Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Иван Калинин о белоэмигрантах в Болгарии. Часть IV

Из книги Ивана Михайловича Калинина «В стране братушек».

Болгария все более и более превращалась в странноприимный дом. Волей-неволей ей приходилось открывать двери для незваных гостей.
На место ничтожной кучки высланных врангелевских генералов и политических деятелей монархического толка скоро приехали тысячи людей с той же идеологией.
Англичане, принявшие на свое иждивение русских эмигрантов «деникинской эвакуации», в конце концов стали тяготиться содержанием бездельников и при первом удобном случае поспешили сплавить их в Болгарию.
«Гости английского короля», так звали их в Англии, или «египтяне», так их прозвали в Болгарии, мало походили на беженцев врангелевской эвакуации, большей частью беспардонную голытьбу.
- Как вы жили в Египте?
- Хорошо жили. Английский король - дядя богатый. Жили, правда, в лагерях, в палатках, но пользовались полной свободой. Когда пожелаем, нас на автомобилях отвозили в Александрию, а оттуда тоже привозили назад пьяными.
[Читать далее]- Кто же вас возил?
- Да англичане на своих военных автомобилях. А ежели пьяный наш с шофером не поладит, бацнет ему и в морду. Потеха.
- И англичане ничего?
- Да ничего... Мы ведь гости ихнего короля, а он приказал обращаться с нами вежливо.
- А кормили в Египте как?
- Чудесно и отлично. Всего вволю. Давали бисквит, шоколад, какао, молоко и всевозможные консервы. Одевали чуть ли не каждую неделю: то костюм, то одеяло, то белье, то халаты... Конечно, все загоняли и пропивали. Да еще и жалованье давали деньгами. А кто заявит, что желает торговлей заняться, так тому англичане пособие солидное отваливали. Но никто делом не занимался, а больше деньги шли на пропой. Один только взял пособие на открытие столярной мастерской в Александрии и, действительно, вдруг открыл ее и отлично стал работать. Пришли к нему англичане и видят: русский работает! Так его пособиями задарили. Теперь богатый человек стал.
Среди «египтян» добрая половина - бывшие люди. Бывший губернатор. Бывший князь. Бывший камергер. Один ухитрился привезти в Болгарию свой автомобиль, с которым неразлучно путешествовал от Новороссийска. Для этих совершенно непонятны лишения и муки десятков тысяч серой эмигрантской массы, которая в Крыму лила кровь в то время, как они отдыхали под жарким небом пирамид. В Египте, при общем беженском благополучии, эта группа оптиматов резко выделялась от прочих своей изысканной жизнью. Не мог же король Англии принимать одинаково всех гостей, как черную, так и белую кость.
Родина покамест их не интересовала. Три года вольготной жизни, да еще в перспективе английское подаяние на целый год, убили в них всякую мысль о доме, где сейчас такое безобразие, где Россия, но не их Россия. Они не прочь ехать туда, но когда Врангель, царь или Антанта обеспечит им возвращение прямо в тишину их дворянских гнезд под пленительную сень вишневых садов.
Послушать их речи, можно подумать, что никакой революции в России не произошло, колесо русской истории остановилось на феврале 1917 года, а эти милые люди, совершив увеселительную прогулку в страну пирамид, завернули из любопытства в страну братушек.
- В моем полку...
- В моей губернии...
- Нынешний государь... Они живут мечтой.
- Спросите губернатора...
- Не могу я командовать полком, раз я генерал-лейтенант.
- По своему положению я имею право требовать прибытия суда в полном составе к себе на квартиру.
- Нет, Туркестана я не возьму... В Финляндию генерал-губернатором согласен.
Ни о каких новых веяниях, даже в той же эмиграции, эти господа не хотят слышать. Уже в Варне, в карантине, они показали себя, точно люди, свалившиеся с луны.
- Mon dieux, кого там жандармы бьют... Студента, что ли? - спрашивает изящная, выхоленная дама у «руснака» спекулянта.
- Нет, бывшего русского офицера, который пирожками торгует. Видно, не дал жандарму взятки.
- Офицер продает пирожки? Какой ужас... Как можно низко пасть! Так ему и надо, что не бережет честь мундира.
- Арестовать, схватить, под суд! - вопил генерал барон Розен, увидя одного интеллигента, продавца газет, у которого один «египтянин» купил «Вестник Земледельца», орган дудаковского «Сельскохозяйственного союза».
- Что, в чем дело, ваше высокопревосходительство? - испуганно спрашивали санитары беженского лазарета, которым заведовал барон.
- Арестовать его, большевистскую газету продает... Арестовать!
- Виноват, чего вы разорались; здесь Болгария, здесь можно продавать все газеты! - отгрызался продавец.
- Арестовать... Какая Болгария? Эту Болгарию мы создали... Вести его.
Улыбаясь, продавец доходит с санитарами до первого попавшегося жандарма, который, разумеется, отпускает «арестованного». Барон в отдалении разводит руками.
Сюда, в эту же Болгарию «Общеказачий Сельскохозяйственный союз» привозил из Константинополя все новые и новые партии русской нищеты, метавшейся в поисках куска насущного хлеба. Эти отщепенцы день слонялись на пристанях Серкеджи или Галаты, не зная, где проведут ночь, под забором у Святой Софии или среди развалин ипподрома. Они забыли думать о войне, забыли уже Врангеля; все их помыслы уходили на то, как бы не протянуть от голода ног. Кто посмышленее, поэнергичнее и побессовестнее, спекулировал нагревая своего же брата-эмигранта. Другие воровали, мошенничали, сводничали. Третьи устраивали тараканьи бега или торговали тещиными языками. Слабые окончательно и бесповоротно отравлялись зловонными испарениями мирового города, теряли даже человеческий облик, гибли или приближались к гибели и, во всяком случае, умирали морально. Константинополь почти в течение трех лет был свалочным местом балканской эмиграции; теперь эту кучу мусора разгребли во все стороны.
В раздольной, светлой, идиллической Болгарии эти отбросы, еще не совсем омертвевшие, могли ожить. Кто хотел работать, находил физический труд, обеспечивая себе по крайности куском хлеба. Кому осточертела жизнь в человеческой куче, мог уйти в села, в девственные дебри и трудиться бок-о-бок с простыми, честными селянами, не волнуя себя видом богатства, довольства и роскоши, которые уживаются в Константинополе рядом с вопиющей нищетой.
На южных склонах Восточного Балкана, поросших мощным лиственным лесом, еще во время мировой войны, с легкой руки немцев, наводнивших тогда Болгарию, началась усиленная эксплуатация лесных богатств. Война кончилась. Маленькая страна, невольно втянутая в мировую бойню, дорого поплатилась за политику своего царя Фердинанда. Хищники-победители задались целью высосать из Болгарии все ее соки, под видом возмещения их военных расходов (репараций).
И лесные работы в Балканах закипели для обогащения французских и английских капиталистов…
На лесных работах и на постройке «железницы» - узкоколейки находит себе пропитание не одна тысяча и «дудаковских» казаков, и бывших врангелевцев, и всех, кто любит честный труд. Тяжелы условия их работы, и нет покоя от тоски по родине.
Утро... Тихо, почти бесшумно, поднимаются «руснаки» со своих лесных логовищ. Кроватью им служит ряд постланных на земле бревен, постелью - листья буков и дубов, и подушкой - рабочая одежда. У некоторых, более заботливых хозяев эти логовища прикрыты навесом из обрубленных ветвей, большинство же пользуются природным пологом - голубым небом. Как тени, начинают мелькать между деревьями люди, но голосов почти не слышно. И особенно не слышно ужасающей русской ругани, от которой уши вянут. Не верится, что на крошечном участке копошится несколько сот человек, - до того тихо. Работа перевоспитала даже самых буйных, горластых врангелевцев, облагородила их…
- Думают ли у нас в России, что мы дуже больше не армия, что мы разбрелись и работаем, что мы за свою дурость отбываем каторжный труд.
- До нас там теперь! Подумаешь, какой ты кум королю выискался, чтоб еще о тебе думать. Народ нас и из головы выкинул наверно...
- А если помнят, так не добром. Думают, как бы чорт их не принес еще раз разорять русскую землю.
- Врангеля бы сюда, да с атаманом Богаевским в пристяжную: пусть попробовали бы, сколь рыхла балканская землица.
Тема для разговоров одна и та же на отдыхе и во время работы: мечты о доме и злые, недобрые слова по адресу своих бывших белых вождей.

Мысль о родине давно уже бродила буквально у всех, кто порвал связь с армией и не исповедовал монархического символа веры…
Движение в низах к примирению с Советской властью не ускользнуло от шпионов Врангеля. В Карловичах Стремских, где было «седалище Главнокомандующего Русской армией», учли опасность, угрожающую «национальной России», и решили ее встретить лицом к лицу. Идейному порыву там предполагали противопоставить наемный труд агитаторов. Требовались средства. Они нашлись.
В руках Врангеля, помимо черноморского флота, находилась петроградская ссудо-сберегательная касса. Лучшие суда к этому времени уже были загнаны, а вырученные деньги пошли на содержание персоны Главкома и его друзей, бесчисленных шпионов, на подкармливание политических деятелей типа Маркова II и социалистов типа Бурцева и Алексинского, на свою белогвардейскую прессу и даже на орлов. Голодающая Россия нуждалась в каждом катере для подвоза хлеба из-за границы, а эта публика с легким сердцем проедала черноморский флот.
Настала очередь за ссудо-сберегательной казной, которую в 1917 году, во время наступления немцев, вывезли на Кубань в г. Ейск. Здесь она попала в руки белогвардейцев. Во время гражданской войны сюда складывали добро, награбленное со всей России. Сюда отправляли драгоценности, отобранные у пленных красноармейцев и преступного мира; сюда складывали добро из музеев, - словом все, что не расходилось по рукам. При эвакуации ее вывезли в Каттаро, порт в Югославии. Теперь барон решил ее загнать и искал покупателя, как раз в то самое время, когда вся контрреволюционная пресса подняла невероятный вопль по поводу изъятия Советской властью церковных ценностей. Нашлись американские спекулянты, которые были не прочь погреть руки у русского добра. Чтобы избежать скандала, неминуемого ввиду того, что среди «товара» имелись уникумы, редчайшие предметы исторического значения и художественные произведения, американцы изъявили желание купить только лом серебра. Хитроумного барона это не остановило.
Верные люди, чуть не целая сотня офицеров, начали превращать в негодность редчайшие предметы, серебряные модели памятников, траурные венки с гробниц, призовые спортивные чаши и братины, предметы церковной утвари, ризы с икон и т.д. Во время «работы» не обошлось без воровства. Офицер Богачев похитил бриллианты, извлеченные из лома, и сербский суд закатал его на полтора года в тюрьму. Наконец, в Каттаро прибыл пароход и увез в Америку плоды вандальской работы в размере 700 ящиков, по 15 пудов в каждом.
Русские круги в Сербии поговаривали, что Пашичу и министрам кое-что перепало от этой операции. Сербская печать возмущалась поступком барона. Этот грабеж среди бела дня обсуждался на все лады. Портрет героя сенсационного происшествия долго не сходил со страниц газет, обсуждавших эту серебряную панаму.
Так или иначе Врангель ликовал. Деньги были добыты, и в большом количестве.
Казачьи атаманы тоже готовились. Вдовенко, вождь весьма малочисленных терцев, и его «правительство» умудрились спекульнуть нефтеносными землями близ г. Грозного. Нашелся какой-то чудак, который пошел на уру и дал в виде задатка четыре миллиона франков. Кубанское правительство было беднее церковной мыши и довольствовалось теми крохами, которые перепадали от Врангеля. Зато донской атаман ген. Богаевский не стеснялся в средствах.
Из числа случайных людей, всплывших на поверхность в эпоху гражданской войны, прогремевших, как пустая бочка, и в конце концов скрывшихся не по доброй воле с российского горизонта, наиболее бесцветными и наиболее бездарными в белом стане принято считать Африкана Богаевского.
Войсковой наш атаман –
Он в политике профан,
пели про него казаки еще во дни его величия и славы.
- Божья коровка! - именовали его видные фигуры.
Политика этого неудачника была несложна и заключалась в нескольких словах:
- Как прикажете, ваше превосходительство.
Стоит во главе южно-русской контрреволюции Деникин - поклон Антону Ивановичу. Забирает власть Врангель - реверанс перед Петром Николаевичем.
Покорный, робкий, угодливый Африкан Богаевский никому не мешал, никому не противоречил, жил и жить давал другим. Фронта он не любил и больше занимался мирными делами - посещал военные училища, давал обеды, производил кого нужно и кого не нужно в генералы за пирушками. В войске Донском образовался особый сорт «африканских» генералов, получивших это звание во время кутежей с атаманом. Когда на фронте грохотали пушки и лилась с обеих сторон русская кровь, в атаманском дворце в Новочеркасске гремела музыка, лилось вино, разносились крики ура.
- Войсковой ресторан №1, - звали казаки атаманский дворец.
Но блаженные времена миновали...
Атаман в три счета оказался сначала в Крыму, затем за границей. В Крыму он выдал головою Врангелю командующего Донской армией ген. Сидорина и начальника штаба ген. Кельчевского, которого врангелевский суд осудил на каторгу за попытку соглашательства с большевиками.
За границей атаман в первую голову постарался отделаться от Войскового Круга, который протягивал руку к донскому серебру. Круг тоже был обвинен в большевизме, и французы сослали его из Константинополя, былого центра мира, в захолустный болгарский городишко Мессемврию, известную разве тем, что она была родиной вымышленного Сенкевичем Хилона Хилонида. Избавившись от опасного конкурента, Богаевский начал бесконтрольно распоряжаться ценностями войска Донского…
Хорошо жилось атаману в Болгарии. Жалованье этого «старосты казаков-земледельцев» превосходило раза в два жалованье Стамболийского; министрам Болгарии не снились такие оклады, какие получали «министры» Богаевского. Все блага жизни, до особняка включительно, находились в распоряжении атамана, и даже для возвеличения его подвигов существовала на его средства газета «Казачьи Думы».
Но так как пятна - удел даже солнца, то не обошлась без них и вольготная жизнь Африкана Богаевского. Его беспокоило настроение казаков. Эта дерзкая «козуня» становилась все нахальнее, требуя поделиться донским добром. Атаману это было несподручно. Он мог всех казаков произвести хоть в генералы, это ничего не стоило, но не мог допустить прикосновения их к денежному мешку.
- Придешь в атаманскую канцелярию за способием, - рассказывали казаки, - маячишь-маячишь, наконец кого-нибудь поймаешь, заявишь просьбу. «А ты почему, мерзавец, ушел из полка? Небось в Россию думаешь ехать? Таким не помогаем». Ответ ясен. Поворот от ворот. Приходит другой гундоровец или платовец... Этот уже честь-честью, в погонах и шапка набекрень. «Так и так, нельзя ли маленькое способие, ботинки изодрались». - «Ты в полку числишься?» - «В славном Гундоровском, желаю умереть за веру, царя и отечество». - «Так чего ж ты, станичник, лезешь: в полку вам паек дают и о вас заботятся, там и проси ботинки. А мы помогаем только беженцам»…
Зловещие признаки надвигавшейся бури атаман заметил своевременно. Его агенты, станичные атаманы, сообщали ему о казачьих настроениях. Атаману тоже понадобились средства для борьбы. В его распоряжении находилась «мамонтовская добыча», драгоценности, награбленные Мамонтовым в знаменитом рейде и принесенные в дар войсковому правительству еще в 1919 году. Теперь это серебро, еще не проеденное, ликвидировали.
С помощью денег, вырученных от этой торговой операции, атаман, как и Врангель, думал затушить пламя безудержного порыва его бывших подданных на родину.

Дождь резолюций сыпался отовсюду в центр «Земледельческого Союза», и отовсюду сообщали, что казаки считают свое дальнейшее пребывание на чужбине преступлением. Оживилась и деятельность Совнарода (Союза возвращения на родину), который с течением времени превратился в технический аппарат по переброске репатриантов в Россию. Один Союз идейно подготовлял низы для России, другой начал готовить материальные средства для организации переезда.
- «Мы открыто признаем Советское Правительство единственной законной российской властью, признанной народом и им поддерживаемой. Мы все проникнуты горячим желанием скорее слиться с Российской Рабоче-Крестьянской Красной Армией, ей одной отдать свои силы и способности!» - гласило воззвание большой группы офицерства, с несколькими генералами во главе.
В эмиграции в царстве Врангеля и под сенью Рейхенгалля это была уже целая революция. Россия №2, гордившаяся тем, что «народ» идет за нею против узурпаторов-большевиков, получила страшный удар. Однако она решила дать бой за удержание этого народа.
В Болгарии, среди эмиграции, расколовшейся на два фронта, началась борьба.
Мириады врангелевских и атаманских агентов всей массой повели атаку на деятелей советского фронта. Там, где не решались противостоять словом, действовали хулиганскими приемами: срывали афишки с объявлениями о времени казачьих собраний, подсылали пьяных негодяев в заседания отделов «Земледельческого Союза» устраивать скандалы, дискредитировали руководителей обоих Союзов…
Всякого, кто открыто заявлял о своем переходе на советскую сторону, мигом развенчивали и забрасывали грязью. Профессор Э.Д. Гримм тотчас же обратился в земгусара от науки. Известный конник ген. Секретев - в обозного казака. Даже знаменитый путешественник Ф. Нансен, столь много сделавший для России, - в Карпантье от географии. Сразу блекли таланты, забывались подвиги, взводились поклепы самого мещанского свойства. Будучи не в силах бороться идейно, белогвардейщина отводила душу в том, что клеймила со сладострастьем всякого, кто имел мужество открыто раскаяться в своих заблуждениях пред Советской Россией.
На Россию лгали теперь неслыханно, чудовищно...
- «Куда вас ведут? Опомнитесь! В Саратовской губернии голодающие поели все леса!» - писало «Новое Время».
- Может быть, и всю Волгу выпили? - иронизировали низы. Каждый номер этой газеты сообщал о восстаниях в России, об успехах Антонова, солдата Петрова, украинских атаманов Золотого Зуба и Батьки Правды, о грандиозных еврейских погромах, о растущей жажде крестьянства поскорее уплатить деньги за землю помещику и получить бумагу с гербом.
- Ну-ка, где сегодня Суворины-сыновья устроили восстание? Э, да они уже и Пензу взяли! - шутили даже сами монархисты, раскрывая номер этой газеты.
В России, оказывается, появились змеи, которые нападали на деревни и даже съедали живьем вооруженных красноармейцев. У женщин прекращались их особые физиологические отправления. В одной из московских школ, благодаря совместному обучению, две девочки забеременели, и Луначарский лично явился на урок и поздравил их «первыми матерями свободной русской школы».
Воскресшее в Белграде «Русское Дело» упражнялось в том же духе. Номера обеих этих газет вагонами привозились в Болгарию и разбрасывались во всех углах. Вместе с софийскими «Русью» и «Казачьими Думами» они преподносили русским беженцам такой букет лжи, клеветы и провокации, что только самый недобросовестный человек не отворачивал носа от этого навоза.
Больше всего боялись сношений беженцев с домом, зная, что письма с родины - самый лучший агитатор за возвращение. В полках - там просто устроили цензуру и все благоприятные для Сов. России письма уничтожали. Кто жил на воле, тот переписывался свободно. Многих казаков звали домой и даже требовали приезжать, чтобы хозяйство не разрушилось в конец.
- Эти письма пишут под дулом комиссарских револьверов! - объясняли белогвардейские газеты и агенты.
- «Один юнкер Атаманского училища получил из дому письмо самого невинного содержания. Под маркой оказалась приписка: «три брата расстреляны в день получения письма», - сообщало «Русское Дело».
- Из России в Варну привезли партию вина. На этикетках была надпись: «Ни в коем случае не приезжайте, всех расстреливают!» - вторило «Новое Время».
В «Казачьих Думах» на расстрелах набил руку генштабист Сысой Бородин, «лемносский генерал», в 1919 году стоявший на платформе эсеров, в 1920 г. - на советской, в 1921 г., после производства Врангелем в генералы, - на монархической. Узнав фамилии уехавших в Россию, он постепенно выводил их в расход на страницах «Собачьих Дум», - как величали эту газету казаки. Случалось, что ему давали ошибочные сведения, и он уничтожал тех, которые преспокойно жили в Болгарии. Бывало и так, что он получал письма от «расстрелянных» из России.
- «В России уничтожают решительно всех, кто переписывается с эмигрантами!» - Таково было общее заключение белогвардейской прессы. Бели не хотите губить родных, бросьте писать им письма.
- Бедные мы люди! На чужой земле нам не позволяют даже вспоминать свой Сион! - иронизировали казаки. Право, в плену врангелевском хуже, чем в вавилонском.
Особые агенты - их прозвали «пугачами» - ходили по базарам, казачьим казармам, общежитиям, везде, где есть трудящийся русский люд, и, выдавая себя за очевидцев, только что прибывших из России, рассказывали три короба всякого вздору. Иногда они являлись и на публичные собрания.
- В Катеринославской губернии, - ораторствовал один такой пугач в собрании в Варне, - умерло 10 миллионов народу с голоду, а в Херсонской - дак целых 15.
Дали бы ему лишних 20 лев, так он всю Россию уморил бы вместе с Лениным! - послышалась реплика.
Когда такой «пугач» видел, что его скоро изобличат, предусмотрительно перекочевывал на другое место.
В Варне, еще со времен прибытия галлиполийцев, долгое время подвизалась «старушка». Седая, благообразная, кажется воплощенная правда и святость.
- Корниловцы ведь это, не так ли? - спрашивала она орлов.
- Корниловцы, сударыня, а что?
- Не могу ли узнать, поручик Гусев с вами?
Старушку ведут к полковому адъютанту.
- Такого в списках полка нет.
- Странно! - изумляется старушка. - А мне в Чека сказали, что он в Корниловском полку.
- Виноват, сударыня, вы сказали в Чеке? В какой Чеке? - Подле старушки уже толпа.
- В севастопольской, в самой настоящей. Прочитала я раз список, публикуют они о расстрелянных, вижу поручик Гусев. Разорвалось мое сердце на части. Не мой ли, думаю, Васенька? Пошла в Чеку. «Нет, говорят, это не твой; твой Васенька, - тут посмотрели они в книгу такую большущую, - еще сидит в Галлиполи, в Корниловском полку. Ничего, говорят, доберемся до него, пусть сюда явится». И все-то они знают, окаянные. Продала, что могла; думаю, поеду в это Галлиполи, предупрежу моего Васеньку, чтобы никак не ездил. Выбралась из этой Совдепии, добралась до Варны... тут узнала, что вы сами сюда едете.
Старушку утешают, расспрашивают. «Достоверная» информация о России так и льется потоками из старческих уст. Теперь таких старушек и стариков развелась целая армия. Только теперь их дела обстояли хуже.
- Доброго здоровья, станичники.
- Зравствуй, дидок.
- Где, ребетенки, работаете?
- На Пернике... Вот приехали в столицу, наведаться у Дудака насчет возвращения. Когда это союз двинется всем миром... Ждать надоело.
- Вот и я на старости лет по тому же делу... Из Казанлыка... Домой тянет... своя степь, своя хата, своя худоба... И хочу, и не хочу. Опасное это дело, братцы, как подумаешь.
- А что, отец?
- Да как же? Вот не дольше как две недели приехала молодица, младшего сынка женка, ужасы рассказывает.
«Пугач» дает волю своей фантазии.
- Все это, отец, мы слышали, только не от твоей невестки, а от Сысоя Бородина в «Казачьих Думах».
Надоели нам басни. Никакому чорту теперь не верим.
- Эй, братцы, - тяжело вздыхает сердобольный старик, - видно, жизнь вам надоела?
- Слушай, старина! Заткни грязной онучей свою поганую глотку, да больше не бреши.
У «пугачей» каждую неделю кто-нибудь приезжает, дочери или невестки, или сами они «только что на прошлой неделе» приехали.
Тех же, кто действительно приезжал из России, обрабатывали с помощью золота.
В сентябре один из перникских рабочих, быв. войсковой старшина Лазарев, получил уведомление от своей супруги из России о том, что она выхлопотала разрешение и выезжает в Болгарию. «Донское правительство», узнав об этом, не только обласкало счастливого мужа, но и снабдило некоторой долей денежных знаков для достойной встречи супруги и для обзаведения необходимым для семейной жизни инвентарем. По странной случайности судьбы, г-жа Лазарева прибыла в Перник и явилась в казачий барак в отсутствие мужа. Казаки, конечно, немедленно обступили ее и начали расспрашивать про домашнее житье-бытье. Ничего не подозревая дурного в сообщении правды, Лазарева с чисто женской искренностью и непосредственностью поделилась своими наблюдениями, сообщила о благополучном проживании дома возвратившихся казаков, об отсутствии репрессий в отношении их и т.д. Агенты Богаевского, проведав о таком неожиданном обороте дела, поспешили отправить неудобную свидетельницу в Софию, в «донское правительство», для надлежащей обработки сырого материала…




Tags: Белые
Subscribe

  • Николай Егорычев об Афганистане

    Из книги Николая Григорьевича Егорычева "Солдат. Политик. Дипломат. Воспоминания об очень разном" . На глаза попадается листок с…

  • Бушин о Сахарове

    Из книги Владимира Сергеевича Бушина "Во дни торжеств. Острые вопросы в юбилей Победы". ...запомнилось выступление трехкратного депутата…

  • СССР в Афганистане

    Из книги "СССР. 100 вопросов и ответов" . «Картер называет советские действия в Афганистане интервенцией. Многие в мире с ним…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments