Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Князь Оболенский об эвакуации белых из Крыма

Из книги корнета князя Оболенского «Крым при Врангеле. Мемуары белогвардейца»

Примерно за месяц до эвакуации Крыма большевики повели в Северной Таврии энергичное наступление на войска генерала Врангеля и принудили их к отступлению на Крымский полуостров. Отступление по своей спешности носило все признаки катастрофы и сопровождалось большими потерями в людях, запасах и снаряжении.
Крымские обыватели встревожились. Люди более состоятельные наскоро ликвидировали дела и уезжали за границу, остальные уныло ожидали развертывания дальнейших событий.
Как раз, когда последние эшелоны врангелевской армии переходили через Перекопский перешеек и через Сивашский мост, в Севастополе собралось давно уже намечавшееся совещание торгово-промышленных и финансовых деятелей как крымских, так и прибывших из Лондона, Парижа и Константинополя.
И среди них тоже настроение было тревожное.

[Читать далее]Совещание, казалось, утрачивало всякий смысл. Никому не было охоты разговаривать о ненужных уже финансовых экономических реформах, и каждый про себя думал лишь о том, как бы поспеть уехать до прихода большевиков. Но на открытии съезда появился сам Врангель и произнес успокоительную речь. В ней он признал тяжесть понесенных при отступлении армии потерь. Но отступление было неизбежно по стратегическим соображениям, так как нельзя было держать столь растянутую линию фронта. Теперь, когда оно совершилось, Крыму уже не угрожает непосредственной опасности, ибо подступы к Крыму настолько укреплены, что взятие их было бы не под силу даже лучшим европейским войскам, а для большевиков они совершенно неприступны.
На всех, слушавших эту речь, сказанную искренним и серьезным тоном без малейшей примеси военного бахвальства, она произвела весьма успокаивающее впечатление. Торгово-промышленники занялись обсуждением очередных реформ, а жители, среди которых скоро распространилась весть о твердой речи генерала Врангеля, стали постепенно успокаиваться...
Приказ об эвакуации Крыма был подписан 28 октября, а еще 24-го в газетах появилась беседа с генералом Слащовым, который заявил: "Укрепления Сиваша и Перекопа настолько прочны, что у красного командования ни живой силы, ни технических средств для преодоления не хватит. По вполне понятным причинам я не могу сообщить, что сделано за этот год по укреплению Крыма, но, если в прошлом году горсть удерживала Крымские позиции, то теперь, при наличии громадной армии, война всей Красной Совдепии не страшна Крыму. Замерзание Сиваша, которого, как я слышал, боится население, ни с какой стороны не может вредить обороне Крыма и лишь в крайнем случае вызовет увеличение численности войск на позициях за счет резервов. Но последние, как я уже сказал, настолько велики у нас, что армия вполне спокойно сможет отдохнуть за зиму и набраться новых сил".
В этот же день, 24 октября, вечером я был у генерала Врангеля. Беседа наша, конечно, коснулась положения обороны Крыма.
Я высказывал ему свои пессимистические соображения по этому поводу.
— Пусть Крым, как вы утверждаете, неприступен, — говорил я, — но выдержит ли армия длительную зимнюю осаду его? Ведь в Северной Таврии погибли запасы провианта, а Крым прокормить своими запасами многотысячную армию не сможет. Бездействующая армия, главная часть которой находится в резервах, вообще с трудом может быть удержана от разложения, а ваша армия, уже пережившая такую дезорганизацию при эвакуации Новороссийска, да еще при условиях недостаточного снабжения продовольствием, опять перейдет к грабежам и насилиям. Все это, признаться, не настраивает меня на бодрые мысли, и я боюсь, как бы вам до весны не пришлось уступить Крым большевикам.
— Да, — ответил мне Врангель, — до сегодняшнего дня я тоже опасался, что армия может погибнуть не от отсутствия дисциплины, которая в ней прочно установилась, а от отсутствия продовольствия. Но вот только что я получил донесение от Шатилова, что, по произведенным им подсчетам, хлебных запасов, ввезенных в Крым отдельными частями войск, хватит, по меньшей мере, до марта месяца. При таких условиях защита Крыма до весны вполне обеспечена.
В это время в комнату вошел Кривошеин, мрачный и насупленный. Врангель сейчас же поделился с ним сообщенной мне только что новостью о хлебных запасах.
— Ну, слава Богу, слава Богу, — облегченно вздохнул Кривошеин, которого, видимо, известие это очень успокоило...
Весь этот разговор, происходивший в непринужденной обстановке, ясно вспомнился мне в Константинополе, когда я прочел в газетах заявление Врангеля о том, будто он никогда не рассчитывал на победу и на удержание Крыма и что вся цель стратегии его заключалась в том, чтобы возможно безболезненнее провести эвакуацию армии из Крыма.
Я знаю, что Врангель действительно на всякий случай подготовлял эвакуацию с самого своего вступления в командование армией. Об этом он сам мне говорил еще весной 1920 года. Но столь же верно и то, что крымская катастрофа произошла для него совершенно неожиданно. И для меня не подлежит сомнению, что и он и его генералы до самого последнего момента были искренно уверены в том, что Крым действительно неприступен.
В самом деле, если можно допустить, что Врангель произнес свою речь на финансово-промышленном съезде лишь для прекращения паники, то не мог же он играть комедию, когда в частной беседе радостно сообщал Кривошеину о том, что "крепость" эта снабжена надолго продовольствием.
Для меня до сих пор представляется загадкой эта поразительная неосведомленность командного состава армии о положении обороны Крыма. Непонятно также, как могли большевики с такой быстротой и легкостью перебраться через Сиваш в тыл перекопских позиций, с которых смотрели жерла морских дальнобойных орудий в далекие степи Днепровского уезда...
Ведь весной 1919 года большевики перешли Сиваш вброд почти на том же месте, на котором они перешли его по льду теперь, осенью 1920 года. Так неужели за полтора года не могли сколько-нибудь укрепить этот берег Сиваша?
До сих пор на все эти недоуменные вопросы профана я не слышал удовлетворительного ответа от специалистов. И не военное ли самолюбие генерала Врангеля побудило его выступить в Константинополе с заявлением о том, что он заранее знал, что ему придется эвакуировать войска из Крыма?
Теперь, бросая ретроспективный взгляд на протекшие события, можно с уверенностью сказать, что, в конце концов, Крым должен был пасть. Но это обстоятельство все-таки не снимает ответственности с командования за внезапную катастрофу, происшедшую в тот момент, когда Крым в его глазах представлял собой неприступную крепость...

…жизнь последнее время стала настолько невыносимой, что мне приходилось даже от людей весьма правых политических взглядов слышать фразу: "Ну и пусть придут большевики. Все равно хуже не будет".

…мы ехали в долгое изгнание...
Солдаты были веселы, шутили, балагурили, как дети, радовались туннелям, в которых, чтобы не оторвало головы, нам приходилось ложиться... Незаметно было ни следа тревоги и заботы о неизвестном будущем...
С одним я разговорился.
— Слава Богу, покончили с войной, — сказал он весело.
— Ну а дальше как же?
— А кто его знает. Врангель, видно, куда-нибудь доставит... И то — отдохнуть пора, навоевались досыта. Теперь уже баста...
И чем больше я всматривался в окружавших меня солдат, казаков и калмыков, тем яснее понимал их настроение.
В нем не было ни отчаяния от понесенного поражения, ни тем более злобы и негодования на вождей за безрезультатно пролитую кровь... Они просто радовались тому, что миновала страдная пора, что больше им не нужно мерзнуть на ночлегах, прикрываясь рваными шинелями, делать утомительные переходы, обматывая тряпьем сбитые и стертые ноги, и вечно рисковать своей жизнью, сражаясь то в рядах красных против белых, то обратно, идя в атаку на своих вчерашних товарищей...
На станции Бельбек нас нагнал какой-то поезд, битком набитый солдатами и офицерами. Соскочившая с него группа офицеров окружила начальника станции. Они были бледны и все, перебивая друг друга, шумели и что-то требовали...
— Да не могу я, — говорил начальник станции, — приказано вперед пустить санитарный.
— Не пустишь? — вдруг завопил хриплым голосом какой-то длинноногий офицер в сдвинутой набекрень папахе. — А не хочешь ли поболтаться на перекладине?
Полковник с тормоза нашего поезда стал урезонивать офицеров, но те не унимались, и начальнику станции пришлось уступить. Поезд с обезумевшими от паники людьми помчался дальше...
Конечно, не было полного порядка и при эвакуации Севастополя. Но все-таки приходится удивляться относительной организованности и порядку, каких достиг генерал Врангель при вывозе войск из Севастополя. Не было ничего похожего на те безобразия, какие происходили при эвакуации Новороссийска и Одессы…
В 8 часов утра я пошел в гостиницу "Кист" добывать девять пропусков на какой-нибудь из стоявших на рейде пароходов…
Вхожу в гостиницу "Кист" — единственное здание в Севастополе, еще охраняемое войсками генерала Врангеля, если не считать охраной жерла пушек, направленных на город с русских и иностранных военных судов. Спрашиваю, как пройти к заведующему эвакуацией генералу Скалону.
— А вам зачем? — грубо спрашивает в свою очередь дежурный офицер.
— Хочу получить пропуск на какой-нибудь из уходящих пароходов.
— Эвакуация закончилась, и генерал Скалон никого больше не принимает, — отчеканивает офицер и отворачивается.
Бледные люди мечутся по вестибюлю гостиницы.
— Как же это, — волнуясь, говорит какой-то старик, — ведь мы только что прибыли с поездом из Симферополя. Зачем же нам там давали сюда пропуска, если дальше ехать нельзя?
Офицер молчит и старается придать своему лицу равнодушный вид...
Отправляюсь во второй этаж к генералу Врангелю и подхожу к дежурному офицеру, который еще несколько дней тому назад любезно щелкал шпорами, провожая меня из приемной в кабинет главнокомандующего.
Теперь он не узнает меня и холодно спрашивает:
— Вам кого угодно?
— Спросите генерала Врангеля, не может ли он меня принять.
Офицер уходит и через минуту возвращается:
— Главнокомандующий вас принять не может. Ваше дело можете передать через меня.
Я объясняю, что опоздал к эвакуации и прошу выдать мне девять пропусков на один из отходящих пароходов. На бумажке пишу все наши фамилии.
Офицер, взяв от меня бумажку, исчезает и через довольно продолжительное время возвращается:
— Главнокомандующий просил вам передать, что может дать пропуска только вам и вашей семье.
— Но мне нужны пропуска не только на членов моей семьи. Со мной приехало восемь человек...
— Главнокомандующий разрешил выдать пропуск только на четверых. Если желаете, можете сейчас получить, впрочем, как хотите.
Он смотрит на меня с легкой усмешкой, в которой я вижу вопрос: "Предаст или не предаст своих друзей?"
В первую минуту я хотел отказаться от милостивой привилегии. Особенно меня возмущал отказ двум из моих спутников, участников городского съезда, только что оказавшего поддержку генералу Врангелю…
Однако я быстро сообразил, что имея на руках пропуск на четверых лиц, я легче смогу как-нибудь протащить на пароход всех своих спутников, чем не имея никакого пропуска, а потому, сдержав себя, сухо сказал:
— Давайте пропуск на четверых...
На бумажке, которую я получил, значился транспорт "Рион".
В вестибюле я стал справляться у группы офицеров о том, где стоит транспорт "Рион".
— "Рион?" — удивленно переспросили меня. — Да он уже ушел рано утром...
Выходя из гостиницы, я обдумывал уже план нашего обратного путешествия, когда столкнулся в дверях с французским офицером.
Я остановил его и по-французски обратился с вопросом, нельзя ли мне с моими спутниками поместиться на каком-либо французском военном судне.
К моему удивлению, француз, оказавшийся капитаном Пешковым, приемным сыном Максима Горького, ответил мне на чисто русском языке. Он обещал немедленно передать мою просьбу адмиралу.
— Только не теряйте времени и соберите скорее всех ваших на Графскую пристань. Мы скоро отходим.
Через час мы уже причаливали на маленьком катерке к борту французского броненосца "Вальдек Руссо", а еще через час он медленно и плавно стал удаляться из Севастопольской бухты…
По бухте мелькали две-три лодки с запоздавшими беглецами.
Подъезжая то к одному, то к другому отходящему пароходу, они беспомощно молили взять их с собой. Но эвакуация закончилась, и переполненные пароходы равнодушно проходили мимо. Наш броненосец подобрал нескольких из этих несчастных людей, которым ведь возврата уже не было...
С берега смотрела на нас сумрачная толпа. Одни завидовали нам, другие злорадствовали.





Tags: Белые, Врангель, Гражданская война, Крым
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments