Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Шульгин об СССР. Часть I

Из книги Василия Витальевича Шульгина "Письма к русским эмигрантам".

…на одном собрании членов Государственной думы… я обратился к социалистам с такими словами:
— Мы предпочитаем быть нищими, но нищими в своей стране. Если вы можете нам сохранить эту страну и спасти ее, раздевайте нас, мы об этом плакать не будем.
Я упоминаю об этом потому, что на это выступление отозвался Ленин в газете «Правда» 19 мая 1917 года в таких словах: «Не запугивайте, г. Шульгин! Даже когда мы будем у власти, мы вас не «разденем», а обеспечим вам хорошую одежду и хорошую пищу, на условии работы, вполне вам подсильной и привычной!»
Ленин не досказал, но из его слов в газете «Правда» я с очевидностью понял нижеследующее. Надо бы продолжить фразу Ленина так: «Мы вас не разденем, а обеспечим вам хорошую одежду и хорошую пищу на условии работы, вполне вам посильной и привычной в том случае, если вы будете работать с нами, или по крайней мере будете лояльны по отношению к Советской власти». Но мы объявили Ленину войну.
Наступила Октябрьская революция. На нее, как сказано выше, мы ответили, взявшись за оружие. Мы — это казаки, восставшие почти поголовно; часть офицеров, с которых сорвали погоны, и часть интеллигенции, не стерпевшей позора Брестского мира, по которому Германии был отдан весь юг России. Но если бы до нас своевременно дошло, что Ленин, подписавший этот мир от лица России, сам назвал его «гнусным» и «архитяжким», если бы мы достаточно поняли значение таких определений, то, может быть, гражданская война получила бы некое иное обоснование.
[Читать далее]
В 1925–1926 годах мне удалось проникнуть нелегально в Советскую Россию и вернуться в эмиграцию. По возвращении я написал о своем путешествии книгу под заглавием «Три столицы».
Основная мысль этой книги в том, что, несмотря на все перенесенные испытания, «Россия жива»... Но вместе с тем эта книга была полна резких и даже просто грубых выпадов против Ленина. Об этом я сейчас сожалею.

Югославия была оккупирована немцами под видом независимой Хорватии. Мне удалось не поклониться Гитлеру. Его теория о том, что немецкая раса, как сероглазая, призвана повелевать над людьми с темными глазами, казалась мне непостижимо нелепой. И в особенности потому, что нелогичный этот расист начал истреблять сероглазых же, т. е. англосаксов, норвежцев, чехов, поляков и русских.
О делах же нацистов я мог судить, наблюдая, с какой жестокостью их подручные, хорватские усташи, преследовали сербов. Стены городка, где я жил, неоднократно покрывались объявлениями с перечислением казненных по имени и фамилии. При этом соблюдался такой расчет: за каждого убитого или раненого немца или хорвата расстреливалось 10 сербов. Эти десятки брались из числа совершенно ни в чем не повинных людей, сидевших в тюрьмах как «заложники».
О моральных издевательствах, которые переносили сербы, я заключал по одной статье, напечатанной в столичной (город Загреб) хорватской газете. Там некий фельетонист писал примерно так:
«В некоторых отношениях наша речь сейчас упростилась. Раньше о дурных людях надо было нанизывать много слов, чтобы сделать точную их характеристику. Например: убийца, грабитель, вор, мошенник, негодяй и т. п. Сейчас достаточно сказать два слова: он серб! И все будет ясно и точно».

Судьба русской эмиграции после 1940 года мне мало известна. Часть эмигрантов, по-видимому, примкнула к Гитлеру. Зная общие взгляды и убеждения эмиграции, мне не верится, чтобы примкнувшие к Гитлеру разделяли идеи фюрера и оправдывали его дела. И потому мне неясно, как это все случилось, т. е. что они решились служить расистам, если это было на самом деле. Так как я сам не герой, то я не осуждаю их, но о том, что произошло, глубоко скорблю. Я стараюсь объяснить все это самому себе тем, что в лице Гитлера они увидали сильного противника Советской власти — и только. Они закрыли глаза на то, что видели некоторые. Многие из нас, вероятно, помнят, что примерно в 1935 году в Белград приезжал один эмигрант. Он прочел три лекции в переполненном театре. Но сущность его многочасовых речей можно сформулировать в нескольких словах, им произнесенных:
— Не за всякую цену мы можем продаваться…
Я же лично понял смысл мировой войны, когда увидел воочию советских бойцов.
Мы, эмигранты, думали примерно так:
— Пусть только будет война! Пусть только дадут русскому народу в руки оружие. Он обернет его против «ненавистной» ему Советской власти. И он свергнет ее!
Но случилось обратное. Получив в руки оружие, русский народ не свергнул Советскую власть. Он собрался вокруг нее и героически умирал в жестоких боях. Наивно думать, что советские бойцы дрались с таким мужеством из страха перед Советской властью. Кто мешал этим людям сдаваться в плен? Были и такие, как известно. Я слышал, что некоторые мои друзья бывали в среде так называемых «власовцев». Этих «власовцев» было ничтожное число, если сравнить их с громадой армии и народа. За что же дрался этот народ, истекая кровью? Для меня это ясно — за Родину!
Из этого стало очевидно, что своей родиной эти люди считают Советский Союз, а Советскую власть считают своей властью.
Этот факт разрушил главный устой эмигрантской идеологии…
В лице Гитлера эмиграция увидела «освободителя». Я держал в руках открытку с портретом фюрера, под которым была надпись по-русски «освободитель». Многие этим соблазнились и заблудились.
У меня глаза открылись. Кого мы хотели освобождать? Тот народ, что умирает за своих «угнетателей»? Я сказал себе:
— Война всегда почиталась великим экзаменом, неким проверочным испытанием народов. Более современным было бы выражение «плебисцит». Вторая мировая война была неким голосованием в отношении Советской власти. Поставлен был вопрос: «Желаете ли вы свержения Советской власти?» Умирая на полях битв, советские люди отвечали:
— Не желаем.
Значит, мы ошиблись. Этот народ не желает «освобождения» из наших рук. Когда я это понял, наши усилия по свержению Советской власти показались мне и трагическими и смешными.
Это то, что я прежде всего хотел сказать. Если эмиграция не сделала вывода из трагического голосования, совершившегося в 1941–1945 годах, и продолжает деятельность, направленную к свержению Советской власти, то это ошибка. Это не нужно тем, для кого она радеет. Оставьте их в покое. Пусть они сами устраивают свою жизнь, как знают. Они не поддержали нас, белых, в 1918–1920 годах, в годы гражданской войны. Они отвергли и уничтожили примкнувшие к Гитлеру эмигрантские батальоны во время второй мировой войны, в 1941–1945. Неужели не довольно? Неужели еще раз, в третий раз, мы, непрошенные, пойдем «освобождать» русский народ? Под чьими знаменами? Аденауэра? Его преемников?
Могут быть голоса из русской эмиграции:
— Зачем вы нам приписываете то, чего у нас и в мыслях нет? Мы не зовем к войне!
Но я отвечу:
— Нет, вы готовите войну, настоящую войну, «горячую» войну, поскольку вы занимаетесь «холодной» в сохранившихся до сих пор антисоветских организациях.
И это потому, что в методы «холодной войны» входит распространение лживых и неверных сведений о Советском государстве. Это иногда делается и от неведения.
Об этом скажу несколько слов.
Мне очень знакома одна эмигрантка, прибывшая в Советский Союз в 1956 году. Когда она собиралась в путь-дорогу, то упаковала шесть чемоданов и одну корзину. В них было все ее убогое имущество, вплоть до умывальных тазов, кастрюль, тарелок, блюдечек, чашек и т. п. Но она серьезно подумывала и о том, что необходимо взять кровать-раскладушку. В последнюю минуту она все же решилась расстаться с раскладушкой, но чемоданы и корзина доехали благополучно, сделав больше тысячи по железной дороге и около 200 километров в автомобиле. На месте, куда она прибыла, ей дали хорошую кровать с никелированными спинками и с мягкими металлическими сетками. Когда она рассказывала о раскладушке, смеялись, но прибавляли:
— Если бы вы приехали 10 лет тому назад, то, может быть, спали бы на полу. После войны было трудно. Однако затем промышленность выбросила на рынок миллионы кроватей, из которых одна — ваша.
Что это значит? Это означает, что эмигрантка в 1956 году питалась старыми сведениями и потому ошибочно мыслила о стране, в которую направлялась. Это пример маленький и смешной, но поучительный, потому что я сообщаю вам не анекдот, а истинное происшествие. Эта эмигрантка — моя жена Мария Дмитриевна.
Такое приключение было 4 года тому назад. Но вот что произошло совсем недавно.
В эмиграции, возможно, знают, что некоторые деятели «холодной войны» послали для проникновения в Советский Союз некоего молодого человека. Его задержали на границе и стали допрашивать. Он не стал запираться, но постоянно повторял следователям:
— Довольно, довольно! Когда к стенке?
Ему, наконец, объяснили, что к стенке его не поставят, а поставят у станка, на заводе, если он придет в себя и поймет, как обстоит дело.
Тогда он сказал:
— Какая это страна? Должно быть, я ошибся границей. Говорят по-русски, но это не Советский Союз. В Советском Союзе ставят к стенке.
Человек явно ошибся. Сейчас иначе. Знать современность обязательно для всех, кто занимается политикой. Из неверных сведений рождаются неправильные поступки.
Случай с наивным человеком, который думал, что ошибся границей, любопытен. Но важнее этого разобрать поступки тех, кто его послал. Верят ли они в то, чем нашпиговали голову своего эмиссара? Если верят, то они плохо осведомлены. Если не верят, то зачем они это делают, т. е. зачем сознательно лгут?
Человек, любящий свою родину, радуется, узнав, что там, в его отечестве, нечто изменилось в лучшую сторону. Но враг думает иначе:
— Чем хуже, тем лучше!
Врагу выгодно не признавать никакого прогресса, это подводит некое моральное основание для нападений.
Мне кажется невозможным оставаться на старых рельсах. Надо признать, что наш поезд сошел с пути, поскольку мы призывали свергать Советскую власть.
Свергать Советскую власть не надо. Она есть один из устоев мира. И этим все сказано. Когда смотришь в лицо опасности, грозящей человечеству, то все вопросы, кроме войны и мира, кажутся мелкими. Каждый, кто хочет мира, — друг. Все, кто хотят войны, — враги. Так я чувствую. Лишь бы избежать приближающейся катастрофы, все остальное приложится. «Две системы будут сосуществовать, состязаясь на благо людей в том, кто лучше устроит жизнь на земле. И еще в том, кто полнее овладеет небом, т. е. космосом».
Хотят ли мира здесь, в Советском Союзе? Я до сих пор не встретил человека, который хотел бы войны. Насколько я понимаю, в этом отношении Советская власть действительно отражает мысли и чаяния советского народа. Таким образом, в этой плоскости я считаю, что у меня здесь 220 миллионов единомышленников.
А в других отношениях? Я не хотел бы «лакировать» (выражение Н. С. Хрущева) действительность, ни мазать ее одной черной краской. Сказать по чистой совести, трудных вопросов еще достаточно.
Я живу в городе Владимире на Клязьме и притом в районе так называемой Ямской улицы. Здесь еще есть остатки старых усадеб, где жили во время оно ямщики. Люди старше 50-ти лет помнят, как на масленицу или на рождество лихо носились здесь бубенчатые тройки, обгоняя друг друга. Сейчас по асфальтовой дороге несутся бесчисленные машины: троллейбусы, автобусы, грузовики со всякой кладью, легковые машины разных марок, мотоциклы, велосипеды, мотороллеры. Несутся целые вагоны на резинах с надписью «Хлеб», цистерны с молоком, мороженым; площадки с красными газовыми баллонами; площадки, на которых несутся люди стоя, рабочие, работницы, их платочки живописно треплются на ветру. Словом, здесь не то, что оживленное, а просто бурное движение.
Домики, мимо которых мчится бензинная жизнь современности, застроили густо прежние вольготные ямщицкие усадьбы. Они, домики, имеют патриархальный вид, любезный моему устаревшему вкусу. Вокруг окон так называемые наличники, которые представляют из себя как бы кружево из дерева. Но они, домики, электрифицированы в том смысле, что все по вечерам сияют электричеством сквозь старинные занавески и вековечные цветы. В каждом есть радио, во многих телевизор. Очень распространена электрическая плита (рэшо). Появились и газовые кухни.
И тут я должен прибавить об одном, о чем не могу умолчать. Может ли быть высокий уровень жизни там, где людей заедают клопы? А вот люди известного возраста прекрасно знают, что раньше провинция, а иногда и матушка-Москва страдали от клопов. Теперь клопов нет. И это великое достижение сравнительно недавних дней. Прошу простить мне эту подробность.
Архаичность этих домиков сказывается в том, что в этой части города нет водопровода и канализации. Но они, патриархальные домики, доживают свои последние дни. Скоро и здесь вырастут каменные громады, такие же, которые уже заполнили другие окраины города Владимира. Там есть и водопровод, и ванны, и все прочее.
Строительство старосветских домиков совершается в «индивидуальном порядке», как подсобное, в помощь большому строительству, государственному. Последнее шагает в семиверстных сапогах. И это совершенно необходимо. Жилищная теснота — одна из главных проблем современной Советской России. Это понимают все, и, надо думать, «бисова теснота» будет ликвидирована в обозримом будущем. Когда? Говорят, что через 15 лет будет 15 квадратных метров жилплощади на душу населения. Это достаточно.
Бурное нарастание новой жизни, по рассказам, характерно для всех городов Советского Союза. В Москве я был. О Москве написаны целые тома. Я заболел, пытаясь объять необъятное на старости лет, и потому видел меньше, чем хотелось бы. Москва по внешности напоминает большие европейские столицы — Париж, Берлин, Вену. Кремль оберегается любовно вместе с древними храмами, превращенными в музеи. Сокровища Оружейной палаты меня доконали, и я залег в высотной гостинице «Ленинградской». Эта гостиница — роскошный небоскреб, который внутри и снаружи отражает влияние готики. Но я успел побывать в Филях, вошедших в черту города. Там во всей неприкосновенности сохраняется изба, где в 1812 году держал совет Кутузов.
Я был в Большом театре. В августе 1917 года здесь было большое политическое совещание (около 2-х тысяч человек) под председательством Керенского. Здесь говорили генералы Алексеев, Корнилов, Каледин и корифеи тогдашней политики. Выступал и я, многогрешный. Сейчас я в этом театре смотрел новый балет «Бахчисарайский фонтан». Балет превосходен. Большой театр еще лучше, чем был.
В другом театре, в самом Кремле находящемся, я слушал обширную концертную программу. Произвел на меня наибольшее впечатление великолепный хор. Большой хор, быть может, стоголосый. Девушки и молодые люди с великим подъемом и силой восклицали:
— Россия, Россия, Россия — родина моя!
Скажу честно, что интеллигенция моего времени, т. е. до революции, за исключением небольшой группы людей, слушала бы это с насмешливой улыбкой. Да, тогда восхищаться родиной было не в моде; не кто иной, как я сам, очень скорбел об этом.
Что еще сказать о Москве? Женщины стали хорошо одеваться. Но это стремление наблюдается во всех городах Советского Союза. Говорят, что и в колхозах происходит то же самое. Позднее я в этом убедился. Пушкин когда-то написал рассказ «Барышня-крестьянка». Быть может, в наши дни из-под пера Александра Сергеевича вылилась бы поэма «Крестьянки-барышни». Стремление масс выбиться на жизненный уровень, который раньше, в дореволюционное время, был доступен только немногим, для меня ясно.
Дореволюционная Россия напоминала океан, из которого торчали к небу немногочисленные острые вершины. Это были выразители русской культуры — Пушкины, Гоголи, Толстые, Достоевские. Последние два светили всему миру. Но дно океана было глубоко под водой. Там таились русские низы, темные и бедные.
Сейчас двинулось вверх самое дно океана. Оно поднялось над волнами и образует огромные острова и даже материки. Население этих, недавно подводных еще стран хранит печать своего недавнего появления. Вода еще стекает с них. Понятно, что не все ладно при таком грандиозном процессе. Но вода с них стекает быстро.
Но как трудно охватить жизнь в целом. Я слишком долго питался тяжелыми впечатлениями. Я близко наблюдал тех, что попали так или иначе под тяжелые колеса XX века. Это век жесточайших войн, глубочайших социальных потрясений, грандиозных достижений и великих жертв. Теперь я посильно изучаю богатые плоды, выросшие на многопретерпевшем древе. Если бы этих плодов не было, душа человечества могла бы прийти в отчаяние. Но они есть.
Я хочу рассказать о Владимирской области. Почему именно о ней? Конечно, я предпочел бы дать очерк во всероссийском масштабе. Но это превышает мои возможности. Силой обстоятельств я попал сюда, а не в другое место. Но выбор, сделанный самой судьбой, неплохой.
Владимирская область, так сказать, средняя. Ее нельзя считать отсталой, но и нельзя назвать передовой. И потому она до известной степени отображает среднее лицо теперешней России. Начнем же с выставки, суммирующей достижения этой области. Она так и называется «Выставка достижений народного хозяйства Владимирской области».
Итак, на днях я был на этой выставке. Моя спутница Мария Дмитриевна, любительница лошадей, предвкушала удовольствие полюбоваться знаменитыми владимирскими рысаками, из которых трое образовали лихую тройку, посланную в дар Сайрусу Итону и поразившую американцев. Но троек на выставке не оказалось. Это была скорее промышленная, чем сельскохозяйственная выставка. Вскоре моя спутница утешилась тем, что увидела на выставке, и на время позабыла о владимирских лихих тройках.
Выставка показала нам такие «сдвиги и смещения», о которых не догадываются эмигранты, 40 лет тому назад покинувшие Россию. Чем был славный древний Владимир на Клязьме в эпоху, предшествовавшую мировой войне 1914 года? Провинциальным городком в 40 тысяч жителей, о котором старожилы и теперь добродушно говорят, что это был город скучный, деревянный и мещанский. Он тихо дремал, вспоминая свое былое величие. Из промышленных предприятий в нем был, кажется, один только свечной завод.
Но тот, кто посетил областную выставку города Владимира, не может не согласиться с тем, что древняя столица Андрея Боголюбского наконец проснулась, встала с печи и начала так работать, как и полагается великим городам земли русской.
То, что представлено на выставке, как продукция Владимира и всей Владимирской области, в первый момент ошарашивает посетителя, который ожидал увидеть легендарные тройки и рукоделия кружевниц. Перед вами проходят павильоны с экспонатами, делающими честь высокоразвитой технике. Мы видели тракторы, машины, технические приспособления для точных работ, станки и готовую продукцию, в которую входит все, начиная от телевизоров и радиоприемников, кончая мотоциклетами, мебелью, текстилем, посудой, хрусталем, предметами ширпотреба.
И не думайте, что это какой-нибудь захудалый провинциальный товар. Нет, есть среди экспонатов вещи, которые сделают честь любой европейской или американской витрине.
Эти произведения Владимира, Мурома, Коврова, Гусь-Хрустального и других как будто никому не известных городов Владимирской области напоминают чем-то былинные достижения Ильи Муромца, спавшего 40 лет на печи, но призванного к жизни, сумевшего и. разбойников победить, и татар разбить, и послужить всей Русской земле.
Сравнительно с дореволюционной Россией совершилась великая перемена: глубоко земледельческая страна стала высокопромышленной.
От этого факта никак нельзя отмахнуться. Кто хочет иметь понятие о Советской России нынешних дней, тот обязан хотя бы в пределах своих сил взглянуть в лицо советской промышленности.
Когда-то еще до революции и до первой мировой войны я писал в одном журнале примерно так:
— Фабричные рабочие — это класс, на который цивилизация наступила своим лакированным каблуком («Прямой путь», Санкт-Петербург),
Теперь это не так. На первом заводе, который мне удалось осмотреть, каблучки были, может быть, даже они были лакированные, но кого эти каблуки держат под каблучком, — для меня не ясно. А завод этот называется «Автоприбор», находящийся в городе Владимире.
Мне очень любезно были показаны несколько цехов. Вот, например, цех, который считают сравнительно тяжелым. Здесь слегка пахнет какими-то техническими ароматами, не особенно полезными для здоровья. Работающие здесь получают дополнительные отпуска и усиленное питание. Но их здесь очень мало. Живых людей вытесняют автоматы. Эти машины работают сами, бесчувственные к условиям труда. На целый ряд станков приходится один наблюдатель или наблюдательница. Тут происходит цинкование, омеднение, бромирование, кадмирование и еще что-то. Интересно окрашивание деталей.
Работает сильный пульверизатор. Он бросает мельчайшие частицы краски на окрашиваемые детали, которые к пульверизационной трубе подводит машина. Эти частицы с великой добросовестностью окрашивают металл тончайшим ровным слоем. Откуда такая добросовестность у бездушной краски?
В том-то и дело, что она не бездушная. Наука подсмотрела тайные изгибы материи. Эти частицы заряжены электрическим током одного наименования (скажем, положительного), а детали заряжены другого наименования (скажем, отрицательного). В силу закона притяжения разноименных электрических зарядов положительные частицы краски яростно стремятся к отрицательным деталям и покрывают их идеально ровным слоем.
Волшебство техники, опирающейся на науку, — и вот кисть маляров, их длительный и тяжелый труд отходит в прошлое.
А вот цех более легкий. Мы вошли в хорошо освещенный зал, напоминающий… что он мне напомнил? Сначала мне показалось, что это какой-то дамский салон исполинских размеров. Но почему же все эти тщательно причесанные молодые женщины, сидя за бесконечными столами, оделись в белое, в белые халаты, как будто они медицинский персонал? Может быть, они работают над препаратами? Нет, они работают не над препаратами, а над аппаратами. Это заводские работницы складывают при помощи станков различные детали в приборы, нужные для автомобилей.
Все эти станки безопасны. Но есть один опасный. Под пресс, исполняющий известные операции, надо подложить деталь. Если молодая девушка, подающая эту деталь, замечтается, ее рука будет раздавлена вместе с украшающими ее часиками и колечками. Так бывало. Но теперь это невозможно. Пресс опускается, если на него подействует ток. Ток же подействует только в том случае, если девушка нажмет педали. Педали же две, они справа и слева от работницы. Раз обе руки на педалях, то они никак не могут очутиться под прессом.
Это остроумное приспособление — деталь о работе над деталями. В общем же, работа этого цеха считается сравнительно легкой, здесь 90 процентов работают женщины. По внешнему виду они здоровы, нарядны и даже улыбчаты. Истомленных лиц, которые привычно связываются с понятием о женщинах, работающих на фабриках и заводах, не заметно. Я прошел зал из конца в конец. Если это «рабыни» Советского Союза, как принято о них говорить в некоторых кругах, то этого «рабства» со стороны не заметно и вряд ли они его ощущают.
Средний заработок их 700 рублей в месяц. Уровень образования: свыше 50 процентов кончили десятилетку (по старым понятиям — гимназию), многие продолжают учиться без отрыва от производства.
…Наступил час обеда. Белые халаты запрудили большую столовую, светлую и чистую. Меню разнообразно, но овощей мало. Обед из 2-х блюд 3–4 рубля; из 3-х — около 5-ти рублей. Если считать на ужин и на какое-нибудь баловство, сладости, еще 5 рублей в день, то работница тратит на пищу 300 рублей в месяц. Комната, если она отводится заводом, дешева, если по найму— дорого.
Лечение бесплатное и притом всяческое. Поликлиник много, и оборудованы они хорошо, разными передовыми приборами. Время от времени работницы получают путевки в дома отдыха по сниженным ценам.
При заводе есть цветочные питомники и оранжереи. Дороги обсажены деревьями.
Есть спортивные площадки. Библиотека. Читальня.
Пока обедали рабочие, мы пили чай там же. Я сказал любезным хозяевам:
— Все, что может сделать машина, вы делали или сделаете. Но как вы справляетесь с тем, чего машина сделать не может?
Меня поняли. И ответ был таков:
— Недавно один рабочий напился и побил работницу. Что с ним делать? Удалить с работы — пропал человек. Созвали общее собрание цеха. И цех решил: на 3 месяца исключить его из цеха. Не желаем, чтобы он был среди нас. Это наши методы борьбы с тем, с чем не может бороться машина.
— Результат?
— Это, вообще говоря, фронт трудный. Зло застарело. Но мы убеждены, что справимся с ним именно в порядке общественного осуждения. Ведь этим воспитывается не только тот, кого осуждают. Но еще больше те, что выносят ему осуждение, ведь совесть-то есть у человека. Если осуждаешь, то, значит, как бы берешь на себя обязательство и самому не грешить. Не так ли?




Tags: Белые, Брестский мир, Вторая мировая война, Гражданская война, РОА, СССР, Холодная война, Шульгин
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments