Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Белогвардеец Сергей Мамонтов о белых. Часть II

Из книги Сергея Ивановича Мамонтова «Походы и кони».

Это может показаться странным, но мы научились узнавать коммунистов только по лицам. У коммунистов была твердость, даже жестокость в глазах.

Нежин со стороны Сейма примыкает к болотам и кустам. Очевидно, гвардейцы поставили охрану по железной дороге и просмот­рели болота. Банда, вроде махновцев, вошла именно с этой стороны... Гвардейцы были захвачены врасплох и удирали на неоседланных лошадях. …бандиты скрылись так же быстро, как появились, и даже не увезли с собой брошенные два орудия. С приходом нашей дивизии бан­дитов уже нигде не обнаружили.
Несмотря на довольно сильный огонь красных /от себя: а при чём тут красные?/, потери гвардейцев были не так велики… Конечно, это было очень непри­ятное происшествие для гвардейцев, и в виде мести они стали утверждать, что еврейское насе­ление Нежина принимало участие в нападении. И устроили погром.
Вполне вероятно, что несколько агентов бандитов принимали участие, но ни в коем слу­чае не все евреи. Не думаю, чтобы убивали, но, конечно, грабили... Понятно, что грабили зажиточных, то есть наименее склонных к коммунизму…
Объясняется погром, может быть, тем, что в то время значительный процент красных комиссаров составляли евреи и главнокомандующим был Троцкий-Бронштейн.
/От себя: а процент русских среди большевиков был ещё больше – следовательно, наиболее логичным было бы убивать и грабить русских./
[Читать далее]
…на маленьком заводе, принадлежавшем еврею, я встретил нашего пулеметчика, поручика Андиона... После этого я присутствовал при следующем диалоге между Андионом и евреем:
Купи у меня приводной ремень. Тебе он понадобится, - сказал Андион. Покажи его, как можно покупать заглазно, - отвечает еврей. Да вот же он перед тобой. Но ведь это мой.
Ты отстал от времени. Это при царе было твой и мой, а большевики нас учат, что теперь все общее. Так покупаешь?
Еврей сообразил, в чем дело, и почесал за ухом. Началась торговля, причем Андион расхваливал ремень, а еврей умалял его достоинства. Наконец, сторговались. Андион засунул деньги в карман.
Ну а теперь снимай приводной ремень, - сказал он.

Вот что произошло внизу у брата. Он поставил орудие за домиком у самой железной дороги, и все его внимание было притянуто к ней. Когда заработал пулемет, который ранил у меня ездового и лошадь, брат повернул голову направо и обомлел. Всего в трехстах шагах от него на отмели, на той стороне реки лежала рота красной пехоты в боевом порядке с четырьмя пулеметами. Но, очевидно, они не видели орудия. Брат тотчас же приказал всем солдатам лечь, передок же стоял за домом. Ползком они притащили щит от снега из горбылей и поставили его перед орудием, чтобы скрыть его от глаз красных... Брат приготовил пятнадцать шрапнелей, поставили трубки на нужную дистанцию, медленно повернули орудие, навели его через щель щита и, когда все было готово, опрокинули щит и открыли огонь. Семь выстрелов подряд, потом еще пять, и после этого ничего больше не двигалось на отмели…
Несколько кавалеристов переправились на лодке на ту сторону и привезли сильно попор­ченные пулеметы.
Несколько дней спустя гусарский офицер протянул мне газету. В ней описывался этот бой, но описывался иначе.
«Наша доблестная кавалерия на реке Десне, в лихой атаке изрубила батальон красной пехоты и захватила восемь пулеметов». Следовали детали этой атаки. Ни слова про наше ору­дие и брата, которые одни сделали все дело. Не сказано, как кавалерия переправилась через реку, - вплавь, очевидно. Рота красных превратилась в батальон, четыре пулемета - в восемь. Ненавижу корреспондентов, всегда должны переврать все с начала до конца.

Дивизия остановилась в каком-то местечке. С несколькими солдатами я задержался в парке, пополняя снарядами передки. Ко мне подошло несколько евреев.
Господин офицер, пожалуйте ко мне на квартиру. Нет, приходите ко мне, у меня для вас хорошая комната. А у меня вам приготовят ваше любимое кушанье. А я угощу вас хорошим вином. Я недоумевал. Обыкновенно старались избежать постоя, а тут вдруг нарасхват. Ухмы­ляющиеся солдаты мне разъяснили.
Они боятся, что ночью придут их грабить. Вот и хотят, чтобы вы их охраняли.

Имя адмирала Колчака было облито грязью не только большевиками, но и нашей же левой эмиграцией, сидящей в Париже и Лондоне. На самом же деле Колчак был рыцарски чест­ный человек и прекрасный офицер. Жадность и интриги своих и иностранцев его доконали.

…в один вовсе не прекрасный день фронт стал откатываться. Резервов у нас не ока­залось и пришлось все выносить тем же поредевшим полкам. А тылы в то же время кишели военнослужащими, никогда не нюхавшими пороху.

Интендантских повозок для перевозки грузов не существовало или было недостаточно. Все грузы перевозились на частных повозках. Это называлось подводная повинность, и ложи­лась она на население тяжелым бременем. Постой солдат не был очень обременителен, потому что войска все время двигались и редко ночевали два раза в том же доме. Постой солдат гаран­тировал крестьян от грабежа... Крестьяне ныли, но больше по привычке ныть. А вот подводная повинность была очень тяжела.
В батарее было всего несколько казенных повозок: санитарная двуколка и четыре веще­вых повозки, а все остальное перевозилось на обывательских подводах. Из-за недостаточной организованности интендантства получилось так, что каждый эскадрон и каждое орудие было отдельной хозяйственной частью и заботилось о себе, не отдавая отчета никому. Части рекви­зировали повозки в деревне и везли на них поклажу очень далеко. Сменить повозку и отпу­стить крестьянина домой было трудно - все повозки были уже взяты красными и нашими, - да и некогда. Когда наконец несчастного отпускали, почти наверняка его перехватывала дру­гая часть и уводила его еще дальше. Случалось, доведенные до отчаяния, крестьяне бросали повозку и лошадей и сами убегали.
При нашем приближении к деревне мы иногда видели крестьян, бегущих в лес, прятать повозки и лошадей. Подводчику ничего не платили и редко заботились о корме для него и для лошадей…
…обозы разрастались ужасно, несмотря на приказания сократить их. Тогда гене­рал Барбович останавливался около моста и инспектировал повозки, следующие за частями. Излишние грузы просто вываливались и обрадованного подводчика отсылали домой. Но даже эти драконовы меры были ненадежны: вскоре обозы снова разрастались.
Если у крестьянина была хорошая лошадь, ее у него забирали или в лучшем случае обменивали на худшую. Бывало, что крестьяне сами приходили и просили обменять хорошую лошадь на раненую - эту они имели шансы сохранить. Но иногда это была хитрость: крестья­нин обменивал лошадь, украденную в имении, чтобы ее не узнали.
При постоянном движении войск развивалась безнаказанность. Военные делали что хотели, и крестьяне фактически не имели возможности жаловаться.

Англичане отдали нам склады своего обмундирования, оставшегося после войны. Оно пришло в Новороссийск уже год назад, но до фронта еще не дошло. А все тыловики его носили, и оно уже продавалось на черном рынке…
Армия отсту­пала, а это всегда притягивало большинство в обоз.
Я прочел «Историю крестовых походов», написанную Груссэ. Меня поразило сходство того, что творилось в XIII веке у крестоносцев и у нас на юге России во время гражданской войны. Эта смесь идеализма и меркантильного эгоизма, которая овладевает, видимо, обречен­ными обществами. Потому что, без всякого сомнения, наша гражданская война была кресто­вым походом против большевиков. В батарее, на фронте был идеализм, а здесь, в Сумах, был самый неприкрытый эгоизм, который господствовал также в больших городах…
Иногда Шапиловский приглашал нас, молодых офицеров, в хороший ресторан и угощал неподражаемым молочным поросенком с хреном и, конечно, с запотелой от холода водкой. До сих пор слюнки текут.
Но меня мучила совесть. Они там в такой холод без теплой одежды меня ждут, а я тут блаженствую!
Я шел к полковнику Лебедеву, заведующему хозяйством двух батарей. Он равнодушно меня выслушивал и зевал.
Мы еще не получили английского обмундирования (он был во всем английском). Как только оно прибудет, я вас извещу. Для вас лично я могу дать хорошую кожаную куртку. У меня еще есть одна…
Взволнованный, я шел к полковнику Шапиловскому. Он тоже улыбался и зевал.
Подождите немного, обмундирование в конце концов прибудет. И приходите вечером ужинать, будут дамы.
Конечно, я шел на ужин.

В эту зиму свирепствовали тиф, холера и чума. Вначале мы боялись домов с больными и шли искать другие, но найти дом без больных было трудно. Под конец так отупели от грязи и усталости, что входили в дом и грозно приказывали:
Больные, выметайтесь отсюда.
Потому что часто при нашем приходе крестьяне ложились в кровать и охали, надеясь, что их дом не займут. Больные перебирались в другую, нетопленую половину дома, а мы ложились на их место…

…билеты в пятьсот рублей были еще крупной монетой и разменять их было очень трудно... Мы решили раздать в счет жалованья всем солдатам и офицерам по билету… Солдаты же стали играть в карты и ссориться.

Фейерверкер моего орудия Шакалов сидел на чудном караковом коне, которого я видел впервые. Он держал в поводу совершенно такого же другого.
Господин поручик, вот лошадь для вас...
Вот спасибо. Красавец. Где вы его сперли? У немцев (колонистов). Не беспокойтесь. Все одно красные у них все отымут.

…массу нашей конницы составляли казаки: донцы и кубанцы. Они были в плохом состо­янии. Донцы были деморализованы потерей своей территории и были небоеспособны. Они потеряли дисциплину, бросали пики и винтовки, чтобы их не посылали в бой. Во всяком слу­чае они не были нам, Добровольцам, явно враждебны. Они исполняли приказы нехотя. Было их по всей Армии, вероятно, от четырех до пяти тысяч шашек.
Совсем иначе вели себя кубанцы. Они были сплочены, собирали кинутые донцами вин­товки. У каждого всадника были две, иногда три винтовки за плечами. Но они были к нам определенно враждебно настроены. Драться с красными не желали. При дальнейших походах нам отсоветовали идти теми же дорогами, которыми идут кубанцы. Открытых столкновений как будто не было, но где-то на реке Кубани казаки перегнали все лодки на другой берег и намеренно обрекли 4-й батальон Корниловского полка на гибель. Недалеко от Екатеринодара на совещании кубанцев и донцов было принято решение не следовать приказам командующего генерала Деникина, не ехать в Крым, не отходить на Тамань, а идти в Грузию. Потом же казаки плакались, что будто бы русские части покинули их в Новороссийске…
Как всегда у бюрократов, на бумаге все обстояло отлично. Командование наивно надея­лось, что казаки будут драться.

Прилетел на самолете генерал Деникин и обратился к нам с речью. Но был ветер и плохо слышно. Кроме того, он говорил долго, и вскоре это стало утомительно и скучно. Тут нужен был бы Врангель, в черкеске, на чудном коне, осадивший коня и кинувший, как под Спицевкой, несколько слов. Это могло бы зажечь казаков. А не сутулая пешая фигура Деникина и длинная малопонятная речь.
…казаки были небоеспособны, и речью их боеспособными не сделаешь. На бумаге было нас от пятнадцати до восемнадцати тысяч, а на деле дрались только пять тысяч. …казаков можно было увести в тыл, от них никакой пользы, а мог быть и подвох. Не знаю, кто командовал операцией под Егорлыцкой, наверное, сам Деникин, лучше бы был Врангель. Но Деникин не любил Врангеля. А казаки его любили. К сожалению, играли роль симпатии и антипатии, которые вредили делу.
После речи наш регулярный корпус пошел к станице Егорлыцкой, но в станицу не вошел, а встал возле, построившись в резервную колонну. Не ввели нас в станицу, вероятно, из-за двух причин: во-первых, чтобы скорей быть готовыми к бою, а во-вторых, из-за недоверия к кубанцам: напасть на расквартированных легче, чем на стоящих в строю…
Послали бригаду калмыков численностью примерно в шестьсот шашек против красной бригады в хуторе...
Калмыки появились с первыми лучами солнца. Впереди ехали несколько всадников, орали дикий напев, били в бубны и размахивали несколькими захвачен­ными красными флагами. За ними следовал молча на белой лошади шаман. За шаманом всад­ник вел в поводу лошадь, на которой был прикручен, очевидно, комиссар. Лицо в крови и качался в седле, но веревки не давали ему упасть. Вслед за ним группа всадников толкала перед собой дюжину бледных, перепуганных пленных, раздетых, в одном белье. Толкали их конями и остриями шашек. Наконец шли сотни. Все оглушительно вопили и размахивали обнаженными шашками, с которых струилась кровь. Некоторые насадили на бамбуковые пики отрубленные головы. Каждый всадник вел в подводу одну, две, а иногда даже три захваченные лошади. На седлах было навьючено всякое добро: сапоги, обмундирование, оружие…
За сотнями не шли ни захваченные пулеметные тачанки, ни обозы. Думаю, что калмыки их не хотели показывать, боясь, что отнимут.

К оставлению Кубани нас побудило настроение казаков. Донцы были деморализованы и потеряли боеспособность. Кубанцы же были нам явно враждебны, драться с красными не хотели и приказов главнокомандующего генерала Деникина не выполняли…
Казакам было приказано генералом Деникиным отходить на Тамань, откуда их вместе с лошадями и имуществом легко бы перевезли в Керчь. Казаки на Тамань не пошли, а пошли частью в Грузию, а частью в Новороссийск, где дезорганизовали транспорт и заполнили набе­режные...
Во время походов на дорогах наблюдалась следующая картина: по обочине тянулись без строя, когда гуськом, когда малыми группами, донцы без винтовок и пик. Пики и винтовки лежали тут же, брошенные вдоль дороги. Донцы бросали оружие, чтобы их не посылали в бой.
На одном мосту случился затор. Лошадь донского полковника провалилась ногой и заго­родила мост. Донцы объезжали лошадь и шли дальше, а полковник не решался им приказать вытащить лошадь. Командир нашей батареи, капитан Никитин, узнав, в чем дело, был возму­щен. Он выхватил шашку и заставил нескольких казаков слезть и вытащить лошадь. Полков­ник благодарил его со слезами на глазах. Другой же раз, под Ново-Корсунской, многочислен­ный Кубанский полк, в строю, отказался вступить в бой с переправлявшимися через речку красными и ушел. За спиной каждого казака было по две, а у некоторых по три винтовки - из тех, что бросили донцы…
Нашей батареи тоже коснулась красная пропаганда. Стали дезертировать по ночам люди и уводили лошадей. Люди нас не особенно беспокоили: уходили ведь ненадежные, по большей части недавние пленные.

Ко мне подошел Тимошенко, солдат третьего орудия, грабитель и насильник, он отвернул свой темно-зеленый полушубок и показал рану. Осколок попал ему в член. Рыдая, он взобрался на свою лошадь и ускакал, больше я его не видел.

Считая от Ново-Корсунской станицы, наше отступление превратилось в бегство. Но в медленное бегство. По кубанской грязи не побежишь.




Tags: Антисемитизм, Белые, Гражданская война, Казаки, Колчак, Коммунисты, Крестьяне
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments