Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Белогвардеец Сергей Мамонтов о белых. Часть III

Из книги Сергея Ивановича Мамонтова «Походы и кони».

Новороссийск. При одном имени содрогаюсь…
В этом порту Черного моря закончилось наше отступление от Орла через весь юг Евро­пейской России. Уже давно было известно, что наши войска могут эвакуироваться только из этого порта на Кавказе, чтобы переехать в Крым, который еще держался. Остальная Россия была для нас потеряна.
Это знали, и все же необъятные ангары были набиты невывезенным добром. Ничего для эвакуации не было приготовлено. Дюжина пароходов, уже до отказа набитых частным иму­ществом, тыловыми учреждениями и беженцами. Лазареты же переполнены ранеными и боль­ными, без всякой надежды на выезд. Измена? Нет, не думаю. Генерал Деникин был хорошим генералом, но, видимо, из рук вон плохим организатором. С эвакуацией он не справился. На бумажных рапортах, вероятно, все обстояло прекрасно.
[Читать далее]Обессиленная, усталая и морально подорванная армия дотащилась с таким трудом до Новороссийска, чтобы увидеть переполненные пароходы и забитые народом пристани. Сколько нас пришло? Никто точно не знал. Может быть, и сто тысяч, а может, и двадцать. Русские части лучше сохранились, чем казаки. Большинство казаков потеряли свои части, дисциплину и боеспособность…
Вначале у нас была уверенность в организации эвакуации. Потом появились сомнения и вскоре убеждение, что никто эвакуацией не руководит. За эти несколько дней, что мы были в Новороссийске, пароходы могли бы легко сделать два рейса и, выгрузив беженцев в Керчи, вер­нуться за нами. Нет, они все стояли почему-то неподвижно, перегруженные народом…
Наконец, утром, на третий день, дивизия пошла в порт. Дорога шла мимо лазарета. Ране­ные офицеры на костылях умоляли нас взять их с собой, не оставлять красным. Мы прошли молча, потупившись и отвернувшись. Нам было очень совестно, но мы и сами не были уве­рены, удастся ли нам сесть на пароходы. Столько прошло времени и не эвакуировали раненых офицеров!..
Мы дожидались на пристани около парохода весь день. Настал вечер.
Я больше не могу никого взять. Нет места, - крикнул в рупор капитан.
У меня тут шестьдесят артиллеристов, - ответил Сапегин. - Вы их всех возьмете, даже если места нет.
Невозможно. Судно перевернется. Вы же видите.
Вы нас всех возьмете, - повторил Сапегин очень решительно. - А если места нет, то я его создам.
Он снял свой карабин из-за спины. Сейчас же мы все положили седла и с карабинами в руках сгруппировались вокруг Сапегина, стоявшего на груде мешков. Кругом воцарилось молчание. Защелкали затворы. Несчастный юнкер у сходен съежился. Что он мог сделать?
Я даю вам три минуты на размышление. Потом я буду стрелять, - очень спокойно, но твердо сказал Сапегин.
Мы бы стали стрелять. Дело шло ведь о жизни и смерти. Кроме того, на пароходе наби­лись всякие тыловики, эгоисты и трусы, из-за которых мы войну проиграли. И эта сволочь хотела уехать, а нас, армию, оставить! Так нет же! Конечно, если были бы войска или раненые, то стрелять не стали бы, но эти тыловые крысы не возбуждали в нас никакого сожаления.
Прошла томительная минута молчания.
...Ладно. Возьмем артиллеристов, но без седел и багажа. В добрый час. И смотрите без предательства. Я буду следить. Артиллеристы, бросьте седла в море. Без колебаний. Я вам приказываю. Но сохраните карабины - они могут вам пригодиться.
Один за другим мы входили на баржу и потом на пароход. Наконец настал мой черед. По доске я добрался до баржи, так наполненной людьми, что пришлось идти по плечам, чтобы попасть на пароход. Там меня подхватили на руки, как пакет, и передавали друг другу. Мельк­нула мысль: не сбросят ли они меня в море? Но нет. Меня опустили на палубе у противопо­ложного релинга. Я за него схватился и мог поставить одну ногу на палубу. Для другой места не было... В это мгновение я был эгоистически счастлив: спасен!!! Или почти. Конечно, ужасно, что столько народу не может уехать и попадут к большевикам. Катастрофа белого движения непоправима.

…флот просто и постыдно бежал перед двумя красными трехдюймовками. Два года спустя этот же флот так же бежал перед турецкими пушками Кемаль-Паши.
Это неожиданное бегство посеяло панику среди транспортов. Все подняли якоря. Два пустых транспорта только что вошли в бухту. Они тоже стали заворачивать. Крик отчаяния поднялся из толпы на пристанях. Как живая река, толпа устремилась вдоль берега в направ­лении Туапсе. Но уже на южной оконечности бухты застрекотал красный пулемет. Дорога на Туапсе была отрезана. По бухте плыли гребные лодки. Некоторые смельчаки пытались добраться до пароходов вплавь.
Наш пароход «Аю-Даг» бежал как другие. Он вел на буксире баржу. Кабель лопнул, и, несмотря на крики людей на барже, он продолжал бегство.

Впоследствии обвиняли главное командование в том, что оно брало русские части и отка­зывалось брать казаков. Это не совсем справедливо. Не думаю, чтобы было злое намерение, а просто неспособность. Никто посадкой не руководил. Части садились сами. Те части, кото­рые сохранили дисциплину, могли погрузиться, потому что они представляли силу. Казаки же в большинстве случаев потеряли свои формирования, дисциплину и митинговали. Они явно выразили враждебность главному командованию, и вполне понятно, что командование не желало ввозить заразу в Крым. Теперь это с возмущением отрицается казаками, но тогда было именно так.

Новороссийск был катастрофой белого движения. Мы потеряли громадную, плодород­ную и густо населенную территорию, весь материал и, вероятно, две трети нашей армии... Никогда наша армия не переживала такой катастрофы в боях с красными. И вот, эта катастрофа была ей причинена своим же собствен­ным генеральным штабом.

Очень хотелось есть. Мы ничего не ели и не пили в течение двух дней. И это было наше счастье, потому что из-за тесноты на пароходе справлять натуральные потребности было невоз­можно. Я пошел искать съедобного. Не нашел, но увидел, как казак открыл какую-то банку, высыпал на ладонь белый порошок и взял в рот. Казака перекосило, и он стал плеваться. Я взглянул на этикетку: сахарин. Тотчас же купил литровую банку за 200 рублей и позднее в Керчи продал ее за двадцать тысяч…

Конечно, у нас не было надежд победить большевиков своими силами...
…не нужно забывать, что мы были молоды, немного глупы и вовсе не интересовались политикой. То есть мы были прекрасными солдатами. Меня больше интересовало, как портной скроит мне синие штаны, чем иностранная политика.

Рядом со мной разговаривала группа казачьих офицеров. Молодой удивлялся.
Почему среди убитых нет обезглавленных? Можно ли одним ударом отсечь голову? Видишь иногда прекрасные удары: череп рассечен наискось, а вот отрубленных голов я не видел.
Старший офицер объяснил:
Чтобы отрубить голову, вовсе не надо слишком сильного удара. Это вопрос положения, а не силы. Нужно находиться на том же уровне и рубить горизонтальным ударом.
Если конный противник нагнется, а он всегда нагибается, то горизонтальный удар невоз­можен. Пехоту же мы рубим сверху вниз. Эх, жаль, если бы подвернулся случай, я бы пока­зал, как рубят голову.
В одном из предыдущих боев мы захватили комиссара. Впопыхах его посадили в про­летку генерала Бабиева, которая случайно проезжала мимо. Посадили и про него забыли. Про­летка служила Бабиеву рабочим кабинетом. На этой остановке Бабиев слез с коня и направился к своей пролетке. Он с удивлением увидел комиссара.
Кто этот тип и что он делает в моей пролетке?
Комиссар, ваше превосходительство, - сказал адъютант. - Мы подумали, что вы захо­тите его допросить.
Вовсе нет. У меня масса работы. Освободите от него пролетку.
Комиссара любезно попросили слезть и подойти к разговаривавшим офицерам.
Вот случай, который сам собой напрашивается, - сказал пожилой.
С комиссаром были вежливы, предложили папиросу, стали разговаривать.
Я все еще не верил в исполнение замысла. Но пожилой зашел за спину комиссара и сухим горизонтальным ударом отсек ему голову, которая покатилась на траву. Тело стояло долю секунды, потом рухнуло.
Я сделал ошибку. Надо было бы наблюдать, что делается с головой, а меня привлекла его шея. Она была толстая, наверное 42, и вдруг сократилась в кулак, и из нее выперло горло и полилась черная кровь.
Меня стало тошнить, и я поспешил отойти. Все это произошло без всякой злобы, просто как демонстрация хорошего удара.
Это что, - сказал пожилой. - Вот чтобы разрубить человека от плеча до поясницы нужна сила.
Он вытер шашку об мундир комиссара. Человеческая жизнь ценилась недорого…
Во время драмы с отрубленной головой корреспондента поблизости не было. Сперва он не хотел верить, но ему показали голову. Тогда он воскликнул:
Почему меня не предупредили, я мог бы сделать хорошую фотографию.

Выйдя из-за леска, мы увидели поле, буквально усеянное трупами красных. Было трудно провезти орудие, не раздавив трупа. Казаки отомстили за молчаливые потери за леском. Были прекрасные удары: черепа срезаны блюдцем и открыты, как крышка коробки, которая держа­лась только на полоске кожи. Понятно было, что в древности делали из черепов кубки, - все это были готовые кубки.
Я шел впереди своего первого орудия, тщательно выбирая дорогу между трупами, чтобы провести батарею, не раздавив их. А сзади меня мои ездовые старались наехать колесом на голову, и она лопалась под колесом, как арбуз. Напрасно я ругался, они божились, что наехали случайно. В конце концов я уехал дальше вперед, чтобы не слышать этого ужасного хруста и отвратительного гогота, когда еще не совсем мертвый красный дергался конвульсивно. В этот момент я ненавидел своих людей. Это были какие-то неандертальцы.
Но странно. Они увидели щенка, выпавшего из мешка зарубленного. Тогда вдруг все разжалобились.
Нельзя же его здесь оставить. Он ведь погибнет.
Один соскочил и подобрал щенка.
Осторожно, ты, своими лапищами - он же маленький.
Что это такое? После гогота над дерганьем умирающего? Человек - великая тайна, но и большая сволочь.
/От себя: да, фашисты тоже любили и жалели животных…/

Красная Армия стала много лучше. Она выросла не только численно, но и в боевых качествах. Этим она была обязана мобилизации офицеров старой русской армии. Эти мерзавцы не пошли к нам добровольно, не исполнили своего долга. Старались спрятаться и отсидеться. Но они не посмели ослушаться красной власти и пошли ей служить, и служили усердно.

Я заказал себе валенки выше колен и пошел их получать. Валенки были хороши и хорошо мне служили. Когда я расплатился с масте­ром, он пожал мне руку и сказал:
Вы один из немногих, которые мне заплатили, большинство забирает и уходит.
Я был сконфужен за наших. Вспомнил такой же случай в манычских степях с бараньими полушубками.

…мы были в таком состоянии усталости и отупения, что приняли почти с облегчением ужасную весть:
Уходим грузиться на пароходы, чтобы покинуть Россию.

…мы направились на станцию. Тут на запасных путях сто­яло несколько вагонов с пломбами на дверях. Я взломал пломбы. Это было как раз то, что я искал: пять вагонов с корнед-бифом, с мукой, с сахаром, с английским обмундированием и с подошвенными кожами. Я быстро закрыл двери, закрутил их проволокой, поставил своих людей сторожить, а сам бросился на дорогу искать подкрепления против мародеров, которые уже стали собираться вокруг вагонов. Втроем мы не могли удержать вагоны от разграбления. Мародеры были многочисленны, вооружены и агрессивны.
Попав на улицу, я наткнулся на самого генерала Барбовича. Я решительно протолкался к нему и отрапортовал о своей находке.
Ваша находка чрезвычайно важна, поручик. Но я хочу видеть это своими глазами.
Идемте, ваше превосходительство, это рядом. Вот эти пять вагонов.
В это время мародеры, предупрежденные своим каким-то мародерским нюхом, собра­лись внушительной толпой.
Откройте, я хочу видеть, - сказал Барбович.
Ваше превосходительство, прошу вас этого не делать. Мы недостаточно многочис­ленны, чтобы удержать мародеров, - запротестовал я.
Откройте, - настаивал Барбович.
Один из солдат его свиты открыл дверь. Это был вагон с обмундированием. То, чего я боялся, и произошло. У меня был, видимо, больший опыт, чем у генерала. Толпа мародеров ринулась, оттолкнула генерала и его свиту, ворвалась в вагон и вмиг его опустошила…
Каждый офицер, уезжая, клялся мне, что пришлет охрану, что известит нашу батарею, и ничего не делал. «Мы получили, а до других нам дела нет»…
И наконец, часа в три ночи появились повозки нашей батареи, тоже без охраны. Их я нагрузил сколько мог и даже через меру. В дальнейших походах, в горах, одна из перегружен­ных повозок сломалась и в мое отсутствие была брошена, так как замены ей не нашли. Вторая же, глядя на первую, решила тоже сломаться, чтобы воспользоваться продуктами. Но я был тут и заставил починить и следовать под надзором солдата с плетью. Продуктов нам хватило не только во время переезда, но и первое время в Галлиполи.
Интендантство же, конечно, ничего для переезда не заготовило. Противное меня бы очень удивило.

Дивизия выступила утром из Алушты и направилась на запад к Ялте.
Обозненко подъехал ко мне.
Шоссе проходит как раз у ворот винных погребов. Это представляет большой соблазн для наших солдат. Но сегодня ночью мы остаемся в арьергарде. Я вас прошу не напиваться, и постарайтесь удержать людей.
Я-то не напьюсь. Но что касается солдат, то я бессилен. Они будут пьяны во всяком случае.
Очевидно, шоссе было проведено специально для перевозки вина. На всем протяжении дороги были погреба, один рядом с другим. Они были вырыты в горе. Ворота были у всех распахнуты. Были видны ряды бочек, из которых лилось вино на землю. Солдаты вырывали кляп из бочки и, конечно, не трудились его опять воткнуть.
Колонна дивизии становилась все шумней и веселей. Под конец она походила скорей на свадебную процессию, чем на доблестную армию накануне ухода с родины…
Я побрел по вину в глубь погреба, изредка пробуя. Но из-за частых проб я потерял вкус. Пол слегка наклонялся и вино прибывало, пришлось подтянуть голенища сапог. Я чувствовал, что начинаю пьянеть от паров вина. Лучше вернуться. Можно опьянеть, свалиться и утонуть в вине. Конечно, это неплохая смерть, но все же. Тут я наступил на что-то, что задергалось, и свалился в вино. Я задирал ноги, чтобы вылить вино из сапог. Темнота была полная. Видно было только далекий светлый квадрат ворот. Ощупью я стал искать, обо что я споткнулся, и нащупал мертвецки пьяного солдата. Я взял его за шиворот шинели и попробовал тянуть. Но вся его одежда пропиталась вином, он был слишком тяжел. Еще из-за него сам свалишься и утонешь.
Я подтянул его к козлам, на которых стояли бочки, и заклинил его голову в развилке. Сперва он выскользнул. Тогда я нажал сапогом и заклинил лицо. Рот его возвышался на несколько сантиметров над уровнем вина.
Вот, неизвестный солдат, я сделал для тебя все, что мог. Не взыщи. Коль вино подни­мется выше твоего рта, значит тебе не повезло…
Иногда проезжала повозка, нагруженная телами мертвецки пьяных. Сердобольные кре­стьяне нагружали их и везли. Мы осматривали пьяных и вытаскивали из кучи наших солдат…
В Массандре мы взяли несколько ящиков очень хорошего вина. Директор хотел нам воспрепятствовать, но нам было некогда.

Народ, крестьяне не были с нами... Практически нам всегда не хватало снарядов и патронов, не хватало резервов. Боеприпасы мы получали с Запада, и недостаточно, а резервы могли быть созданы земельной реформой, то есть крестьянами.
Мы наивно надеялись на помощь «союзников». Помощь эта была недостаточной и неис­кренней. Все лимитрофные, вновь образованные государства - Польша, Прибалтийские, Гру­зия и Азербайджан - были нам враждебны. Мы не сумели наладить внешнюю политику.
Во всяком случае наша борьба была крестовым походом против дьявольского наважде­ния, но нас не поддержали…




Tags: Белые, Гражданская война, Деникин, Казаки
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments