Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Василий Горн о Гражданской войне на северо-западе России. Часть III

Из книги Василия Леопольдовича Горна «Гражданская война на северо-западе России».

Приезжее начальство офицеры чествовали обедом. В числе немногих приглашенных штатских оказался предс. городской думы Ф. Г. Эйшинский. Вероятно зная его радикальные взгляды, генерал Родзянко в разговоре с ним за столом сказал, что цель их — представителей Сев. Армии — довести народ до учредительного собрания. Эйшинский подхватил его фразу и, желая закрепить это настроение командных верхов публично, встал и произнес тост. Очень, мол, приятно слышать, что командование и офицерство ясно понимает задачи белого движения — устроение будущей России на основе народоправства, а потому — «да здравствует будущее всероссийское учредительное собрание». За столом произошло некоторое замешательство. Тост поддержали жидко и кисло, причем Родзянко поспешил разъяснить Эйшинскому, что он имеет в виду другого рода учредительное собрание, которое будет, собственно, не учредительное, в общепринятом смысле, а вместе с тем как бы учредительное и т. д.

Характерно, что этот случай нисколько не помешал Родзянко и впоследствии, кстати и некстати, эксплуатировать имя учредительного собрания.

Картина произвола во Пскове, представшая глазам Родзянко и Хомутова, была ужасна.

«Много псковских жителей неизвестно почему сидело по тюрьмам», — пишет Родзянко.

[Читать далее]

«Грабежи, взятки и безнаказанность, — доносил в отмеченном мною рапорте начальнику тыла полк. Хомутов, — заставили псковичей вспомнить худшие времена большевизма. Будучи во Пскове, я не мог не обратить внимание на ненормальное положение, в котором очутилась контрразведка, полевой суд и прокуратура. Во Пскове первое время действовали четыре контрразведки: корпусная, комендантская, эстонская и Балаховича. Теперь право ареста осталось за комендантом и производится по его ордерам, но стоящий во главе военно-полевого суда полк. Энгельгардт, будучи назначен на эту должность Балаховичем, объявил себя независимым и от коменданта и от военно-гражданского управления и от прокурора. Последний не имел дел и не мог даже проникнуть в тюрьму. Это вызвало массу нарушений и распространение слухов о «застенке».

К сожалению, оба эти лица, так ярко заклеймившие режим «батьки», охотно закрывали глаза (по крайней мере полк. Хомутов) на печальную действительность в управлении той областью (район Ямбург-Гдов), где хозяевами были они сами. Невольно заподозришь искренность их возмущения, если вспомнишь, что в числе главных провинностей Балаховича по отношению к штабу Сев. Армии было все время проявляемое им опасное своеволие. Балахович являлся не только непокорным подчиненным, но и серьезным в этой поистине мексиканской обстановке политическим конкурентом, который сам мечтал возглавить все белое движение на Северо-Западе. О «сепаратизме» Балаховича, как о больном зубе, ген. Родзянко говорит неоднократно в своей книге.

Отчасти из боязни этого сепаратизма, отчасти с целью «навести порядок и прочистить атмосферу, окружавшую Балаховича», ген. Родзянко послал во Псков ген. Арсеньева, в задачу коего входило наладить порядок и перевести русские силы этого района с партизанского, грабительского, на положение более дисциплинированной части регулярной армии. Эта миссия более или менее была задрапирована чисто стратегическими соображениями и ссылкой на «развертывание» армии.

Незадолго до появления во Пскове ген. Арсеньева (12 июля), на сторону Балаховича перешел 2-й стрелковый большевистский полк (кстати сказать, впоследствии так же легко ушедший назад) и об отряде Балаховича стало возможным говорить, как о действительной боевой единице. Задача Арсеньева была — развернуть этот отряд в корпус, состоящий из двух дивизий, причем Балахович остался бы только начальником одной из дивизий. Сам Арсеньев назначался командиром этого «корпуса».

С внешней стороны план вполне удался. На бумаге появился второй корпус армии, Псков обогатился еще одним генералом и управлением, но толку из этого никакого не вышло, — по крайней мере в смысле упорядочения гражданской жизни. Опубликованный 24 июля приказ о сформировании судов, выработанный псковской магистратурой, остался мертвой буквой до самого падения Пскова. Балахович и Энгельгардт продолжали хозяйничать по-прежнему, то есть убивать, грабить и драть людей. Генерал Арсеньев, даже если бы хотел, бессилен был остановить их безобразия, так как в его — начальника корпуса! — распоряжении почти вовсе не имелось сколько-нибудь серьезной военной силы.

Драли, однако, людей и у генерала Арсеньева, да еще как позорно. Вспоминаю один особенно дикий случай. Будучи вызван в конце июля начальником снабжения в Ревель на финансовое совещание, я зашел в комендатуру, чтобы получить пропуск на проезд в Ревель через Гдов — Нарву. Дожидаясь своей бумаги, я заметил одну девушку с заплаканными глазами, которая тоже стояла недалеко от меня у канцелярского прилавка для публики и беспомощно обводила глазами канцелярию, видимо, не зная к кому обратиться. На мой вопрос, что ей нужно, она ответила: «Заявиться и отдать расписку, что меня наказали». Из дальнейших расспросов выяснилось, что эту вполне взрослую девушку лет 22—23 по распоряжению коменданта только что высекли, дав ей 30 розог за продажу кокаина. Секли, конечно, солдаты.

При генерале Арсеньеве во Пскове открылась по счету третья газета — «Заря России». Бесцветная, казенная, полуофициоз генерала. «Псковскую Жизнь» Хомутов также запретил возобновить.

Перед Балаховичем залебезила и новая газета. Генерал Арсеньев, видимо, пробовал сначала овладеть «батькой» путем лести и ласки. В июле по предложению ген. Арсеньева Родзянко произвел Балаховича в ген.-майоры. Правое купечество поднесло Балаховичу по сему случаю адрес, а «Заря России» поместила описание «чествования атамана», раздув этот факт в «любовь псковичей». Адрес поднесли в оправе с надписью: «Кузнец Вакула оседлал черта, а ты, Батька-Атаман, — коммуниста»…

К этому же времени относится совсем своеобразный фортель, выкинутый батькой в области… семейного права.

Правой рукой Балаховича во всех его военных предприятиях был некий полковник Стоякин. Кем являлся Стоякин в действительности, был ли он когда-нибудь офицером, или, как это думали некоторые присяжные офицеры, он являлся питомцем «каторжной академии», всплыв на поверхность бушующей стихии соизволением матушки-революции, — так и осталось невыясненным…

В данном случае в связи с его личностью, я упомяну лишь об одном эпизоде, великолепно характеризовавшем нравы, царившие в стане «атамана».

«Для мила дружка и сережка из ушка» — говорит русская пословица. Так должен был наверное говорить «батька» Балахович, когда давал Стоякину следующее, с позволения сказать, официальное удостоверение, которым «узаконил» брак своего собутыльника с женой большевистского комиссара.

Удостоверение (Копия).

Сие дано начальнику оперативного отделения штаба командующого войсками Псковского района полковнику Стоякину в том, что ему разрешается вступить во временный брак с N. (в подлинном обозначены полностью имя, отчество и фамилия) впредь до возвращения ея мужа.

Поводом к расторжению брака может послужить также появление во Пскове жены полковника Стоякина.

Командующий войсками Псковского военного района полковник Булак-Балахович.

Предчувствуя полный развал своего фронта и желая дать возможность, по уходе немцев, самим псковичам отстоять свою территорию от большевиков, немецкое командование незадолго до ухода стало формировать во Пскове русскую добровольческую армию, помогая этому делу советами, деньгами и снаряжением. Ходили слухи, что организацию белой армии немцы предпринимали не из одного сочувствия к судьбе псковичей, эта услуга уже тогда входила в общий политический план потерпевшей в Германии крах реакции и, таким образом, организационная работа во Пскове являлась своего рода тактической завязью, страховкой насчет будущих времен и «реальных немецких интересов» вообще в России.

Период немецкой учебы оказался весьма краток, а с русской стороны дело велось крайне беспечно и бестолково. Уже тогда, в момент зарождения белой армии, вскрылась одна психологическая черточка, которая сразу возмутила бравых немецких инструкторов. Едва успев надеть погоны и шашку, русские офицеры начали кутить и бездельничать, не все, конечно, но… многие. Немцы только руками разводили, глядя на такую беспечность. Быстро стал пухнуть «штаб», всевозможные учреждения «связи», а солдат — ноль. Офицеров в городе многое множество, но большинство из них желает получать «должности», сообразно с чином и летами. Немцы нервничают, ругаются. Если не изменяет память, так топчутся на одном месте, пока на выручку не появляются перебежавшие от большевиков на маленьком военном пароходике матросы чудской флотилии и небольшой отряд кавалерии Балаховича-Пермыкина. К этим удравшим от большевиков частям позже присоединились небольшие кучки крестьян-добровольцев, затем насильственно забрали старших учеников гимназии, реального училища и армия была готова. Вся затея явно пахла авантюрой и большинству обывателей даже в голову не приходило, что их жизнь и достояние будут зависеть только от успехов такой армии. Стоявшие во главе организации армии русские, по естественной причине, старались скрыть действительное положение вещей на фронте…

Официально армию формировал некий генерал Вандам (военный сотрудник суворинского «Нового Времени»), он же был командующим так называемого «Северного Корпуса», но фактически всю власть скоро захватили офицеры Балахович и Пермыкин. Они пришли в город тихенькие, скромненькие, но дурная слава ползла за ними по пятам. Оба офицера только что бежали из советской армии, считались там ярыми защитниками советской власти и в сем качестве успели кроваво и невероятно жестоко усмирить восстание лужских крестьян. Явившись теперь во Псков, они почувствовали подозрительное к себе отношение и потому в первый же день обратились к населению с печатным заявлением, в коем уверяли нас, что солдаты их не обидят населения, и что отряд их пришел грудью своей защищать край от большевиков. В частной беседе, перед офицерами, эти господа оправдывали свою гнусную роль у большевиков «соображениями высшей политики». «Да, — говорилось примерно, мы усмиряли лужских крестьян, да — усмиряли кроваво, жестоко, но делалось это с определенной целью — довести ненависть крестьян к большевикам до озверения, утопить в пламени народного гнева коммисарье автоматически». Слушали и, конечно, не верили их циничному вранью, но в тот момент хватались за них, как за кучку более или менее энергичных людей и на все их прошлые художества просто закрыли глаза.

На организацию белой армии немцы дали небольшую сумму денег, вооружение и часть военных припасов. Денег оказалось мало, Вандам прибегнул к выпуску кредиток 50-рублевого достоинства. Их почти силком навязывали служилому чиновничеству, население брало эти деньги крайне неохотно. Был еще испробован путь: в большом собрании обывателей, преимущественно купечества, Вандам сказал патриотическую речь и призвал горожан к добровольному пожертвованию. Этот способ тоже дал мало денег. Вандама слушали, сочувственно вздыхали, даже кричали «ура», но денег дали поразительно мало, всего несколько десятков тысяч рублей. Организация армии явно не клеилась, набранные из деревень солдаты, плохо экипированные, скудно накормленные, начали падать духом.

За два дня до разразившейся катастрофы, 22 ноября, во Псков завернул из Риги ген. Родзянко и вот, что он пишет в своей книге о состоянии тогдашней белой армии.

«Поезд пришел рано… Я пошел по улицам и встретил много как солдат, так и офицеров вновь формирующихся частей. Старый кадровый офицер, всю жизнь проведший в строю, часто уже по первому впечатлению может определить, что можно сделать из данного солдата и какого формирования можно ожидать, имея тот или иной живой материал, и это первое впечатление редко бывает ошибочным: разнузданного, ободранного, невоинского вида солдат и офицеров, попадавшихся мне навстречу, было совершенно достаточно для того, чтобы я сразу же решил, что псковское формирование есть не более, как авантюра. Шатающиеся по городу офицеры были, по-видимому, люди ничем незанятые; во многих магазинах за прилавками я видел приказчиков, одетых в офицерскую форму». Весь корпус ко времени приезда ген. Родзянко состоял приблизительно из 4500 человек, включая сюда 1500 офицеров.

Естественно, что Балахович и Пермыкин в такой обстановке окончательно осмелели и подняли голову. Генерала Вандама они явно игнорировали и за его спиной посмеивались над ним. Вандам вскоре сам понял беспомощность своего положения и, отказавшись от командования, передал его полковнику Нефъ

Долго воздерживаться от попоек и грабежа балаховцы, конечно, не могли, но развернуться вовсю им тогда не удалось: 25 ноября внезапно (увы, не только для усыпленных обывателей, но и для всей «армии») началась бомбардировка Пскова большевиками. Деморализованные немцы бежали, разбежалась и армия Нефа.

«Через день или два, пишет тот же ген. Родзянко, начали появляться (в Риге) беженцы из Пскова и среди них много офицеров и солдат. Одним из первых прибыл начальник штаба северной армии ротмистр Розенберг с женой и частью штаба, что, признаться, меня очень удивило».

Таково было первое начало организации белой армии. В дальнейшем осколки этой армии перебрались в народившуюся тогда эстонскую республику и по особому договору, заключенному между северным корпусом и эстонским правительством 6 декабря 1918 г., Северная армия, сохранив свою военную организацию, в командном отношении подчинилась эстонскому военному главнокомандованию, т. е. тогдашнему генералу Лайдонеру. В то время еще не возникало мысли о походе на Петроград и потому главной идеею договора были «общие действия, направленные к борьбе с большевиками и анархией, причем главным направлением действий армии является Псковская область». Чтобы обезопасить свою молодую республику от всяких покушений со стороны русских белых войск (читай: реакции и генералов!), в договоре твердо устанавливались несколько положений, так сказать, пресекательного и контрольного характера. Кроме подчинения эстонскому главнокомандованию, северная армия ни в коем случае не смеет вмешиваться во внутренние эстонские дела, до прихода союзников (тогда ждали от Антанты присылки крупных кадров. В. Г.). Северная армия не должна превышать 3500 человек; в обоих главных штабах — эстонской и русской армии — присутствуют военные представители для взаимного осведомления о положении армий и ходе работ. Взамен этого, во время нахождения армии в пределах Эстонии, довольствие всех видов, обмундирование и снаряжение русская армия получает из эстонской казны за счет будущего русского правительства.

Из содержания приведенного договора видно, что эстонцы и хотели и боялись организации русской белой армии. Хотели, поскольку необходим был всякий союзник, спасавший их крошечную территорию от яростно наседавших на них в районе Юрьева и Нарвы большевиков, боялись, поскольку сами сознавали, что в лице «эстонской республики» на теле России всплывало новое государственное образование, не бывшее доселе на свете и не имевшее никаких юридических корней. Коллизия желаний и опасений, пробивающаяся в этом договоре, долгое время затем проходила красной нитью в эстонской политике по отношению к белому командованию и белой власти на северо-западе…

Белая армия росла медленно и не без перебоев в своем механизме. С первых дней ее поселения на эстонской территории начались различные взаимные трения в командном составе. С одной стороны плохо подчинялся и фрондировал Балахович, с другой — ген. Родзянко стремился вытеснить полк. Дзерожинского, принявшего командование после Нефа. К склоке среди военных кругов присоединились трения между военным элементом и ревельской русской общественностью.

В своей книге ген. Родзянко пытается представить все дело так, что не он, а обстоятельства и голос рядового офицерства выдвинули его на пост командующего северной армией. Местные же общественные деятели, с которыми приходилось говорить про это время, изображают дело совсем в ином свете. Как всегда, истина была посередине. Но прежде чем перейти к изложению событий и характеристике общественных и военных взаимоотношений этого периода, позволю себе сделать маленькое отступление и подчеркну один штрих, который крайне интересен с точки зрения изучения психологии наших военных кругов в период гражданской войны. Большинство из них совершенно, казалось, забывало, в какой обстановке они воюют, с кем и для чего они воюют.

Как только появилась первая завязь будущей армии, полковники и генералы стали расти, как грибы после дождя. Выходило так, что люди спешили использовать для своего чинопроизводства именно этот период почти партизанского положения армии, когда менее всего можно было говорить об объективности подобных награждений. Родзянко, завернувший на сутки во Псков к полковнику Неф, через день производится полковником Неф в генералы, а когда в свою очередь Родзянке удается побороть полк. Дзерожинского и занять его место командующего Северной армией, Родзянко жалует генералом полковника Нефа. Позже он производит в генералы и полк. Дзерожинского, которого он сам же, всего за два-три месяца до этого случая, просил «назначить (его — Родзянко) на любую должность, хотя бы ротным командиром»!

Можно себе представить, что делалось среди рядовой офицерской братии при виде этой «генераломании», когда у русской белой армии в период между декабрем 1918 г. и маем 1919 г. Сколько-нибудь серьезных боевых действий вовсе не было. У одних — людей 20-го числа и чина — мрачным пламенем в душе разгоралась злоба и зависть, у других — более идейных и интеллигентных (сюда входили бывшие студенты, лица до войны интеллигентных профессий и несомненно некоторая, хотя и небольшая часть, идейно-настроенного кадрового офицерства) — явилась естественная боязнь, что старые царские штаб-офицеры, опираясь на свои связи, потрясая разными формулярами и рескриптами, затрут, сомнут эту идейную группу офицерства и распространят ту заразу старого бюрократизма, от которой погибнет все белое дело. И потому естественно, что чинопомешательство понемногу распространяется и в рядовой офицерской среде. Первая группа этого офицерства хочет награждения, потому что «это теперь легко» и было бы глупо не воспользоваться открывшейся возможностью, вторая, меньшая, хочет повышения, иначе лопнет то дело, во главе которого должны встать наиболее свежие и современно настроенные люди. В конце концов, связи, происхождение и личная гибкость все-таки берут верх и «караси-идеалисты» плохо успевают в этой гонке.

Погоня за чинами имела впоследствии просто комические результаты. Благодаря системе взаимно-дружеского награждения, к концу северо-западной эпопеи в армии (без преувеличения) появились полковники почти юношеского возраста, а генералов на всю армию в 17 тысяч штыков насчитывалось 34, не считая дюжины тех, которых умудрились испечь уже после ликвидации армии.




Tags: Белые, Белый террор, Гражданская война, Интервенция
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments