­ных интересов СССР импульсивные реакции Хрущева были явно недальновидными.)
И наконец, еще один импульсивный, хотя и благо­намеренный шаг Хрущева существенно ослабил его пози­ции в стране: по его инициативе в начале 1960 года было принято решение Верховного Совета СССР сократить в одностороннем порядке (в качестве «доброго примера») на одну треть численность Вооруженных Сил СССР, в том числе и военно-морских, где у нас никако­го превосходства над Западом не было. 1 миллион 200 ты­сяч человек оказались неожиданно выдворенными с воен­ной службы, тысячи и тысячи офицеров были уволены, началось уничтожение военных кораблей, в том числе совсем новых, только что построенных. Нетрудно пред­ставить себе, какие настроения вызвала такая ситуация среди военных, тем более что никаких аналогичных от­ветных шагов со стороны Запада не последовало.
На это наложилось и другое: старые, прошедшие Великую Отечественную войну армейские кадры по-прежнему воспринимали с большой обидой то униже­ние, которому Хрущев подверг память их главнокоман­дующего Сталина, отрицая за ним какие-либо заслуги в достижении победы, а также обращение, которому под­вергся, самый выдающийся полководец войны маршал Жуков, внезапно снятый Хрущевым со всех постов и впавший в немилость.
Брежнев, близко связанный с военными и военно-промышленными кругами, знал, конечно, очень хорошо об этих настроениях.
Ко всему перечисленному следует добавить, что Хру­щев, начавший свою деятельность на высшем посту не только с освобождения узников сталинско-бериевских лагерей, но и с освобождения духовной жизни стра­ны, ее культуры и искусства от оков сталинско-бериев­ской «цензуры» (период, с легкой руки Ильи Эренбурга получивший название «оттепель»), вскоре сам стал пре­тендовать на роль главного судьи и арбитра в вопросах о том, что «допустимо» и что «недопустимо» в социалисти­ческом искусстве, ввел в практику и систематические поучения и «разносы» наших виднейших писателей, мастеров живописи и скульптуры. Это были отнюдь не творческие дискуссии, а бесконечные, чаще всего раз­громные, грубые монологи, к тому же ярко демонстри­ровавшие низкий уровень культуры самого их автора.
Брежнев, даже если присутствовал на такого рода «представлениях», никогда в них не вмешивался как в силу природного такта (и, конечно, нежелания «пере­бегать дорогу» шефу), так и потому, что не считал себя знатоком культуры и искусства (и не был им ни в какой степени).
Таким образом, в последние годы пребывания во главе партии и правительства Н. С. Хрущев восстановил про­тив себя значительную часть крестьянства, интеллиген­ции, государственного аппарата, партийной номенкла­туры и, что не менее важно, Вооруженных Сил. И в довер­шение всего он оказался в состоянии перманентного, хотя и скрытого, конфликта с подавляющим большинст­вом своих коллег по руководству — членов Президиума ЦК, секретарей ЦК, членов правительства, которые ви­дели ошибки и промахи Хрущева, пытались иногда как-то их исправить, повлиять на него, но абсолютно безуспеш­но. Хрущев был убежден в правильности своей политики, критику воспринимать был неспособен, а несогласным «затыкал рот»: третировал их и издевался над ними.
Вот это последнее обстоятельство и послужило дето­натором того взрыва, который мгновенно и, казалось бы, неожиданно сбросил опытного, хитрого и энергично­го руководителя, популярного во внешнем мире государ­ственного деятеля с занимаемого им поста.
Многочисленные грубые промахи и наивность дей­ствий Хрущева на ряде важнейших участков внутрен­ней и внешней политики обрекали его на провал. Он и сам это чувствовал в последний период своего руковод­ства. От товарищей, близко стоявших к Хрущеву в это время, я слышал, что он говорил иногда: «Пора мне уходить в отставку, не справляюсь я...» Однако непосред­ственной причиной падения Хрущева явилось неумение да и нежелание наладить дружную работу возглавленно­го им руководящего коллектива — своего рода пре­тензия на единовластие (не подкрепленное страхом по методу Сталина — это было Хрущеву чуждо). Терпение должно было лопнуть, но лопнуло оно прежде всего не у масс трудящихся, не у мощного аппарата управления или могучих Вооруженных Сил, а у группы ближайших коллег Никиты Сергеевича, объединившихся, несмотря на многочисленные политические различия между ними, сплоченных общей обидой на «волюнтаризм», самоуправ­ство и грубость «хозяина».
Поэтому смещение Хрущева, неизбежное историче­ски, произошло в спокойной и вполне легальной форме, внутри Президиума ЦК, а затем на пленуме Централь­ного Комитета партии. Старый закаленный боец, устав­ший от трудных битв последних лет, видя, что его никто не защищает, кроме, может быть, старого друга и сорат­ника Микояна, не принял боя, а покорно подписал продиктованное ему прошение об отставке. Он, безуслов­но, чувствовал, что потерял поддержку не только в ЦК, но и в партии, в стране.
Чтобы читатель яснее мог представить себе и атмос­феру, сложившуюся в Президиуме ЦК в момент смеще­ния Хрущева, и конкретные обвинения, которые были предъявлены ему его коллегами, я решил привести здесь (полностью и, как говорится, с сохранением орфогра­фии и пунктуации) текст одного документа, который до сих пор нигде никогда не фигурировал, а находился у меня в течение 28 лет. Речь идет о написанном самим Брежневым красным фломастером содержании (а час­тично, видимо, конспекте) его выступления на Президиу­ме ЦК 13 октября 1964 г., когда обсуждался вопрос о Хрущеве. Вскоре после того как бурные события мино­вали, Леонид Ильич передал мне эти свои заметки и ска­зал: «Пусть будут у тебя, никуда не сдавай и никому не отдавай». Я честно выполнил эту просьбу. Но теперь, ког­да со времени событий прошло почти три десятилетия, да и автора заметок нет в живых уже 10 лет, думаю, есть все основания, в интересах уточнения некоторых моментов того исторического периода, обнародовать и этот небольшой документ. Вот его текст:
I
«Я полностью согласен со всеми критическими выс­туплениями товарищей в адрес тов. Хрущева и разделяю точку зрения что многие крупные ошибки и промахи в нашей работе происходят по вине тов. Хрущева.
Вы Никита Сергеевич знаете мое отношение к Вам на протяжении 25 лет
Вы знаете мое отношение, в трудную для Вас мину­туя тогда честно смело и уверенно боролся за Васза Ленинскую линию. Я тогда заболел у меня (был) инфаркт миокардано и будучи тяжело больным я нашел силы для борьбы.
Сегодня я не могу вступать в сделку со своей со­вестью и хочу по партийному высказать свои замечания.
Почему мы сегодня вынуждены говорить о крупных ошибках и промахах в работепочему мы все отме­чаем тяжелую обстановку в работе През. ЦК.
Над этим вопросом я думал много и серьезно и твердо убежден, что если бы Вы Н. С. не страдали бы такими пороками как властолюбие, самообольщение своей личностью, верой в свою непогрешимость, если бы вы обладали хотя бы небольшой скромностьювы бы тогда не допустили создания культа своей лич­ностиа вы наоборот все делали для того чтобы укре­пить этот культ.
Вы не только не принимали мер к тому, чтобы оста­новиться на каком-то рубежено наоборот поставили радио, кино, телевидение на службу своей личности. (Здесь на поле приписана неоконченная фраза: Вспом­ните какой шум вы подняли по поводу того, что в печати появилась заметка о приеме... Точного обозначения места этой фразы в основном тексте нет.)
Вам это понравилось. Вы по своему увидели в этом свою силу и решили, что теперь вы можете управлять самостоят. единолично.
Вам понравилось давать указания всем и по всем вопросам а известно что ни один человек не может спра­виться с такой задачейв этом лежит основа всех ошибок.
К сожалению мы члены Президиума ЦК Секр. ЦК видели это говорили,— пытались поправлять но это встречалось с вашей стороны как сопротивление якобы новой линии? И мы не смогли во время остан. и пле­нум ЦКкоторому мы должны доложить о нашем раз­говоре вправе критиковать нас за это.
(Следующий абзац не дописан и перечеркнут, но я его привожу:
Я согласен с тов-ми в том, что мы слишком громко кричим о наших успехах и достижениях не анализируя подчас действительного.)
Ыне кажется нам надо серьезно поправить наши радио, печать телевидение — в частности я согласен с критикой т. Аджубея считал бы правильным освободить
Я хочу остановиться на некоторых вопросах, пока­зывающих какое значение и влияние имеет культ личности
вспомним тов. так называемое рязанское дело
Вы инициатор этого дела
Вы ездили туда сделано кино
Вы подняли на щит двух секр. Иларионова и Хво­рост у хина
Пытались ли влиять
да
А.  И. Микоян на заседании спросил что это такоекакой был ответ
А какой итог всего этого дела Освободили Аристова и Кальченко пошло исключение кадров из партии Промышленность Мы обюрократили руководство
* * *
Нам предстоит серьезно заняться экономической структуройнашей промышленности.
Нельзя формировать структуру промышленности за обе­дом
Как вы отзываетесь о тов-щах о Секретариате Вы ведь не знаете работу секр-та он ведет большую ра­боту
А вы говорите что мы как кобели сцим на тумбу
Несколько, слов об отношении к намчл. през.
Вот хотя бы один пример день полета Титова Еще один мой звонок в 1030
А кто из нас ходит без ярлыков О кадрах Кунаев Серов  Сахаров
Снять секр. Тулы
Снять Мазурова
Освободить Мжаванадзе
Каковы выводы надо сделать из обсужденияиз того тяжелого положения которое сложилось в руко­водстве Президиума.
Пленуму надо сегодня доложить».
Вот такие заметки по поводу процесса отстранения Н. С. Хрущева от власти. При всей их фрагментарности (а я не знаю, существует ли стенограмма заседания Президиума ЦК в ночь с 13 на 14 октября 1964 г., но сомневаюсь, что она есть) они, мне думается, пред­ставляют немалый исторический интерес. Прежде всего в них недвусмысленно подтверждается изложенный мною выше вывод о том, что детонатором взрыва, сбро­сившего Хрущева, явилось его неумение наладить друж­ную или хотя бы корректную совместную работу со своими коллегами по руководству партией и правитель­ством. Были, конечно, и разногласия по существу мно­гих важных вопросов, в том числе о методах руковод­ства народным хозяйством страны (о чем я тоже гово­рил выше), но характерно, что этих проблем Брежнев касается лишь вскользь в своей мотивировке снятия Хрущева.
И наконец, самое любопытное для меня состоит в том, что вопросы внешней политики вообще не фигури­руют в тексте, даже не упоминаются. Видимо, по этим вопросам каких-то постоянных, глубоких противоречий между Хрущевым и его коллегами не было. Уже после его ухода из руководства обнаружилась определенная группа в партийном и государственном аппарате, в том числе такие видные в то время деятели, как А. Н. Шелепин, С. П. Трапезников и др., которая предпринимала попытки активных действий. Они ополчились на «хрущевщину» во внешней политике, упрекая Хрущева в от­ходе от классовых принципов в этой сфере, предавая анафеме концепцию мирного сосуществования и ряд конкретных акций, которые осуществлялись в этом направлении. И, конечно, обвиняли Хрущева в разруше­нии дружбы с Китаем. Что же касается Брежнева и оставшегося с ним большинства состава Президиума ЦК, то ведь в области внешней политики они по суще­
ству стали продолжать принципиальную линию, намечен­ную Хрущевым, только без его импульсивных «взбры­ков».
Tags: Александров-Агентов, Брежнев, Хрущёв
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments