Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Шульгин об "опыте Ленина". Часть II

Из книги Василия Витальевича Шульгина "Опыт Ленина".

Как было уже сказано, нельзя возражать против насилия государства — вообще. Власть есть насилие, в этом ее природа. Можно лишь возражать против государственного насилия в таком-то и таком-то случае.
Кроме того, можно предъявлять некие общие требования к Власти, то есть к государственному насилию, которые необходимо соблюдать во всяком случае…
Несомненно следующее: Диктатура в том или ином виде налицо.
Одновременно существует и Демократия в разных советских установлениях. Из комбинаций двух устремлений, плохо согласуемых, получается постройка, про которую в старину сказали бы: смесь французского с нижегородским.
Но эта диковинная комбинация существует и живет. Живет жизнью живой и стремится осуществлять "Опыт Ленина". Пусть живет!
Но нельзя не признать, что двуликость — самое слабое место Советского Союза. Во всяком случае, для западных людей брак диктатуры и демократии до сих пор был очень непонятен. С пришествием к власти де Голля во Франции, быть может, французы начнут лучше разбираться в этом. Де Голль идет к диктатуре, но не отрекается от демократии. Мне кажется, он воспитан в древних римских понятиях. Единодержавие нужно отечеству в трудные времена, когда нельзя себе позволить роскошь народовластия.

[Читать далее]Но вернемся к Советскому строю.
Мне очень понятны идейные и дисциплинированные коммунисты, которых иногда называют до конца сознательными.
Это могут быть люди весьма свободолюбивые. Но они сознательно отрекаются от свободы во имя цели еще более высокой. Отзвуки этого миросозерцания можно найти еще у Лермонтова. Поэт, создавший образы демонического Печорина и Демона, Печорина, напоминающего двух героев времени, нашего и не нашего, но одинаково вольнолюбивых, этот поэт написал:
— Пускай я раб, я раб Царя Вселенной!
Другими словами, Лермонтов соглашается на рабство во имя Вселенскости.
Такие Лермонтовы вольнолюбивые коммунисты. Им, должно быть, иногда приходится очень трудно. Но они пересиливают свою природу, требующую свободы, ради идеи коммунизма, ими овладевшей.
Я лично видел таких людей, но не среди коммунистов, а среди офицеров Белой армии. Я знавал человека великого вольнолюбия и властолюбия и бешеного темперамента. В своем кабинете, с глазу на глаз со мной, он рвал и метал против начальников, просто страшно делалось. Но, перегорев, он исполнял указанное. Военная дисциплина была в нем сильнее его властной и страстной натуры…
Так вот, эти идейные коммунисты наших дней, надев золотые погоны, сорванные ими с Белых, впитали в себя офицерскую душу.
Истинный офицер, достойный своих погон, тот, кто добровольно отдает свою свободу ради успеха, ради какого-то высокого дела. Это дело может называться Родина или Интернационал. Дело не в этом, а в том, что в известных случаях добровольное рабство есть подвиг. Так надо понимать слова поручика Лермонтова:
Пускай я раб, я раб Царя Вселенной!
Все это я очень хорошо понимаю. Чего я не понимаю, зачем Советской власти понадобилось кого-то убеждать, что Советский Союз — самая совершенная демократия. Этому все равно никто не верит. Выгоднее было бы заявить:
"Советский Союз временно отказался от свободы для достижения ценности еще более высокой, всеобщего счастья людей. Когда мы построим интернациональный коммунизм, то есть создадим порядок, при котором только и возможно счастье общечеловеческое, то мы включим в этот порядок и свободу, без которой полное счастье невозможно".
Если бы заявление этого рода прозвучало, мировое общественное мнение было бы примерно такое:
— Большевики искренние люди, хотя они и ошибаются. А может быть, они и правы?

Я сидел во Владимирской тюрьме с покойным князем Петром Дмитриевичем Долгоруковым как раз в то время, когда праздновалось 800-летие Москвы, это было в 1947 году осенью. Ставили постамент для памятника основателю Москвы, Юрию Долгорукому, предку Петра Долгорукова, с которым я сидел. Ему было около 80 лет. И конец его был недалек, но он сохранил живость ума и ясность памяти. И он однажды сказал мне:
— Уверяю Вас, что Герцен (или Бакунин) был прав, когда говорил: "У русских бугор собственности не вытанцовался". Вот этому предку ставят памятник. За 800 лет, казалось бы, у Долгоруковых должна была бы пропасть охота красть, как Вы думаете?
— Срок достаточный!
— Так вот нет! Мне было лет десять, когда мы с матерью жили в Чехии. Почти каждый день мы ездили в экипаже в ближайший городок. Как все мальчишки, я любил влезать на козлы к кучеру, и мы с ним стали друзьями. Дорога, как все дороги в Чехии, была обсажена фруктовыми деревьями. Козлы высокие, вишни, сливы, потом яблоки были так близко, что я свободно мог бы их рвать. И я уверяю Вас, что я только потому их не крал, что мне стыдно было перед кучером. Подумайте! Ведь у нас за столом ежедневно были лучшие фрукты; не от фруктового голода я на них зарился, совсем нет; тут было какое-то атавистическое желание украсть, свойственное всем нам, у которых "бугор собственности не вытанцовался", в отличие от чехов. Поэтому-то и возможно было у них обсаживать дороги, никто не тронет. Нет, Вы вникните в эту трагедию, что чешский кучер был честнее, чем русский князь! Это у них, у чехов, такое отношение к чужой собственности было уже 100 лет тому назад. Как Вы думаете, через 100 лет от сего дня, то есть когда Москве будет 900 лет, можно ли будет обсаживать дороги фруктовыми деревьями?
Я сказал:
— Только в том случае, если всемогущая наука научит нас выращивать не только 1 мичуринские сады, но и шишку собственности на лбу у русских мальчишек.
Не только у мальчишек! Как бывший помещик, я могу засвидетельствовать, что украсть у помещика не считалось ни грехом, ни преступлением. Крали фрукты из садов; дрова из леса; рыбу из прудов; муку из мельниц; землю, снимая межевые знаки и другими способами. Иногда мы защищались, но редко. На кражи рассчитывалось, как на другие расходы. Так вот, мне кажется, если это неправда, буду рад, — что прежний взгляд на помещичье добро теперь перенесен на "социалистическую собственность". Пословица "своя рубашка ближе к телу", во всяком случае, осталась в полной силе; поэтому зажимать что-нибудь у государства или у колхоза — преступление только по букве закона, да в глазах правоверных коммунистов. Толща народа по-прежнему шишки собственности еще не вырастила. Она чувствует иначе, чем закон.
Да может ли быть по-другому? Если Долгоруковы за 800 лет ее, шишку, не приобрели, то почему у Ивановых и Петровых она выросла бы за 40 лет?

…почему же последователи Ленина и верующие в Христа столкнулись у нас в России в ужасной кровавой борьбе? Потому что в России, как и везде, истинных христиан почти не было. Или, лучше сказать, числящиеся по паспорту христианами были полухристиане, полуязычники.
Они были христианами, поскольку верили в загробную жизнь, провожая в могилу покойников. Здесь они были искренни и потому получали облегчение страданий, причиняемых Смертью. Но они не были христианами, а были истыми язычниками в своей земной жизни. Вопреки Христу они терпели имущественное неравенство, враждовали между собой внутри государства и с соседями в международном смысле, обильно лили они кровь чужую и свою. Вот с этим миром полухристиан столкнулся "Опыт Ленина", и не мог не столкнуться.

Быть может, я жестоко ошибаюсь, но то, что я до сих пор ощутил в смысле быта и нравов в Советском Союзе, наводит меня на следующие размышления.
Существующий быт меня совершенно не удовлетворяет, что не удивительно, я видел быт лучше. Но это совершенно неважно с точки зрения продолжающегося "Опыта Ленина". Важно, куда смотрит стрелка. Известно, что если постучать пальцем по стеклу барометра, то стрелка сойдет с того места, где она стоит, и чуточку подвинется в ту или другую сторону. И это ее движение покажет, чего надо ждать, куда пойдет погода: на ухудшение или улучшение. Стрелка советского барометра, если ее постукать, указывает на улучшение материальной стороны быта. Это для меня несомненно. Но тут есть один вопрос крайне важный, над которым надо задуматься.
Ведь быт создается для кого? Для людей, конечно. И вот эти люди, для которых в страшной спешке создается новый быт, довольны ли они, удовлетворены ли их желания?
Наблюдения у меня, как я неоднократно говорил, поверхностные. Но то, что я ощутил до сих пор, заставляет меня думать:
— Нет, не довольны!
Но почему? Если сравнить, как жили отцы этих теперешних, то разница огромная. Казалось бы, они должны быть довольны, они и были бы довольны, если бы их растущие потребности возрастали бы соответственно средствам для их удовлетворения. Но именно этого-то и нет. Желания растут быстрее, чем возможности их удовлетворить. Неудовлетворенные желания и порождают недовольство.
Как с этим бороться? Остановить их умственное развитие, которое вызывает все новые и новые желания? Нельзя. Надо развивать интеллект. Прикрикнуть на них сурово, пригрозить? Они съежатся и замолчат. Но счастливее от этого они не будут. Усовестить их? Внушить им терпение? Это, пожалуй, лучше. Но это трудно сделать одновременно с советской тактикой, ставшей уже прочной традицией, все время твердить, что все уже прекрасно. Для того, чтобы внушить людям терпение, надо, наоборот, непрерывно повторять, что это и это у нас еще плохо. Это будет повторением только того, что твердит само население, обыватель. Но если это же самое скажет Власть, безбоязненно и убежденно, она засыплет пропасть, которая образовалась между ней и народом. Это опасная пропасть. По одну сторону ее стоит Власть. Она всеми средствами своей очень сильной и активной пропаганды расписывает достижения и уже наступившее счастье советского народа. А на другой стороне пропасти бродит этот самый народ и ворчит. Ворчит потому, что не чувствует себя счастливым. Если Власть открыто признает, что нет еще счастья, она засыпает ров. Власть и Народ будут мыслить одинаково.

Прошло 50 лет. Россия под названием Советский Союз живет, и никак про нее, желая быть правдивым, нельзя сказать, что это "курган из крови и грязи". Есть и кровь, есть и грязь на беспредельной равнине русской. Есть и курган. Величественный курган. Кровь и грязь стекли с него…
С этого кургана видно далеко.
С него слышны неумолчные призывы и приказы, и указы духовных потомков Ленина. Они строят новый мир по заветам лежащего под курганом.
Пусть строят! Дайте им кончить! Тогда кто-то скажет вещее слово, слово важное для всех людей на земле. Не надо судить опыт Ленина преждевременно.
— Цыплят по осени считают!
А мы пока что еще переживаем только его весну. Дождемся заключительного аккорда, который грянет, на мой взгляд, в 2000 году.

Роман И. Эренбурга под заглавием "День второй" дает понятие о том, какими жертвами и муками сопровождалась стройка, то есть созидание этой ныне величественной советской промышленности.
Тот первый день, когда была решена эта стройка, был и первым днем войны с капиталистическим окружением. Это плохо поняли все державы; и совсем не поняли немцы. Заключив с Советами договор и облегчив им, Советам, первые самые трудные шаги стройки, Германия не имела ни малейшего понятия, что она сама себе роет могилу. Между тем это так: через двадцать лет Рапалло взял Берлин. Нужны ли вообще войны с капиталистическим окружением, или их можно избежать, об этом здесь говорить не буду. На это, может быть, мог бы дать ответ покойный Ленин. Но он пока что мирно спит на Красной площади. Если бы дух человека, подписавшего героическое решение судеб мира в Бресте, вдруг встал из могилы, может быть, судьба Земли вновь была бы решена в пользу мира…
Если… рассматривать советскую промышленность только как достижение, то она "удивительна". Так высказался на днях английский премьер Мак-Миллан, а англичане знают толк в этих делах. Отзыв этого министра, не склонного переоценивать Страну Советов, является таким лестным и компетентным свидетельством о советской промышленности, что к этому мне нечего добавить.
Разве скажу, что советская промышленность является воплотителем советской науки. То и другое находятся в полном согласии.
Если "спутники" спроектированы наукой, то сделала их промышленность. Если бы материя отставала от полета идей, то наука осталась бы при теоретических расчетах, не поддержанных опытом.
Слава ученым, слава инженерам, слава высококвалифицированным мастерам и рядовым рабочим…
Советская промышленность родилась после первой мировой войны, и родилась она для второй. Это промышленность по преимуществу военная. В этом ее смысл и бессмыслие. Военная промышленность есть великое созидание для великого разрушения. Если на Луне есть какие-то невидимые существа, которые, однако, нас видят, видят, что творится у нас, то они, примерно, должны думать так:
— Странная планета эта Земля! Мы видим отсюда, с Луны, что кто-то там строит и строит, но когда построит, то он это построенное разрушает. Нельзя их понять. Может быть, это игра у них такая? Может быть, люди Земли не делаются никогда взрослыми, даже когда их головы белеют?
По-видимому, это так. Игра в войну продолжается, и конца ей не видно. "В борьбе обретешь ты право свое!"
При такой устремленности естественно, что военная промышленность сорок лет угнетала мирную и довела людей до жилплощади в 4 кв. метра. Чудеса этой промышленности, я бы сказал, малодоходчивы до обывателя. "Спутники" никак не влияют на ширпотреб, а скорее его снижают, поскольку на "космос" уходят силы и деньги.

Есть правда внешняя и есть правда внутренняя.
В некоторых отношениях положение нынешних руководителей Советского Союза труднее, чем было положение Ленина сорок лет тому назад, когда он подписал Брестский мир в 1918 году. Тогда ведь нечем было гордиться. Гибелью целого народа грозила бы гордость. Теперь совсем иначе.
Есть чем гордиться! Наука, промышленность, грозная Армия. В особенности последняя…
Был ли горд Ленин? Не думаю. Ведь его облик не являет горделивой позы. Кроме того, его героические решения, Брест и нэп, говорят о другом, не о гордости. Горделивую позу приняли мы, Белые, отвергая Брест. Но сказано:
— Кто возвышает себя, унижен будет.
И мы были унижены. Почему? Потому что вообразили о себе больше, чем мы того стоили. Это и есть гордость. Сказано еще:
— Не затевай строить дома, если у тебя есть только на стены, а на крышу нет. Пойдут дожди, стены твои расползутся, и будешь ты посмешище средь людей.
Не был Ленин горд, когда подписывал "похабный мир". Он в это время не имел возможности строить дом. Если бы начал это дело, то не достроил бы его, дом без крыши развалился бы. Обстоятельства предоставляли ему только землянку, хижину. Ленин удовольствовался хижиной по Брестскому миру. Когда и она начала падать, Ленин подпер рушащиеся стены кольями в виде нэпа. Таким образом он спас хижину. Улучшились обстоятельства, и его преемники принялись строить дом. Им удалось выстроить стены и накрыть их кровлей до наступления новых ливней, гитлеровских. Из хижины, сбереженной Лениным, в конце концов выстроились пышные хоромы наших дней. Но в этих хоромах жилплощадь 4 кв. метра. Это обязывает строителей этих хором к скромности.
Я присутствовал при самом зарождении "Опыта Ленина". Я не давал согласия, чтобы моя родина была положена на стол экспериментатора. Я знал, что операция будет мучительна и никакие анестезирующие средства не помогут. Поэтому я боролся всеми силами против операторов. И даже перестав уже активно бороться, я остался враждебен "Опыту Ленина". И так длилось примерно сорок лет.
По истечении сорока лет вражда утихла. И обстоятельства повернулись так, что у меня появилось смутное желание как-то включиться в опыт; как-то приладиться к делу, которое делает моя родина. Этому доказательство настоящее мое произведение под заглавием "Опыт Ленина". То, что здесь написано, написано свободным пером. Так писать — мое призвание; писать же несвободным пером я не могу, не умею; никогда не умел и на старости лет не научусь. Когда человек делает свое дело, это доставляет ему некоторое удовлетворение. Я его получил. И все.



Tags: Белые, Брестский мир, Гражданская война, Коммунисты, Ленин, Русские, СССР
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments