Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Иван Калинин об убийстве Рябовола

Из книги Ивана Михайловича Калинина «Русская Вандея».

15 июня 1919 года белый стан облетели две крупных новости.
— Наши части вышли на Волгу, севернее Царицына. 14 июня, в 2 ч. 30 м. утра, в г. Ростове, в вестибюле гостиницы «Палас-Отель», убит председатель Кубанской Краевой Рады Н. С. Рябовол.
Оба известия вызвали взрыв бешеного восторга среди «единонеделимцев». Казачьи политические круги приветствовали только первое.
Выход на Волгу сулил ряд блестящих перспектив, расправа с Рябоволом ничего хорошего не предвещала, осложняя и без того запутанные отношения между Кубанью и Доброволией…
[Читать далее]Когда прозвучал приказ ген. Деникина о подчинении Добровольческой армии адм. Колчаку, Н. С. Рябовол произнес в Раде громовую речь против особого совещания, отлично поняв, что актом 2 июня Деникин хотел, главным образом, заткнуть глотки «хведералистам»…
Вскоре после этой речи, произнесенной в Раде 6 июня, Рябовол начал получать угрожающие письма, 11 июня он уехал в Ростов, для работы в конференции по созданию южнорусского союза. Там стерегла его смерть.
Л. Л. Быч в это время «работал» в Париже, где европейские дипломаты, съехавшиеся для мирных переговоров, прислушивались к его голосу не более, чем к писку комара. За границей о кубанском «народе» никогда не слыхали и Быч ничем не мог вредить великой и неделимой.
Зато Рябовол, его верный клеврет, руководя черноморцами, сильно мешал «единонеделимцам».
13 июня, в Ростове, в закрытом заседании южнорусской конференции, он сказал новую, боевую речь, в которой подробно развивал мысли, еще ранее высказанные им в Раде:
— На Кубани создается общероссийская власть и создается давно. В ноябре, вслед за нашим возвращением в Екатеринодар, был разработан вопрос об организации центральной всероссийской власти группой политических деятелей, приехавших бог знает откуда, не то из Одессы, не то из Крыма. Мы протестовали против их проекта, потому что они предлагали диктатуру. Мы стояли за сговор всех борющихся сил. Нас за это ругали, называли самостийниками. Тогда возник вопрос об организации общеказачьей власти. А тут подоспело зимнее несчастье с Доном. Мы, однако, двинулись на помощь собрату. Войну вели одни кубанские казаки, потому что иногороднее население переживает болезнь, называемую большевизмом. Мы всегда охотно шли кого бы то ни было освобождать и избавлять от насильников, но были против политики завоевательной. Мы полагали, что с движением в Россию нужно нести такие принципы, которые бы ясно показывали населению, что на смену насильников идет другая власть, дающая ему право жить.
— К сожалению, было совсем не так. Когда пришли добровольцы в Черноморскую губернию и завели там губернаторский режим, то с населением в 200000 они так управились, что крестьяне сплошь обратились в большевиков и там теперь идет сплошное избиение наших казаков; везде там бродят повстанческие отряды. В Ставропольской губернии тоже был заведен такой режим, которым никто не был доволен, и нам приходилось очень тяжело. А каково отношение к нам, кубанцам? Мы в течение двух-трех месяцев не имели ни одного органа, в котором могли бы освещать и выявлять нашу точку зрения. И теперь не можем ни жить, ни говорить, мы все время находимся под опекой. Если желательно иметь единую и неделимую, надо суметь найти общую точку зрения.
— В отношении союзников особое совещание тоже повело неправильную политику. Уже в ноябре нас пугали, что вот-вот придут союзники, они вас не признают. Мы тогда говорили командному составу Добровольческой армии, что спасти Россию могут не союзники и не немцы, а только сами русские. Помощь если и дадут, то во всяком случае за деньги, а не за прекрасные глаза. Недавно особое совещание отправило делегацию во Францию. Там, где демонстрируется единая Россия, нет тех народов, которые, действительно, за нее льют кровь. Особому совещанию при таких условиях будут верить менее, чем временному правительству.
Эта речь неизвестными путями проникла в широкую публику и вызвала глубокое возмущение в «единонеделимческих» кругах. В ту же ночь Рябовола убрали с той дороги, по которой двигалась колесница великой и неделимой…
Верхи Доброволии соблюли decorum приличия. Ген. Лукомский, заместитель Драгомирова, от имени Деникина выразил соболезнование кубанскому атаману, но не Раде. От рады Доброволия сторонилась, как от сонмища бесноватых…
Убийство Рябовола задело за живое и линейцев. Обе кубанские группировки теперь сблизились в своей борьбе против «единонеделимцев», не терпевших даже умеренных автономистов, к которым причисляли себя линейцы. Кровавая расправа с председателем Рады подталкивала кубанцев на все более и более резкие выпады против Доброволии.
Кое-где в станицах раздались крики:
— Долой добровольцев!
Агитация против Деникина, особого совещания и черносотенцев была, как нельзя более, на руку станичникам, не желавшим идти на фронт. Уклонение от фронта теперь приобретало характер протеста против «единонеделимческого» засилья и произвола…
У следователя оказались серьезные нити к раскрытию преступления. Он ждал, что уголовно-розыскное отделение докопается до корней заговора…
Но в дело вмешалась добровольческая контрразведка.
Считая, что здесь имело место не общеуголовное, а политическое преступление, что в убийстве Рябовола можно заподозрить и большевиков, которым выгодна ссора Кубани с Доброволией, она сама взяла на себя тайный розыск.
Через две недели г. Павлов получил от контрразведки несколько измазанных листов бумаги. Развернув их, он увидел два-три протокола крайне небрежных допросов тех же лиц, которые уже допрашивались им самим.
Младенцу было ясно, что этот трюк контрразведка проделала для того, чтобы оттянуть время и дать возможность истинным виновникам хорошо замести следы…
Зная номер автомобиля, на котором уехали убийцы, и установив, что он принадлежал отделу путей сообщения Добровольческой армии, Павлов обратился в гараж этого учреждения с просьбой выяснить, кто из шоферов брал эту машину в ночь на 14 июня.
— Знать ничего не знаем, ведать ничего не ведаем! — таков последовал ответ от начальства гаража, впрочем, отрицавшего того факта, что машина, действительно, отсутствовала в эту ночь.
Следователь повсюду наталкивался на препоны. Раскрытие этого преступления не входило в чьи-то планы.
Когда я получил следственное производство и составлял обвинительный акт, у меня не возникало сомнения в том, что инициатива убийства исходила из «единонеделимческих» кругов, скорее всего из среды монархистов, организации которых всегда действовали в самой тесной связи с контрразведкой...
В конце сентября я и председатель Донского военного суда, генерал-лейтенант Ф. В. Петров, выехали в Ростов для разбора дела об убийстве Н. С. Рябовола…
Строго говоря, в таком серьезном процессе надлежало выступать самому прокурору суда, а не его помощнику, каким я являлся в то время. Но Дону вообще не везло по части военных прокуроров.
Сначала эту должность занимал престарелый ген. — лейт. Селецкий, сваливший всю серьезную работу на меня, так как сам он пил запоем. Потом, по изгнании его с позором, прокурорствовать начал генерал красновского производства В. И. Л-в, бездарный, трусливый, мелочный человек, зато природный казак. Это последнее обстоятельство сыграло решающую роль при его назначении. В тогдашних государственных образованиях спецы из «своих» ценились на вес золота, хотя бы они были легковеснее пуха.
Углубленный в тщательное изучение «Протоколов сионских мудрецов» и другой подобной литературы, ген. Л-в не имел времени для судебной работы. Все большие дела, как и при Селецком, по-прежнему возлагались на меня с предоставлением мне полной самостоятельности. За все время своего прокурорствования ген. Л-в ни одного разу не выступил в судебном заседании в роли обвинителя.
В Ростове, во временном военном суде, где разбирались наиболее громкие дела, обычно обвинял я, так что ростовская публика никогда и не слыхала о существовании ген. Л-ва. Заинтересованные лица, обращавшиеся ко мне со всякого рода просьбами, чрезвычайно удивлялись, когда я отсылал их к ген. Л-ву…
В Ростове кипела жизнь, но весьма своеобразная: спекулятивно-пропойно-погромная. Недаром ведь здесь гнездился центр великой и неделимой!
— Там готовится еврейский погром, — говорил про этот город И. Л. Макаренко еще в июне, на погребальном обеде в память Рябовола. — Готовят его старые, испытанные монархисты, гнездо прочное и крепкое. Многие ростовцы говорят, что офицеры бывшей гвардии даже Деникина считают левым, а Колчака — большевиком. Можете себе представить, какая там царит атмосфера.
Макаренко не ошибался. Идеи «Веча», «Земщины», «Резины» здесь усиленно насаждали «Вечернее Время» и еженедельная газета Н.П. Измайлова «На Москву».
«Тебе, Добровольческая армия! Тебе, крестоносная! Тебе, христолюбивая! Тебе, героиня, посвящаем мы наше слово и шлем тебе наш первый привет», — гласила передовая статья первого номера этой газеты.
Далее добавлялось:
«От редакции. Евреи в газете никакого участия не принимают и принимать не будут. Наша газета начала восстановление великой и неделимой без участия евреев».
Тут же следовало приветствие газете от группы офицеров 1-го Марковского полка, в числе семнадцати человек, выражавших свою радость по поводу того, что русский народ начинает сбрасывать с себя еврейское иго.
Газета с самым серьезным видом убеждала публику в том, что настоящее имя Керенского Арон, а фамилия — Кирбис, и с восторгом сообщала, что в Тунисе «уже их громят». Она перепечатывала из «Разведчика» старые антисемитические статьи покойного М.И. Драгомирова, отца Абрама Михайловича, и пускала в обращение новые, сочиненные ее сотрудниками, пословицы:
«Бери хворостину, да и гони жида в Палестину».
«Знай, — Панкрат с Федотом извели жида бойкотом».
И так далее в том же духе.
Уличная толпа с нетерпением ждала очередного номера. Одни покупали газету из любопытства, другие — чтобы упиваться назидательным чтением, как пищей для души.
Едва только на Садовой раздавались звонкие голоса газетчиков-подростков: — Газета «На Москву», газета «На Москву», — как улица сейчас же оживлялась и начинала гоготать.
Однажды я был свидетелем такой сценки: — Газета «На Москву», газета «На Москву», — выкрикивал мальчуган.
— Эй ты, — крикнул ему какой-то офицер, гулявший под ручку с барышней. — На тебе двадцать рублей, кричи, сам знаешь что.
— Спасибо, дяденька, — пропищал малыш, взяв деньги, и стремительно понесся по улице с криком:
— Газета «На Москву», русская, национальная. Бей жидов, спасай Ростов! Газета «На Москву»…
— Бей жидов! — носилось в воздухе.
Заборы, стены уборных безжалостно измазывались погромными надписями.
Чай Высоцкого,
Сахар Бродского,
Россия Троцкого, —
Бей жидов, Спасай Ростов, —
горланили хулиганы…
После процесса я остался в Ростове еще на несколько дней.
Однажды заглянул в «Палас-Отель», к своему знакомому помощнику ростовского генерал-губернатора А. Я. Беляеву. Мы пили чай.
Вдруг в дверях на минуту показалось бородатое, старческое лицо и быстро скрылось, точно кого-то испугавшись.
Попадались и другие типы.
— Нет у белых чего-то, — ораторствовал предо мною другой мой товарищ, полк. В. С. В-ий, приехавший с Украины «реабилитироваться», как и ген. Звонников, — оторванность какая-то от народа чувствуется. Добровольцы, в первую минуту, когда заняли Киев, показались мне выходцами с того света. Эта форма, — погоны, кокарды, самые слова: «ваше благородие», «ваше превосходительство», — так теперь чужды России. Думали, все это погребено навеки. Ждали обновления, но добровольцы воскрешают худшие времена царского режима.
Через месяц, однако, после «реабилитации» он от голоду поступил в Доброволию военным следователем.




Tags: Антисемитизм, Белые, Гражданская война, Казаки
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments