Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Генерал Родзянко о белых. Часть II

Из книги Александра Павловича Родзянко "Воспоминания о Северо-Западной Армии".

В армии начинало ощущаться общее недовольство тем, что командиров отдельных частей вовсе не посвящали в общие планы и не осведомляли их о том, что делается на других белых фронтах.
Тем временем в Нарву перебралось из Гельсингфорса Политическое Совещание при ген. Юдениче, состоявшее из ген. Кузьмина-Караваева, ген. Суворова, г. Лианозова и г. Карташева. У ген. Юденича происходили какие-то совещания, на которые ни меня, ни моего Начальника штаба не приглашали. Вообще ген. Юденич явно избегал политических разговоров со мной и упорно отвечал молчанием на те многочисленные вопросы, с которыми я к нему обращался.
Такое положение долго продолжаться не могло, а потому, посоветовавшись с гр. Пален, я созвал совещание всех старших начальников армии, пригласив на него ген. Юденича, начальника 1-ой Эстонской дивизии, который не приехал, и английского представителя. Совещание состоялось в штабном вагоне на ст. Веймарн; было доложено о положении на фронте и поставлен ясно вопрос, что надлежит дальше предпринять. Многие из присутствующих просили Главнокомандующего… высказаться по вопросам, всех интересовавшим и связанным с дальнейшим существованием армии, т. е. поделиться его сведениями о положении на Сибирском и Южном фронтах, о прибытии амуниции и снаряжения, об отношении Антанты к нашей армии, о создавшихся отношениях с Эстонией, о дальнейших планах наших и т. п.; всех вопросов я теперь не помню. Ген. Юденич определенных ответов на них не дал и мнения своего о дальнейшей судьбе нашей армии не высказал.
…мы разъехались с совещания, не узнав ничего нового и не приняв никакого определенного решения.
Видя, что присутствие ген. Юденича и его штаба в Нарве не отражается благоприятно на жизни армии и никакой пользы ей не приносит, я начал уговаривать ген. Юденича переехать вместе со штабом в Ревель, думая, что благодаря этому и работа моя на фронте облегчится и дело снабжения и переговоры с эстонцами и союзниками выиграют…
[Читать далее]После разоружения, согласно моему приказанию, Ингерманландского отряда в Нарве, по желанию эстонского Главнокомандующего и по желанию Английской Военной Миссии, была составлена для разбора претензий ингерманландцев комиссия из представителей нашей и эстонской армии и ингерманландцев. Комиссия эта решила отправить всех ингерманландцев в Гунгербург для формирования особой части под общим эстонским командованием; эти-то ингерманландские части и заняли теперь между озерами участок; эстонские части заняли позиции в тылу ингерманландцев. Став на позицию, ингерманландцы тотчас же начали заниматься пропагандой, но теперь это меня интересовало уже гораздо меньше, т. к. пропаганда велась в районе, занятом эстонцами, а не моими войсками, и я приказал отозвать наших комендантов из этого района, в виду враждебного к ним отношения со стороны эстонцев.
После отъезда ген. Юденича в Ревель, вышел приказ Главнокомандующего, согласно которому автомобильная часть армии отходила в ведение штаба Главнокомандующего. На этом основании начальник автомобильной части полк. Федотьев начел чинить всевозможные препятствия в пользовании автомобилями, причем пытался подчинить себе даже мои личные два автомобиля. Приказ этот и способ его применения очень рассердили меня и я телеграфировал ген. Юденичу, что раз я не могу в командуемой мной армии распоряжаться даже автомобилями, то прошу уволить меня от командования…
После двух бессонных боевых ночей я вернулся в Нарву, где застал ген. Юденича. Я вновь доложил ему, что если в трудный минуты на фронте будут повторяться случаи отбирания каких-либо частей из ведения моего штаба, то я не в состоянии командовать армией. Кроме того, я вновь доложил генералу мой план отхода за Лугу в случае, если большевики будут продолжать наступление. Я доказал ему необходимость установления хороших отношений с эстонцами и безусловного признания независимости Эстонии, а также привлечения в Совещание при Главнокомандующем местных земских деятелей, т. к. работа настоящего Совещания абсолютно для всех составляет тайну и только порождает нежелательные толки. Ген. Юденич долго колебался и обещал подумать; на счет же общего плана отхода за Лугу он сказал, что отдавать Ямбург в политическом отношении неудобно, после чего стал смотреть на карту и в конце концов заявил, что расстояние от Ямбурга до Петрограда значительно короче расстояния от Пскова до Петрограда. Таким образом, опять никакого определенного ответа мне от Главнокомандующего добиться не удалось…
В это время из Риги прибыл в Нарву отряд светл. князя Ливен; пришел он в полном порядке: люди были отлично вооружены и обмундированы в германскую форму…
…отношение всего корпуса к ген. Балаховичу и полк. Стоякину стало определенно отрицательным в виду их партизанских наклонностей, проявлявшихся в открытом грабеже, и чрезмерной дружбы с эстонцами… Отношение к ген. Балаховичу в частях 1-го корпуса и 1-ой дивизии тоже стало отрицательным; падению его популярности сильно способствовало то, что многие солдаты, Псковские уроженцы, побывав у себя на родине, сами увидели, какие порядки завел там Балахович со своими партизанами…
Возвращаясь через Гдов, я узнал, что Главнокомандующий приказал Тульскому отряду двинуться в Нарву для защиты Ямбурга…
Когда Главнокомандующий вернулся с вокзала, я ему… доложил, что не вижу никакого смысла в посылке тульцев, т. к. Ямбург все равно не удержать, а новые сапоги, которые тульцам были выданы по приказанию Главнокомандующего, наверняка убегут к большевикам.
…отношения эстонцев к нам настолько ухудшились, что при соприкосновении частей стали происходить столкновения, а в Нарве со стороны эстонцев начали иметь место различные эксцессы: срезали погоны, кокарды, избивали офицеров и солдат и т. п.; на все мои протесты эстонские власти отвечали, правда извиняясь, что они бессильны бороться с этими явлениями.
…не было подготовлено достаточных сил для гражданского управления тылом армии. Блестящие успехи, достигнутые корпусом, захватили тыл врасплох. Впрочем, даже если бы корпус и желал приготовиться заранее к занятию столь значительной территории и наладить аппарат управления тыла, он вряд ли был бы в состоянии это сделать из-за отсутствия действительно честных и желающих принести пользу Родине должностных лиц…
Все мало-мальски боеспособное было на фронте, а из Финляндии ген. Юденич, несмотря на все наши просьбы, не только никого не присылал, но даже запрещал отъезд офицеров, желающих ехать за собственный страх и риск. Гражданские лица, которые могли бы принести большую пользу в тылу, надеясь, должно быть, въехать в Петроград после того, как мы исполним всю черную работу, шли к нам неохотно и относились к нам плохо из за ген. Юденича, который отзывался о корпусе весьма нелестно, называя нас, не знаю на каком основании, — шайкой разбойников и авантюристов. Плохое отношение эстонцев… тоже ставило армию в тяжелое положение. Полное отсутствие денег заставило многих командиров не стесняться в выборе средств для добывания пропитания, фуража и обмундирования для их отрядов. При движении вперед мы не только не могли обеспечивать продовольствием население, что было совершенно необходимо, а поневоле сами пользовались местными средствами, часто отбирая у населения последнее, что конечно не могло его не восстанавливать против нас. Прибытие американской муки и сала, конечно, очень облегчило наше положение, но все же не разрешило вполне продовольственного вопроса, во-первых, потому, что для снабжения населения продовольствием припасов присылалось слишком мало, а, во-вторых, потому, что цены на них были слишком высокие. Для населения же цены на продукты были еще выше, т. к. приходилось таким образом изыскивать хоть какие-нибудь средства для армии. Партизанские действия отряда полк. Балаховича в районе Пскова навели ужас на население. Эстонцы тоже не стеснялись с русским населением и грабили его, как могли. Все это не шло на пользу белому делу и ставило армию в очень тяжелые условия. Надо удивляться, как при отступлении не развалилась вся организация... Неопределенность Главнокомандующего, полное незнание планов его и находившегося при нем Совещания, неясность их политической физиономии и их стремлений, совершенная неосведомленность в том, что делалось на других белых фронтах и в Европе, приводили нас, начавших борьбу с большевиками на свой страх и риск, в недоумение…
Проехав в Псков и объезжая части, я вновь убедился в том, что недовольство войск и населения действиями ген. Балаховича и его партизан все росло. Начальники отдельных частей обвиняли в творимых безобразиях не столько самого Балаховича, сколько полк. Стоякина и других лиц, его окружавших… Эстонские части, находившиеся на Псковском фронте, были весьма ненадежны; двинулись они вперед лишь для того, чтобы грабить русское население; само Эстонское Правительство на это частичное наступление смотрело, как на способ добыть лен, который вывозился в Эстонию большими партиями; для вывоза его прицеплялись товарные вагоны к эстонским бронированным поездам. С этим злом, не имея вполне верных штыков, ген. Арсеньев тоже не был в состоянии бороться из опасения серьезных конфликтов с эстонским командованием и с Балаховичем. Доводить дело до конфликта я пока ни в коем случае не мог, т. к. держать Псков без помощи эстонцев армия была не в состоянии. Настроение эстонских солдат и в смысле большевизма, и в смысле отношения к нам было нехорошее…
Вернувшись из Пскова, я доложил мои впечатления и убеждение в необходимости принятия энергичных мер ген. Юденичу, но он никакого ответа мне не дал. Вечером, уже после доклада ген. Юденичу, я получил точные данные, что в Пскове ген. Балаховичем и его ближайшими помощниками печатаются фальшивые керенки. Я немедленно вновь отправился к Главнокомандующему и в категорической форме потребовал отрешения ген. Балаховича от должности и назначения следствия. На назначение следствия ген. Юденич согласился, но в отрешении от должности отказал…
11-го августа я был вызван Главнокомандующим, который сообщил мне, что подполковник Крузенштиерн донес ему из Ревеля о назначении, по почину ген. Марча, Северо-Западного русского Правительства.
…эстонцы уже давно хотели образовать для областей, занятых русскими войсками, Правительство, которое по их плану должно было состоять из людей, охотно признающих самостоятельность Эстонии. …г. Иванов… явился ко мне в купе и просил меня поддержать его кандидатуру на пост премьер-министра, указывая на то, что он на этом посту будет особенно полезен русскому делу, как человек энергичный, находящийся в отличных отношениях с Эстонским Правительством и командованием и лучше, чем кто-либо другой, знающий местные условия; кроме того, он предлагал мне примирить меня с Булак-Балаховичем; я ответил ему, что с фальшивомонетчиками и мерзавцами я никакого дела иметь не желаю и не только не буду поддерживать его и Балаховича перед англичанами, но немедленно поеду к ген. Марчу и передам ему все дело о печатании фальшивых керенок…
Немедленно по приезде я отправился, с разрешения ген. Юденича, к ген. Марчу и в очень решительной форме заявил ему, что я и командуемая мною армия не потерпим дальнейшего пребывания на ответственной должности ген. Балаховича, и рассказал о печатании фальшивых денег. Генерал Марч несколько смутился. Относительно создания Северо-Западного Правительства ген. Марч сказал мне, что союзники имеют в виду проведение в русскую жизнь демократических начал и, что для этой цели он решил сформировать демократическое правительство для Северо-Западной области России.
…я получил от генерала Теннисон преду преждение, что Булак-Балахович с тремястами партизан прибыл на ст. Вайвара и имеет намерение арестовать меня и весь штаб Северо-Западной армии. Навстречу ему был двинут эстонский бронированный поезд, заставивший его удалиться. По приезде Главнокомандующего я доложил ему об этом инциденте и в самой категорической форме настаивал на необходимости заглазно предать Балаховича суду или разжаловать, но ген. Юденич не нашел нужным это сделать…
При отходе от Пскова… часть солдат и много «зеленых» остались в окрестностях…
Казалось, что после образования Северо-Западного Правительства отношения наши с эстонцами должны были улучшиться, но на самом деле произошло обратное, и эстонцы всячески стали придираться к нашим тыловым учреждениям: они старались отобрать в Нарве дома, занятые нашими штабами, делали всякие затруднения с пропуском через свою проволоку, обозначавшую русско-эстонскую границу, и т. д... Северо-Западное Правительство в вопросе о беженцах, да и вообще в оборудовании тыла никакой пользы не принесло и хаос был полный. Эстонцы держали себя вызывающе, почти ничего не позволяли провозить через свою границу, отбирали у беженцев и солдат съестные продукты и т. д. …меры, принимавшиеся их командованием, были простым издевательством и доходили до того, что солдат наш не мог пронести через проволочные заграждения свой дневной паек. В очень тяжелом положении были также наши железнодорожные служащие, их семьи, которые жили в вагонах за проволокой, не могли пройти в Нарву, чтобы купить себе самое необходимое. Деньги Юденича (казначейские знаки), которыми выплачивалось жалованье, почти не принимались населением, что усугубляло тяжесть общего положения. Между тем все, что было нужно и полезно эстонцам, провозилось через проволоку весьма легко: в Эстонию угонялись целые стада коров, бесцеремонно увозились запасы сена и дров нашей заготовки и т. д. Ничего нельзя было с этим поделать, и Правительство наше являлось совершенно бессильным. Отношение к армии старших чинов английской Военной Миссии оставляло желать многого, а создание Северо-Западного Правительства без территории носило скорее юмористический характер. Это громоздкое Правительство открыло всевозможные канцелярии, но дела в этих канцеляриях не было почти никакого. Вся территория наша была в прифронтовой полосе, в тылу же, т. е. в Эстонии, работа Правительства ни в чем не проявлялась, и тыл наш налаживался чрезвычайно туго. С появлением английских пароходов в Ревеле и Нарве можно было купить всевозможные предметы обмундирования и снаряжения; тыловые части и офицерство, не бывшее в строю, получили полные комплекты обмундирования, люди же, сидевшие на фронте, ходили пока еще полураздетыми; это обстоятельство особенно возбуждало армию против ее тыла. Я неоднократно докладывал об этом Главнокомандующему, но у него, очевидно, не хватало энергии серьезно заняться этим делом, а лица, заполнявшие тыл, были люди новые, приехавшие вместе с генералом Юденичем, армии чуждые, не понимавшие и не знавшие нужд фронта, а, может быть, и не желавшие их узнать и понять. На фронте озлобление и недоверие к тылу росло и вызвало такое явление: каждый командир части старался показать у себя возможно большее количество ртов, надеясь получить больше обмундирования и продовольствия, бороться с этим было невозможно, а на пользу общему делу это, конечно, не шло. Количество ртов, вздутое неправильно составленными списками, приняло неимоверные размеры и доходило до 140.000 и сколько я ни боролся, —      ничего с этим поделать не мог…
Ссылаясь на то, что мы получили снаряжение, орудия, танки и т. д., чуть не ежедневно в мой штаб приходили офицеры из английской Военной Миссии и от имени ген. Марча требовали, чтобы мы немедленно перешли в наступление…
/От себя: а чего же вы хотели – кто девушку ужинает, тот её и танцует./
Генерал кн. Долгорукий все время усиленно настаивал на необходимости взять Псков до начала общей операции на Петроград. Принципиально я был с ним совершенно согласен, но к сожалению железно-дорожная линия Гдов — Псков была настолько разрушена, что подвезти по ней в случае удачи необходимые боевые припасы и продовольствие нельзя было рассчитывать; прийти же в Псков, у жителей которого еще свежа была память о партизанах Балаховича, с пустыми руками — я считал невозможным, а потому мысль о заняли его пришлось оставить.
/От себя: то есть занять город можно было только нещадно подавив сопротивление благодарного населения./
Командующим отдельной бригадой я, по соглашению с ген. Арсеньевым, решил назначить ген. Ижевского, но, несмотря на неоднократные мои приказания, он не являлся и в должность не вступал. Как оказалось, генерал Ижевский был, без моего ведома, куда-то командирован штабом Главнокомандующего. Находя такое отношение к делу вредным и совершенно недопустимым, я телеграфировал Главнокомандующему, который в это время находился в Ревеле, что раз я не могу распоряжаться в армии, как нахожу нужным, то не могу и отвечать за нее, а потому прошу меня от командования уволить. В ответ на эту телеграмму я получил приказание явиться в Ревель. Отдав последние распоряжения о подготовке операции, я срочно выехал, надеясь, между прочим, при личном свидании с Главнокомандующим выяснить некоторые недоразумения, имевшие место между его и моим штабами. По моему крайнему убеждению присутствие двух штабов рядом только вредило общему делу, и я уже давно настаивал на переезд Главнокомандующего с его штабом в Ревель. В штабе ген. Юденича все время чувствовалось недовольство мною, главным образом потому, что я постоянно боролся с беспрерывными захватными стремлениями этого штаба, полагая, что раз я отвечаю за армию и за ее боевые успехи, то я и должен всецело командовать и не могу выпускать из-под своего наблюдения и власти ни одного из ее подведомственных мне и необходимых армии отделов. Самому же ген. Юденичу, по-видимому, сильно надоело мое постоянное желание быть в курсе всего белого дела; он почему-то упорно не желал посвящать меня в сведения, получаемые им с других белых фронтов, в переговоры с английскими представителями и в новейшие события европейской политики… Был недоволен ген. Юденич и моими настойчивыми требованиями о необходимости разжаловать Булак-Балаховича. Чувствовалось, что штаб Главнокомандующего ведет против меня определенную интригу; только этой интригой я мог объяснить смысл и появление письма английской Миссии, пересланного мне в конце сентября ген. Юденичем, в котором говорилось, что англичане имеют доказательства того, что я придерживаюсь германской ориентации, нарочно не хочу переходить в наступление, несмотря на то, что армия совершенно готова, что эстонцы были вынуждены сознательно отдать Псков большевикам, дабы воспрепятствовать Северо-Западной армии соединиться с Прибалтийскими немецкими войсками, к чему я будто бы стремился, а также упрекали меня в трусости…

Утром в день совещания вернулся из Ревеля ген. Юденич. Немедленно по его прибыли я явился к нему и доложил ему о наших удачных действиях в Стругово-Бельском направлении, а затем о моих предположениях относительно движения на Петроград. Через несколько минуть после того, как я вернулся в штаб, меня вновь вызвал к себе Главнокомандующий и заявил мне, что он сам непосредственно желает командовать Северо-Западной армией, а меня назначает своим Помощником. В первую минуту известие это своей неожиданностью меня совершенно ошеломило: операция уже началась, план ее был разработан мною, и только я один знал все детали дела, а потому я доложил ген. Юденичу, что если он мною недоволен, то я охотно сдам ему командование армией, но лишь по окончании начатой мною операции, а до этого же считаю перемену высшего командования совершенно невозможной и пагубной для русского дела. Я убедил его отменить свое решение, но на все мои доводы ген. Юденич отвечал отказом. Я вновь повторил ему, указав, что в момент, когда все поставлено на карту, перемена командования является не только нецелесообразной, но совсем невозможной. Не помогло и это. На вопрос же мой, недоволен ли он чем либо в моем командовании, он ответил, что наоборот, очень ценить мою работу и энергию. Наконец возмущенный, я напомнил ему, что Северо-Западная армия формирована мной, что я пользуюсь большим доверием, как среди высших начальников, так и среди офицеров и солдат, и что в гражданской войне более, чем в какой-либо другой, доверие является залогом успеха, поэтому я считаю преступлением против общего дела и армии отставлять меня от командования в настоящей момент. На это ген. Юденич сказал мне буквально следующее:        «Вы, действительно, организовали Северо-Западную армию, но я добыл для нее деньги»; после этого аргумента я убедился, что никакие доводы помочь не могут, и стал просить Главнокомандующего отложить приведение в исполнение его решения…
Вся эта интрига произвела на меня самое удручающее впечатление. Для меня было совершенно ясно, что она была делом штаба Главнокомандующего, т. к. сам ген. Юденич, в силу свойственных ему апатичности и безразличия был на нее вряд ли способен. Верность моего предположения подтвердилась телеграммой, полученной в моем штабе, в которой ген. Кондырев (Кондзеровский) запрашивал ген. Малявина, не произошло ли каких либо перемен, а также письмом того же ген. Кондырева генералу Малявину, которое последний мне показал и из которого мне было ясно, что дело это было отчасти его, Кондырева, рук…
Было совершенно ясно, что кроме давления, оказанного на ген. Юденича ген. Кондыревым и другими лицами в Ревеле и Гельсингфорсе, самому ему хотелось лично командовать войсками, оперировавшими против Петрограда: ведь если бы, благодаря состоянию армии и положению на Деникинском и Колчаковском фронтах операция удалась, что казалось вполне возможным, то честь занятия и спасения Петрограда досталась бы мне, чего честолюбие ген. Юденича и его штаба не могло допустить. Вечером участники совещания собрались у ген. Юденича и, согласно общему желанию, ген. гр. Пален заявил ему, что перемена Верховного руководителя в настоящую минуту является совершенно невозможной и от лица всех просил его отменить свое распоряжение. Главнокомандующий ответил отказом. Никакие доводы участников совещания на ген. Юденича не подействовали. Тогда я, повторив все, что уже ранее ему докладывал, в присутствии всех категорически отказался занять должность помощника Главнокомандующего, сказав, что операция задумана мною, что первая часть ее прошла благополучно, причем достигнутый успех превзошел все ожидания, и что я считаю, что только я могу эту операцию удачно закончить… Наконец я сказал, что в такую минуту отнятие командования может погубить все русское дело и рискнуть этим может только нерусский человек. На это ген. Юденич сказал: «Так Вы меня считаете нерусским человеком». На что я вновь подтвердил, что считаю, что такое приказание в такую тяжелую и ответственную минуту может отдать человек только нерусский. Присутствовавшие вновь просили ген. Юденича не менять командование, на что он опять ответил отказом и снова предложил мне быть помощником Главнокомандующего. Категорически отказавшись, я указал, что положение помощника Главнокомандующего равносильно полному отрешенно, т. к. для таковой должности я в настоящую минуту не вижу абсолютно никакого применения и никакой в ней надобности; понимая же это предложение, как отрешение, прошу, по крайней мере, указать мне, что мне могут поставить в вину за время моего командования. На это ген. Юденич ответил, что я дважды во время тяжелых моментов на фронте просил уволить меня от должности командующего, о чем уведомлял его телеграммами в Ревель. Этот упрек был настолько чудовищным и неосновательным, что я вспылил и в довольно резких выражениях заявил Главнокомандующему, что никогда в тяжелые минуты я армии не бросал и не брошу, но когда его штаб во время серьезных боев на фронте пытался отнимать у меня без моего ведома и согласия отдельных офицеров, отдельные отрасли управления и даже целые части, лишая меня тем возможности продуктивно работать, я должен был бороться с этими явно вредными для успеха армии действиями, и единственный способ борьбы видел в отказе моем от командования. Что же касается ген. Юденича и его штаба, то они приехали уже после того, как армия, сама по себе под моим командованием, не получая поддержки ниоткуда, сформировалась и вышла из тяжелого положения. При этом, как со стороны самого ген. Юденича, так и со стороны его штаба, Армия не только не видела никакой помощи и поддержки, но наоборот ей ставились всевозможные препятствия в деле ее формирования и успешной борьбы с большевиками. Как пример я привел то обстоятельство, что когда армия особенно нуждалась в офицерском составе, офицеры из Финляндии не только не присылались, но им было даже запрещено ехать и они были вынуждены пробираться какими то нелегальными путями... Далее я сказал, что еще до приезда ген. Юденича в Эстонию я прекрасно знал, что он относится отрицательно и ко мне, и ко всем моим сотрудникам, и даже к самой армии, называя меня и моих помощников авантюристами и «Ревельскими разбойниками», а все дело формирования — «авантюрой» и тогда же хотел не допустить и отставить меня от командования, что зная это, я все же настойчиво просил ген. Юденича приехать возможно скорее, надеясь, что он захочет и сможет помочь общему делу. Кончил я тем, что сказал, что мнение ген. Юденича, будто я хотел в тяжелую минуту бросить армию, я считаю несправедливым и незаслуженным оскорблением.
Говорил я очень горячо и в сильно повышенном тоне. Когда я кончил, ген. Юденич сказал: «Нам, кажется, больше не о чем говорить». После этого я встал и ушел в свой штаб…
Я, конечно, мог ослушаться и даже арестовать ген. Юденича, тем более, что высшие начальники все были на моей стороне, но принципиально я не мог создавать такого примера для всей армии.
…большинство начальников, как и ген. Ветренко, так и не исполнивший моего приказания, полагало, что участь Петрограда уже решена и каждому хотелось скорее и по возможности первым попасть туда…


Tags: Белые, Гражданская война, Интервенция, Эстония, Юденич
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments