Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Белогвардеец Сергей Мамонтов о белых. Часть I

Из книги Сергея Ивановича Мамонтова «Походы и кони».

Ожесточение было большое: пленных… не брали…
У казаков была ахиллесова пята - иногородние. Их было примерно столько же, сколько и казаков. Казаки в большинстве были белыми, а иногородние красными. Сейчас, при общем подъеме, они молчали, но как только казаки колебались, иногородние вели красную пропаганду.
Добровольческая армия была политически за Учредительное собрание и ничего не предрешала. Были в ней и монархисты, и социалисты, и представители всех партий. Но громадное большинство, к которому мы принадлежали, не имело никакого представления о политике…
Армия жила за счет населения...
Много тягостней для населения была подводная повинность. Почему-то интендантство не сумело организовать транспорт - он падал на крестьян тяжелым бременем. Это нам очень портило отношения с крестьянами.
[Читать далее]
Главным недостатком Белой армии была, с моей точки зрения, плохая пропаганда.
…тылы… кишели уклонявшимися от фронта. Учреждения в тылах разрастались до неимоверности, а полки редели. Интендантство почти ничего нам не давало. Лошадей, фураж и еду мы доставали сами у населения.
Послали одного офицера за едой. Он привез большущий котел с кусками гусятины. Офицеры бросились и как дикари стали хватать руками куски. Брат и я были новичками и, не желая подражать этой толкотне, стояли поодаль.
Капитан Мей, командир нашего 4-го орудия, обратился к нам:
Что же вы не берете?
Мы подошли, но в котле остались одни кости. Мей это заметил.
Вот вы и остались без еды. А я видел, как некоторые хватали по два и даже по три куска. Спасибо, мы не голодны. Вы так же голодны, как и все остальные. Только у вас заметно еще воспитание, которое исчезло у других…
Как я узнал впоследствии, Мей не преминул рассказать командиру батареи полковнику Колзакову об истории с кусками гуся. Колзаков в присутствии старших офицеров жаловался на одичание нравов и выразил желание, чтобы среди разведчиков, которые ездили за ним, находились лучшие офицеры, и назвал нас таковыми. Это стало известно всем офицерам, кроме нас, понятно. Как! Только приехали и уже оказались лучшими, а мы, старые, оказались худшими?! Нас стали бойкотировать.
Если во время похода видели в степи гусей или лошадь, они становились нашей добычей. Это не считалось предосудительным. Мы жили за счет страны, особенно потому, что мы больше не были на Кубани, нам сочувственной, а в Ставропольской губернии, нам враждебной.
Тут много баранов, и в Казалуке умеют выделывать их шкуры в белый цвет. Почти вся батарея заказала себе белые полушубки. Это было красиво, немного как рынды. Я тоже заказал полушубок. Когда я пришел за ним и заплатил портному деньги, он схватил мою руку и потряс.
Вы единственный мне заплатили. Другие берут и уходят.
Я был очень сконфужен за моих товарищей.
Кража лошади не считалась предосудительным явлением. Интен­дантство ничего нам не давало, и у нас не было другого способа достать лошадь…
…в обозе был из рук вон плохой уход за лошадьми, и все попавшие туда лошади гибли.
Грабеж ужасная вещь, очень вредящая армии. Все армии мира всегда грабят в большей или меньшей мере. Это зависит от благосостояния армии и от способности начальников. Если начальник не умеет прекратить грабеж, то он закрывает глаза и упорно отрицает факт грабежа. Война развивает плохие инстинкты человека и обеспечивает ему безнаказанность. Особенно подвижная война - нынче здесь, а завтра там - где искать виновного?
Во время гражданской войны грабили все - и белые, и красные, и махновцы, и даже, при случае, само население.
Как-то в Юзовке, переходившей много раз от одних к другим, я разговорился с крестьянином.
За кого вы, собственно, стоите? А ни за кого. Белые грабят, красные грабят и махновцы грабят. Как вы хотите, чтобы мы за кого-то были?
Он только забыл прибавить, что они и сами грабят. Рядом было разграбленное имение.
Высшее начальство не могло справиться с грабежом. Все солдаты, большинство офицеров и даже некоторые начальники при удобном случае грабили. Крайне редки были те, кто обладал твердой моралью и не участвовал в этом. Я не преувеличиваю. Мне пришлось наблюдать массовые грабежи в России, Европе и в Африке. При появлении безнаказанности громадное большинство людей превращается в преступников. Очень редки люди, остающиеся честными, даже если на углу нет больше полицейского. Уберите жандарма - и все окажутся дикарями. И это в культурных городах Европы, тем более в армии. То же население, страдав­шее от грабежа, само грабило с упоением…
Некоторые офицеры, живущие на нашей квартире, исчезали ночью и возвращались с мешками.
Возьмите меня с собой, мне хочется видеть это. Нет, ты нам все испортишь. Ты сентиментален, еще начнешь нам читать мораль. Для этого нужно быть твердым. Обещаю, что буду молчать.
И вот в одну ночь они согласились взять меня с собой.
С условием, что ты будешь делать то же, что и мы, и возьмешь что-нибудь.
Мы пошли в далекий квартал, где не было расквартировано войск. Солдаты не дадут грабить их дом. Крестьяне это знают и не против постоя.
Выбив дверь ударом сапога, входим. Крестьяне трепещут.
Деньги. Нет у нас денег. Откуда. А, по добру не хотите дать? Нужно тебя заставить?
Трясущимися руками крестьянин отдает деньги. Опрокидываем сундук, его содержимое рассыпается по полу. Роемся в барахле.
Ты тоже должен взять.
Я колебался. Мне было противно. Но все же взял красный красивый шелковый платок. Вышита была роза. С одной стороны красная, с другой она же, но черная. Запомнился.
Мне противно описывать эти возмутительные сцены. Подумать только, что вся Россия годами подвергалась грабежам!
Но то, что творилось у меня в душе, было крайне любопытно. С одной стороны, я был глубоко возмущен и сдерживался, чтобы не вступиться за несчастных. Но появилось и другое, скверное чувство, и оно постепенно усиливалось. Опьянение неограниченной властью. Эти бледные испуганные люди были в полной нашей власти. Можно делать с ними, что вам хочется. Эта власть опьяняет сильней алкоголя. Если я пойду с ними еще раз, я сам сделаюсь бандитом, подумал я без всякого неудовольствия…
Грабеж в деревнях, спекуляция в городах причиняли нам немалый вред.
Я ехал с донесением в село Гайчул. Лежал на сене в повозке, держал карабин и дремал. Мой жеребец был прицеплен за повозкой. Был вечер и темно. Вдруг повозка покинула дорогу и пошла влево. Я встрепенулся и поднялся, чтобы узнать в чем дело. Что-то большое качнулось надо мной. Гайчул взвился на дыбы и оборвал повод, а парень-возница захохотал.
Оказалось, что он свернул с дороги, проехал под виселицей и дернул повешенного за ноги.
Когда махновцы подошли вплотную и началась стрельба, Костя выпустил две короткие очереди и все было кончено. Дорога кишела убитыми и ранеными, часть сдалась, часть бежала во все лопатки.
Прикончили раненых и расстреляли пленных. В гражданскую войну редко берут в плен с обеих сторон. С первого взгляда это кажется жестокостью. Но ни у нас, ни у махновцев не было ни лазаретов, ни докторов, ни медикаментов. Мы едва могли лечить (плохо) своих раненых. Что прикажете делать с пленными? У нас не было ни тюрем, ни бюджета для их содержания. Отпустить? Они же опять возьмутся за оружие. Самое простое был расстрел... В войне есть одно правило: не замечать крови и слез.
Когда говорят о нарушении правил войны, мне смешно слушать. Война самая аморальная вещь, гражданская война - наипаче. Правила для аморализма? Можно калечить и убивать здоровых, а нельзя прикончить раненого? Где логика?
Рыцарские чувства на войне неприменимы. Это только пропаганда для дураков. Преступление и убийство становятся доблестью. Врага берут внезапно, ночью, с тыла, из засады, пре­восходящим числом. Говорят неправду. Что тут рыцарского? Думаю, что армия из сплошных философов была бы дрянной армией, я бы предпочел армию из преступников.
Махновцы открыли беспорядочный огонь... Эскадроны наши, конечно, бежали, обозы также... Мы жахнули по ним картечью в упор. Тотчас же ситуация изменилась. Огонь махновцев смолк, и они побежали стадом по той же дороге, откуда пришли, чем усилили действие нашего огня. Кавалеристы вернулись, но не атаковали. Поручик Виноградов, размахивая шашкой, кричал кавалеристам:
В атаку! Да атакуйте же черт вас возьми!
Напрасный труд.
Эх, были бы казаки, какое побоище они устроили бы, а эти. Тьфу!
Все же это была победа. Кавалеристы добили раненых и ограбили трупы...
На следующий день мы пошли по той же дороге. Встреченный вооруженный крестьянин был зарублен, чтобы выстрелом не дать знать махновцам о нашем приближении. Но несчастный несколько раз поднимался, это было ужасное зрелище.
Сволочи, - кричали наши ездовые кавалеристам. - Вы больше не умеете работать шашкой. Вы только знаете, как грабить и удирать.
В этих словах было много правды.
У нас никто не думал о защите или об отходе через село, видимо, никем не занятое. Все бежали без оглядки.
Само собой разумеется, что наши два орудия шли в арьергарде и в порядке. Мы шли крупной рысью. Эскадроны и не думали нас прикрывать. Мы, разведчики, шли за орудиями, а за нами шла наша пулеметная тачанка.
Поручик Пташников упал раненый. Подбирать его было некогда.
Это плохо, - подумал я. - Завтра ранят меня, и никто не остановится.
Я прицепил повод Гайчула к плетню и вошел в хату. В хате была одна только старуха, которая не ответила ни на мое приветствие, ни на вопросы.
Глухонемая, - подумал я.
На столе стояла крынка молока. Я ее взял и стал пить. Снаружи раздался выстрел. Я застыл с крынкой в руке и слушал. Еще несколько выстрелов. Старуха, которая за мной следила, расхохоталась демоническим смехом, смотря на меня с ненавистью…
Крыши некоторых хат облили керосином из ламп и подожгли.
Защита Крыма была поручена генералу Слащеву. Он применял драконовы меры с расстрелами, и его очень боялись.
Приехав в колонию у Матвеева кургана, я обратился к начальнику обоза прапорщику Приходько за ячменем для батареи.
Ячменя у меня нет, и я не смогу вам его достать. Только что посеяли, а то, что осталось, реквизировано для Донской армии. Мы отсюда переедем на русскую территорию. Тут Донская область, и казаки нас обвиняют, что мы едим их хлеб.
Я уже знал по опыту неспособность тыловых учреждений к полезной работе. Обоз сам жил прекрасно, и этим его деятельность ограничивалась.
В пулеметном тарантасе было несколько ящиков с бутылками водки.
Мой нюх меня не обманул. Там громадные склады спирта, но красные рядом.
Мы вытаращили глаза. Новость распространилась молниеносно среди казаков. Они атаковали, как львы, и захватили город, склады и не дали красным их поджечь. Склады оказались громадными, что называется, неисчерпаемыми. Дело в том, что с начала войны (в 1914 г.) продажа водки была запрещена. Продукцию заводов складывали в места, которые держались в строгой тайне... Люди так изголодались по водке, что один казак даже впопыхах свалился в цистерну и моментально умер…
Неудивительно, что после взятия Славянска большинство было пьяно...
Все казаки перепились.
Никакой любви к русскому народу я не чувствовал.
В большом селе я сидел за столом и писал дневник. Вошел здоровенный парень, рыжий, пояс под пузом, нос картошкой. Он поздоровался, подошел к столу, оперся об него и спросил:
Ты офицер?
В нем не было наглости, скорей непосредственность.
Да, я офицер. Я хочу в артиллеристы. Почему ты хочешь поступить к нам?..
Скучно. Мы недружны в семье. Я хочу посмотреть белый свет.
А ты о том подумал, что мы можем проиграть войну. Что ты тогда будешь делать? Мы­то, вероятно, покинем Россию.
Куда же вы поедете? Я не знаю. За границу.
Вот это здорово. Я всегда мечтал попасть в Америку. Когда вы едете? Смотрите, меня не забудьте.
Мы еще не потеряли войны. Наоборот, все идет хорошо.
Жаль. Как тебя звать?
Байбарак…
Он выехал с нами в Галлиполи и эмигрировал с другими в Бразилию. Там им не понравилось. Их повезли обратно в Галлиполи. Байбарак и поручик Казицкий спрыгнули с парохода и уплыли на Корсику.
…был отдан приказ пленных не брать. И как на грех, никогда так много пленных не брали. Пленных приводили со всех сторон. И их расстре­ливали. Красные и не думали о сопротивлении, а бежали отдельными толпами и после первого залпа сдавались. Их расстреливали. А на смену вели уже другую партию.
Я понимаю, что в пылу боя можно расстрелять пленного, хоть это не годится. Но расстреливать сдающихся систематически, почти без боя - это просто отвратительно. Мы все надеялись, что начальник дивизии отменит свой приказ, но так и не дождались отмены. Думается, что расстреляли несколько тысяч…
Офицер-кавалерист подошел ко мне.
Мы не справляемся с пленными. Есть у вас желающие? У нас, - ответил я, - нет желающих расстреливать.
Офицер улыбнулся.
Вы так в этом уверены? Разрешите мне спросить ваших людей?
Сделайте одолжение, - сказал я и отошел в сторону.
Я был твердо уверен, что никто не отзовется. Каково же было мое изумление, когда буквально все с восторгом последовали за кавалеристом. Я удержал двух-трех:
Как вам не стыдно?
Они остались нехотя, только чтобы сделать мне удовольствие. Даже откуда-то у всех появились винтовки, которые обыкновенно не заставишь их носить за спиной. Офицер увел моих людей и насмешливо мне улыбнулся. А я-то думал, что у меня в орудии все порядочные люди, которые не обидят мухи. И я ведь не был новичком. За два года гражданской войны пришлось повидать всякого. Но я был молод и верил еще в человека. С тех пор эта вера очень пошатнулась. Я пришел к заключению, что человек - хищник, и скверный хищник. Он любит убивать себе подобных и убивать зверски.
Должен отметить армянскую конную сотню… Армяне приняли живейшее участие в расстрелах. Они брали небольшую партию пленных и отпускали их, как бы не обращая на них внимания. Пленные мялись, потом тихонько шли к лесу, потом ускоряли шаг, потом пускались бежать. Тут-то армяне вскакивали на коней, гнались за ними и рубили. Говорили, что они отрезали уши, чтобы хвастаться убитыми «в бою». Но не могу утверждать, что армяне были хуже русских, - все были звери.


Tags: Армяне, Белые, Белый террор, Гражданская война, Казаки, Крестьяне
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments