Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Category:

Борис Стрельников о США. Часть XIII: Безработица

Из книги Бориса Стрельникова "Тысяча миль в поисках души".

Помните, был такой фильм «Рим, 11 часов»? Помните, как, не выдержав толпы безработных, рухнула лестница на римской бирже труда? Эти жуткие кадры мгновенно воскресли в памяти, когда я услышал о том, что произошло в Атланте — главном городе американского штата Джорджия.
Я звонил туда из Вашингтона. Вот что мне рассказали.
Все началось с заметки в местной газете. «Программа борьбы с безработицей… Увеличивается число рабочих рук, занятых в городском хозяйстве… Требуется 225 уборщиков мусора… Предпочтение будет оказано ветеранам вьетнамской войны».
После полуночи в Атланте начался дождь. Полицейский, выглянувший из стеклянной двери биржи труда, увидел на тротуаре одинокую человеческую фигуру на костылях. Человек без ноги, подняв воротник плаща, пытался укрыться от дождя под козырьком подъезда. Это был первый в очереди.
К трем часам ночи в очереди стояло уже около двух тысяч безработных.
К восьми часам утра там было свыше четырех тысяч человек.
В очереди стояли не только ветераны. Их как раз было немного. Здесь были плотники, столяры, шоферы, токари, слесари. Здесь были пожилые опытные мастера, отцы семейств и деды. Здесь были юноши, лишь прошлой весной окончившие среднюю школу. Они всю ночь стояли под дождем, чтобы получить должность уборщика мусора.
Они знали, что требуется всего лишь 225 человек. Но они не уходили. Что их задерживало? Надежда на чудо? Отчаяние?
[Узнать]А дождь все лил и лил. Рассвет был зыбким, мокрым, туманным. Серое утро не сулило удачи.
В восемь часов утра полицейский приоткрыл дверь, чтобы впустить их в вестибюль. Свыше четырех тысяч человек заволновались, зашумели, задвигались. Первым протиснулся в дверь человек на костылях. И тут же упал, сбитый густым людским потоком, который ворвался вслед за ним, отбросив в сторону полицейского. Затрещали двери. Зазвенели разбитые стекла. Кто-то дико закричал, прижимая ладони к изрезанному осколками лицу. Кто-то стонал, задыхаясь под грудой упавших на него тел.
Свыше четырех тысяч человек, сбивая друг друга с ног, топча упавших, бежали по коридору, чтобы первыми достигнуть заветной двери, чтобы получить место уборщика мусора. Вот как передал об этом в вашингтонскую газету ее атлантский репортер Поль Уэст: «Двадцатичетырехлетний одноногий инвалид пострадал, кажется, больше всех. «Опомнитесь! — кричал он. — Пропустите меня. Я ветеран!» Толпа неслась мимо него. Оставляя за собой полосу крови, он полз по полу и плакал навзрыд, пока его не оттащили в сторону полицейские».
Паника охватила служащих биржи. Боясь быть растоптанными, они заперлись в зале. Толпа бушевала у закрытой двери. На улице выли сирены полицейских машин. Приехал мэр Атланты. Он умолял толпу разойтись. Но люди еще долго не расходились. Чего-то ждали. Чего? Серое утро сменилось серым днем. Но чуда не произошло.
Примчавшиеся на биржу репортеры спешно брали интервью. Двадцатидвухлетний Уиллин Рид сказал, что он потерял работу полгода назад. Он пришел к бирже труда в три часа ночи. Думал, что будет одним из первых.
— Увидев очередь, я понял, что шансы мои равны нулю, — рассказывал он. — Но что мне оставалось делать, как не стоять в очереди? Вчера я побывал в десяти местах и везде получил отказ.
…Из Вашингтона я звонил в Атланту мэру Джексону, хотел расспросить его об уровне безработицы в Атланте, но его не оказалось на месте, и на мои вопросы ответил один из его сотрудников.
— То, что случилось в Атланте, случается сейчас и в других городах, только об этом не пишут, — с оттенком досады в голосе сказал мне мой собеседник. — Атланте просто не повезло. Какому-то городу предстояло попасть на страницы газет. По случайности попала Атланта.
По словам сотрудника мэрии, дела в Атланте обстоят не лучше и не хуже, чем в других городах США. Безработица здесь сейчас на уровне 7,5 процента. Среди молодых негров в Атланте работы не имеет каждый четвертый.
— Рядовые, обыкновенные цифры, — подытожил нашу беседу сотрудник мэрии. — В некоторых городах еще хуже. Например, в Детройте или в Буффало.
Газета «Вашингтон пост» опубликовала снимок, который занял чуть ли не четвертую часть первой страницы. Снимок был сделан в соседнем городе Балтимор с вертолета. Квадратное здание биржи труда и очередь безработных, растянувшаяся на несколько кварталов. Я видел, как рассматривали этот снимок люди на автобусной остановке в Вашингтоне. Пожилой мужчина покачивал головой и все повторял: «Боже мой! Вы только посмотрите! Боже мой!»
Что за этими восклицаниями? Я посмотрел в глаза этому человеку и увидел в них отчаяние. Такое отчаяние, что у меня сжалось сердце. Я не знаю, кто он. Расспрашивать не решился. Возможно, у него большая семья. Может быть, дочь или сын учатся в колледже. На оплату колледжа уходят все сбережения. Он уже не молод. Знает: будут увольнения, его уволят первым. Тогда и колледж прощай. Горе безработного — это горе, помноженное на число близких людей. В его возрасте искать работу — безнадежное дело. Пособие по безработице? Зажгите свечку с двух концов и посмотрите, как быстро она будет таять. Вот так и сроки пособий.
В Вашингтоне, где нет другой промышленности, кроме промышленности обслуживания государственных чиновников, конгрессменов и туристов, процент безработицы, как говорят, не самый высокий, если сравнивать его с другими городами. Но и здесь биржи труда и конторы по выплате компенсаций по безработице переполнены. Я посетил одну такую контору в пригороде Вашингтона. Администратор, в кабинет которого меня направили, растерялся. Протирая платком очки и близоруко щурясь, признался, что чувствует замешательство оттого, что не знает, что можно, а что нельзя говорить советскому журналисту. Просил не называть его имени в газете.
— Побывайте в зале, посмотрите, как мы работаем, — вдруг нашел он выход из положения. — Нам пришлось потеснить другие учреждения. Не хватает, знаете ли, помещения. Кстати, там сейчас телевизионные репортеры берут интервью.
Я пошел в зал на второй этаж. Очередь начиналась на лестнице. Совсем как в фильме «Рим, 11 часов». Только лестница здесь солиднее и прочнее. Очередь медленно движется снизу вверх к дверям в зал. Здесь разбивается на пять ручейков, текущих к пяти окошечкам. В окошечках клерки заполняют какие-то анкеты, листают какие-то бумаги. Действительно, заняты до предела.
У одного из окошек рыдает молодая негритянка. Девочка лет двенадцати гладит ее по плечу и уговаривает: «Не надо, мама. Не надо». А у самой дрожат губы, вот-вот сама расплачется.
Телевизионщики, видимо, уже отсняли все, что им надо было отснять, погасили свои яркие лампы. Оператор с камерой на плече кивает на рыдающую женщину и на всякий случай спрашивает репортера:
— Может, ее снимем?
Репортер, совсем еще юная девица, устало машет рукой:
— Хватит. У нас уже есть плачущий мужчина.
Рыжий парень в зеленой нейлоновой куртке откуда-то из коридора несет в картонном стакане воду.
— Вот выпейте, пожалуйста, — протягивает он стакан негритянке.
— Это, наверное, надо снять, — восклицает девица-репортер.
Осветитель мгновенно включает лампу. Оператор в два прыжка подлетает к окошечку. Девица спешит за ним, протягивает парню микрофон.
— Сэр! Вы… — она не знает, что бы такое спросить у парня. — Вы ничего не хотели бы сказать нам?
Парень берет у нее микрофон. Оператор знаками показывает ему, что глядеть надо в объектив. Трещит телекамера.
— Меня зовут Питер Сноу, — говорит парень, поднося к губам микрофон. — По профессии я плотник. У нас все в роду плотники. Мой дед рассказывал про великую депрессию 30-х годов. Отец вспоминал экономический спад 50-х годов. Старший брат был без работы во время спада 60-х годов. Теперь, в 70-х, моя очередь хлебнуть из горькой чаши. Вот я и думаю: что-то здесь не так. Как-то не так устроена жизнь, если не проходит десятилетия, чтобы не было спада…
— Стоп! — командует девица.
Осветитель щелкает выключателем. Гаснет лампа. Оператор опускает камеру.
…Вечером в час последних известий мы сидели у телевизора. Хотелось посмотреть, как будет подан репортаж с биржи труда. Но его не показали. Его вытеснил репортаж из Нью-Йорка. Репортер стоял на людном перекрестке Бруклина и рассказывал, что накануне были уволены еще 598 рабочих коммунального хозяйства города. Среди них был Роберт Марильяно из бригады маляров, ремонтировавших здание местного суда. Возраст — 33 года. Национальность — итальянец. Недавний эмигрант.
Говорят, что отчаяние Марильяно было так глубоко, что он потерял рассудок. Вот на этом самом перекрестке он облил себя бензином, чиркнул зажигалкой и превратился в пылающий живой факел…
Между прочим, эпизод с рухнувшей лестницей в кинофильме «Рим, 11 часов» не выдуман. Так было в жизни. Роберт Марильяно был тогда еще ребенком. Может быть, на той лестнице стоял его отец. Теперь пришла очередь сына. Так вот устроена жизнь.
Репортер с микрофоном стоял на людном перекрестке. Мимо мчались автомобили. Куда-то спешили по своим делам люди. Некоторые останавливались и прислушивались к тому, о чем рассказывал репортер. Оператор медленно повел камеру, показывая лица. Ни одной улыбки. Скорбь. Печаль. Раздумья.
Американцы умеют работать. Это факт, который не требует доказательств. Все, чем может гордиться деловая Америка в сфере материального производства, создано не взмахом волшебной палочки, а упорным, добросовестным трудом миллионов.
Как же распределяются результаты их труда? Предоставим слово профессору кафедры экономики и управления Массачусетского технологического института Лестеру Тароу. В одном из выпусков журнала «Ньюсуик» он пишет:
«Десять процентов богатейших американских семейств получают 26,1 процента всего денежного годового дохода США, в то время как на долю десяти процентов беднейших семейств остается лишь 1,7 процента… Доходы негров не поднимаются выше 69 процентов доходов белых. Женщина, выполняющая ту же самую работу, что и мужчина, получает лишь 56 процентов его зарплаты. Если же мы приглядимся к тому, как распределяются богатства, то увидим, что 20 процентов семейств, принадлежащих к высшему слою нашего общества, владеют 80 процентами всей частной собственности в США, в то время как 25 процентов семейств, находящихся внизу, не имеют во владении ничего, а долги многих значительно превышают их личное имущество…»
Я еще раз хочу обратить внимание читателей на то, что эти убийственные цифры приводит американский профессор, посвятивший свою жизнь изучению законов капиталистической экономики.
И еще один закон капитализма: постоянная массовая безработица.
Я спрашивал американцев:
— Боитесь ли вы потерять работу? Как изменится ваша жизнь и жизнь вашей семьи, если вы потеряете работу?
Вот что отвечали мои собеседники, с которыми я разговаривал в городах Атланта (штат Джорджия) и Миннеаполис (штат Миннесота).
— Ничего себе вопросики, черт побери! «Боюсь ли я потерять работу?» Да меня мороз по коже продрал, едва вы слова эти произнесли. Постучите пальцем по столу три раза! Тьфу-тьфу-тьфу… Спаси и помилуй!
(Мой собеседник — седой, плотный человек невысокого роста. Ему 46 лет. Он квалифицированный рабочий — сборщик моторов для холодильников.)
— Вы меня извините, но имя мое и фамилию прошу вас забыть. Не знаю, как вам, а мне мое имя в иностранной газете видеть ни к чему. Как раз из-за того, что я с вами здесь откровенничаю, меня и могут с работы попереть. Тогда приходите за интервью с безработным. Ха-ха! Не приведи господь, конечно.
Ну что же, давайте вообразим, что я потерял работу. Должен вам сознаться, что потерять ее я могу в любое время. Инфляция, как вы знаете, растет день ото дня, все становится дороже, и неизвестно, что будет через год и даже через месяц. Безработица тоже не уменьшается. В такое время люди не очень-то покупают новые вещи: берегут сбережения на черный день. Конечно, и наши холодильники не очень-то большим спросом сейчас пользуются. А мы пока что продолжаем их штамповать с прежним усердием. Так что, глядишь — вот-вот затоварим рынок. Были уже в прошлом такие моменты. Хозяева в этих случаях сокращают производство, а лишние рабочие руки — пожалуйте за расчетом! Если такое случится, одним из первых за ворота вылечу я… Возраст у меня такой. Сорок шесть лет — старая лошадь, надеяться не на что.
Мысль эта мне, признаться, не дает покоя, особенно по ночам. Поверите — без снотворных таблеток ночи не проходит. А утром проснуться не могу. Чтобы поднять меня, жена чуть не водой из ведра окатывает.
Зима у нас была в этом году необычная. Холода, снег, метели. Снова энергетический кризис. Топливо было на исходе. Из-за этого предприятия останавливались. Люди работу теряли. За один январь два миллиона рабочих расчет получили. Говорили: временно. Дескать, появится топливо, приходите снова. Ну, а если оно опять кончится? Ну, а если и нашу фирму эта горькая чаша не минует? Тогда я одним из первых по эту сторону проходной останусь.
Так вот, что же тогда со мной будет? Ну, начнем с того, что я не один, а нас пятеро. Жена, сын и две дочери. Жена сейчас не работает, у нее сильный ревматизм. Сын учится на юриста. Дочки еще в школе — они у нас поздние. Домик у меня. Машина. Не первой молодости авто, но еще бегает. Косилка ручная, чтобы лужайку перед домом подстригать. Вроде должен быть я счастлив. А вот нет его, счастья. Потому что покоя нет. Таблетки снотворные по ночам глотаю. И все из-за того, что боюсь работу потерять. Думаете, я один такой? Все мы неврастеники, по разным причинам. Хозяин боится в трубу вылететь, рабочий боится безработным стать.
Ну, судите сами. За парня своего около трех тысяч долларов в год за учебу я должен отдать? Должен. За дом и машину я еще рассрочку не выплатил? Не выплатил. Жена болеет. То лекарства нужны, то уколы, то электропроцедуры. За все это — больше тысячи долларов в год. Вынь да положь! А ведь еще питаться и одеваться надо. Как посчитаешь все вместе, — дурно делается. И все-таки как-то выкручиваемся. А если работу потеряю?..
— Пособие, говорите? Пособие, конечно, буду получать. Около года буду получать. А потом как жить? Есть у меня друзья, которые получают пособие. Не позавидуешь им. Это так, чтобы с голоду не умереть. На пособие сына не выучишь, жену не вылечишь. Пособия еле-еле на похороны хватит, если загнешься от переживаний.
Да ну вас совсем! Какого черта вы душу травите? Не хочу я об этом больше говорить. И без того тошно…
Вы суеверный человек? Я вот очень суеверным в последние годы стал. Давайте постучим по деревяшке три раза…
— Что касается меня, то в случае потери работы я, наверное, не буду получать пособия по социальному страхованию. Дело в том, что я работаю в маленькой компании, где нет ни профсоюза, ни социального страхования. Кроме того, работаю я всего лишь год с небольшим. И вообще весь мой рабочий стаж — год с небольшим.
(Ему 23 года. Он преподаватель истории, но работу по профессии найти не мог и устроился рабочим на книжный склад. Его зовут Дэвид Андерсон).
— Я очень дорожу той работой, которую удалось найти. Чтобы быть на хорошем счету у хозяина, прихожу на склад за 15–20 минут до начала работы и не спешу уйти домой после работы. Разумеется, все стараюсь делать так, чтобы не получить ни одного замечания. Потеря работы была бы для меня катастрофой. Не знаю, поймете ли вы…
У меня есть два горячо любимых и дорогих человека. Мать и невеста. Мать уже старенькая и слабая. Она отдала мне всю свою жизнь. Я у нее единственный. Она меня вырастила без отца. Когда я стал работать, я прежде всего сделал вот что: сменил квартиру, чтобы маме было легче и удобнее жить. На оплату двух комнат уходит третья часть моей зарплаты, хотя это и не бог весть какая квартира.
Что вам сказать про мою девушку? Ну, разумеется, это самая красивая, самая нежная, самая добрая девушка в мире. Мы хотим пожениться. И очень хотим ребенка. Она — студентка. Значит, из нас троих зарабатываю пока что один я. И уже сейчас я коплю деньги на будущее, отказываю себе и матери во всем, беспощадно экономлю. Не хожу в кино. Даже курить бросил. Вы не улыбайтесь, пожалуйста. Вы знаете, к примеру, сколько нужно будет уплатить врачам за роды? Около двух тысяч долларов, если в хорошей больнице. А в плохой я не хочу: очень люблю мою будущую жену и будущего ребенка. Не знаю, поймете ли вы меня…
Так вот подумайте сами: смогу ли я платить за квартиру, если я потеряю работу? Смогу ли я жениться, если я потеряю работу? Смогу ли я иметь ребенка?
Безработица убивает в человеке его душу. Человек еще жив, а внутри он уже мертв. Я знаю таких людей. На них страшно смотреть. С ними страшно общаться. Это как общение с живыми мертвецами.
Потерять работу — это как стать прокаженным. Все тебя сторонятся. Потеря работы — это потеря места в нашем очень потребительском, очень жестоком и равнодушном обществе. Я знаю молодого инженера, который стал безработным: через два года он потерял любимую женщину, потерял друзей, потерял веру в самого себя.
Вот что страшнее всего: потерять веру в самого себя, потерять веру в жизнь, когда она, по сути дела, только начинается, стать живым мертвецом в 23 года.
— Я вам вот что скажу, мистер: кто-кто, а я-то знаю, что значит остаться без работы. О, да, сэр, можете мне поверить! Я это знаю из собственного опыта и могу вам кое-что рассказать.
(Ее зовут Джуди Хаббард. Ей 37 лет. Она негритянка. Работает уборщицей в отеле).
— Так вот, мистер, слушайте, если хотите. Я ожидала пятого ребенка, когда муж потерял работу. Помню даже, как все это было, хотя с того вечера прошло уже десять лет. Пришел мой Джон домой, сел на стул, смотрит на меня, что-то хочет сказать, а не может — губы трясутся…
Он был сборщиком хлопка, мой Джон. Один из тех, кто летом кочует вслед за солнцем с севера на юг. С двенадцати лет он собирал хлопок и другой профессии не имел. Сельскохозяйственный сезонный рабочий, вот кто он был с двенадцати лет. Таким, как он, даже пособий по безработице не дают.
Через месяц мы уже недоедали. Жили тем, что получали в церкви из благотворительного фонда. Занавешивали окна, чтобы маленькие думали, что еще ночь, и не просили есть…
Скоро совсем плохо стало. И тогда мой Джон сделал то, что делают многие негритянские мужчины, у которых нет больше сил смотреть, как голодают их дети. Он ушел из дому. Бросил нас. Скрылся. Да, сэр, бросил, хотя очень любил нас. И вот только тогда, лишившись главы семьи, я получила по закону право на пособие. Вот только такой ценой, ценой отказа от мужа, получила я право на помощь.
Знаю, что потом Джон уехал искать работу на север. Где-то в штате Иллинойс заболел и умер…
Давно это было, мистер… Подросли мои старшие, ушли из дома. Улица — теперь их дом. Недоучились, не определились в жизни. Не на кого им было опереться, не было рядом отцовского плеча…
Честно вам скажу, порой не хочется жить, но ведь младшие со мной. Может быть, их выведу в люди. Если не потеряю работы…




Tags: Безработица, Капитализм, США
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments