Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Маргулиес о белых. Часть I

Из книги белогвардейского деятеля Мануила Сергеевича Маргулиеса "Год интервенции".

…пароход… довез нас до Киева.
Первое впечатление от жизни кипучей, сытой, полной мыслей о наживе, комбинациях и развле­чениях после вынужденно-монастырского режима Совдепии — было отвратительное; тут чувствовался пир во время чумы; а там напряженная борьба за свободу, за существование, натягивавшая нервы, как струны, делавшая многозначительным каждый момент насторожившейся жизни; большие вопросы, чреватые глубокими разрывами в социальных слоях государства, трактовавшиеся в повседневной прессе, подымали содержание жизни в Совдепии, несмотря на связанные с нею ужасы; и теперь в Киеве казалось, что океанский пароход после бурного плава­ния подошел к набережной модного курорта и — многие сознавались мне в том же, хотелось бежать обратно…
В Киев понемногу стали стекаться видные поли­тические и общественные деятели со всей России…
На заседаниях бюро я впервые познакомился с А. В. Кривошеиным. За ним прошлая его работа упрочила репутацию умного государственного ра­ботника, умевшего сочетать гибкость придворного с некоторым либерализмом... Осно­вою его характера, выработанной, очевидно, усло­виями работы при старом строе, были вечные раз­говоры a parte: в Яссах, где все, кроме него, со­бирались к завтраку и обеду в ресторане, он при­глашал то того, то другого для обеда и приватной беседы с ним на квартире нашего посла, где он остановился; в Одессе — частные беседы на квар­тире члена Государственной Думы гр. И. Ж. Кап­ниста, где он жил; в Ялте,— то же в имении члена Государственного Совета Ф. А. Иванова в Чеире, — всегда отдельные группировки, всегда какая-то ра­бота за кулисами и против общего течения. Тут, очевидно, кроме придворных навыков, играло роль полное отсутствие привычки к коллегиальной ра­боте. Барон Меллер-Закомельский, знавший А. В. хорошо по Государственному Совету, говорил не раз: «Кривошеина считают умным, по-моему, в нем больше хитрости и сноровки». Любопытна популяр­ная в Одессе версия о происхождении А. В. Кривошеина — его считали сыном еврея кантониста (Крумгальца, в переводе с немецкого на русский — Кривошеин)…
[Читать далее]А. В. сошел в могилу в самый неблагоприятный для него момент — после провала последней «интервенционной» попытки, возглавлявшейся генералом Врангелем, — провала, за который, по общему мне­нию, ответственность в значительной мере падает на Александра Васильевича.
Второю выдающеюся фигурою в нашем Совете был барон Вл. Вл. Меллер-Закомельский. Трудно передать обаяние этого хилого, малоподвижного, лениво мыслившего и еще более лениво работавшего человека... Трудно себе представить степень физической обло­мовщины, охватившей Владимира Владимировича в это время. Помню, как в те дни, когда мы с ним жили в одном номере Лондонской гостиницы в Одессе, он, проснувшись, утром целый час сидел на постели в ночной сорочке, накинув на плечи ов­чинный тулуп (у нас редко было более 6 градусов тепла), и курил папироску за папироской, не на­ходя в себе достаточно сил, чтобы начать одеваться. У него были большие знания по некоторым отраслям сельского хозяйства, особенно рыболовства, и иной раз, оживившись за бутылкой вина, он говорил много и интересно об этих предметах... Слышав не раз выступления В. И. Гурко… я выразил барону некоторые опа­сения. «Не бойтесь, — сказал Владимир Владимиро­вич, — Гурко с места в карьер сжигает столько угля, что через несколько минут теряет и пыл, и руководящую нить…»
Во внешней политике — левые ориентиро­вались на Антанту, а правые — правее кадетов — на немцев. В правом центре произошел раскол. Из него вышли кадеты, решившие ориентироваться тоже на Антанту. Ушедшие образовали «Националь­ный Центр», впоследствии игравший очень боль­шую роль в деятельности Деникина и Юденича.

Жизнь Киева при Гетмане внешне почти не от­личалась от прежней, если не считать присутствия немцев, в общем мало заметных. Гетмана я ни­когда на улице не видел, доступ к его дворцу был крайне затруднителен — надо было получить осо­бое разрешение от немецкого командования для прохода через ближайшие улицы — не знаю по­чему. Популярности ни у него, ни у его министров не было никакой. Как-то на спектакле «Летучей Мыши» неунывающий, талантливый Н. Ф. Балиев, по своему обыкновению, называя находившихся в зрительном зале персонажей, предложил приветство­вать аплодисментами сидевшего в ложе гетман­ского министра внутренних дел П. А. Кистяковского; в зале раздался дружный свист. Правда, это объяснялось также и возмущением всех против Кистяковского (Московского присяжного поверенного) за объявленное им гонение на русский язык (расска­зывали, что в его ведомстве на стенах висели пла­каты, запрещавшие русскую речь).
На Крещатике можно было видеть портреты Гет­мана, снятого рядом с его покровителем Вильгельмом II. Нужно сознаться, что это мало кого шокиро­вало — в хаосе чувств, перекатывавшихся с начала 1917 года чрез души обывателей, немного осталось места для точного разграничения добра от зла.

В первых числах ноября... мы увидели… полковника ген. штаба Ильина, который передал нам приглашение образовавшегося в Яссах К-та для созыва в Яссах конференции с послами союзников по вопросу о помощи России для борьбы с больше­виками…
Выехали мы из Киева, кажется, 14 ноября…
Милюков играет в шахматы с известным шах­матистом Малютиным, приглашенным М. М. Федоровым в качестве секретаря; Милюков проигрывает бесславно две партии... Следующие две партии вос­станавливают честь лидера кадетов: одна вничью, другая выиграна Милюковым... Успокоенный Павел Николаевич принимается за изуче­ние румынской грамматики и зубрежку наиболее употребительных румынских слов. Ходим и посма­триваем с завистью — будет говорить по-румын­ски! Но в первый же день, когда в Яссах все собрались в ресторане, Павел Николаевич тор­жественно проваливается — он не знает, как наз­вать «хлеб»…
Вопрос о том, что надо просить у союзников вооруженной помощи, не возбуждает ни в ком сомнения. Споры начинаются по вопросу, под чьим командованием будут союзные вооруженные силы. М. М. Федоров не допускает и мысли, чтобы командование было не в русских руках... Решаем обойти вопрос мол­чанием, чтобы не быть смешными в глазах союзни­ков требованием подчинения интервенционных войск русскому командованию. Вторым ставится во­прос о диктатуре и одновременно, кому быть воен­ным диктатором... Милюков и Федоров дают характеристику Де­никина: честный воин, глубокий патриот, демократ по привычкам, всеми уважаем; правда, несколько мягок и уступчив, поддается влияниям, но, признав что-либо нужным, идет к осуществлению, не останавливаясь. Н. В. Савич считает генерала Краснова более подходящим: Краснов — прекрасный органи­затор, живой талантливый человек, с более широ­ким кругозором, чем Деникин; за Краснова целая Донская армия, а за Деникиным лишь незначитель­ная горсть добровольцев. Но обоим надо предпочесть вел. кн. Николая Николаевича… «Да Вы не опасайтесь его, он, ведь, теперь не тот гроз­ный вел. кн., пред которым трепетали генералы; он ослабел, воли к власти нет». Тогда я перехожу в атаку. …я еще понимаю, если бы нам говорили, что есть среди наших генералов… Чингиз-Хан, который пройдет огнем и мечом по стране; я бы, может быть, сказал — пойдем и поклонимся ему…
Ложась спать, дразню Павла Николаевича неиз­бежностью переустройства России по федератив­ному типу; иначе, ведь, не соберешь рассыпавшейся храмины; вот и Украину придется сделать штатом. Павел Николаевич сердится: вся эта Украина сплош­ная выдумка кучки интеллигентов; никакого националистического движения на Украине нет и мы, принимая всерьез их болтовню и допуская ее обсуждение, сами укрепляем и даже создаем не имею­щее под собой никакой почвы движение. Нет и языка малороссийского; галичане говорят не на языке, а на каком-то жаргоне, и жаргонный характер этого квази-языка будет расти, так как придется заимство­вать из русского языка огромное количество науч­ных, технических и юридических терминов…
Первая встреча с союзническими послами — на квартире у английского посла... Вопрос о необходимости интервенции решается быстро… на вопросе о диктатуре — заминка. Два дня происходят прения по этому вопросу. Фундаминский, со свойственной ему мягкостью, произносит примирительную политическую речь, поражающую и трогающую присутствующих, представлявших себе иначе «грозного» с.-р., б. члена Центрального Комитета партии. Посол говорит барону: «какой милый человек этот Фундаминский, как жалко, что он — еврей», а Н. В. Савич, готовый истребить всех с.-р., оставляет в живых только одного Фундаминского. Левые хотят Директории, не хотят обсуждать вопроса о диктатуре Деникина... А дальше не знаем, как быть — общего решения о диктатуре нет, подавать две отдельных записки (буржуазную и социалистическую) — значит продемонстрировать лишний раз отсутствие у русских единения даже и тогда, когда речь идет о спасении погибающей родины и когда приехали звать варягов на помощь. Выручает английский генерал Баллард, говорящий по-русски и внимательно следящий за прениями; со­ветует: выбросьте из меморандума все, что вас разъединяет, и говорите только о необходимости во­оруженной помощи. Рады предложению, как пошехонцы, запутавшиеся меж трех сосен, хватаемся за него и поручаем П. Н. Милюкову и А. А. Титову написать проект меморандума. Проект переводится Милюковым на французский язык; после жестокой критики его В. И. Гурко: «канцелярское отношение, без красок и темперамента, сухо, скучно». — «Ну, напишите Вы сами более красочно», говорит спо­койно работавший накануне до двух часов ночи Милюков; проект принимаем, и я с Гурко наводим «французский шик» на язык Милюкова.
Ежедневные заседания прерываются рядом эпи­зодов.
Первый по очереди — вопрос о приглашении к королю. Сперва решенный королем в положитель­ном смысле — он на третий день упраздняется: за это время бывший премьер-министр Братпано по­бывал у Милюкова, пригласил его к себе на завтрак и нащупал почву относительно Бессарабии. Почва оказалась более чем зыбкая, и румыны сразу по­теряли всякий интерес к нам; пресса повернулась к нам спиной: что-де за никчемная публика при­ехала. Король видеть нас не пожелал. Но мы-то его со всею королевскою семьею увидели на молебне в Соборе по случаю дарования союзникам победы... Не обошлось и без курьеза: служивший митрополит, поминая союзников, боров­шихся против немцев, не назвал России. Поклев­ский-Козелл выразил удивление по поводу этого пред бывшим в соборе Братпано: «Это по рассеян­ности», сказал Братпано, «ведь, он и японцев тоже забыл» (а перекличку наций митрополит делал по шпаргалке).
Второй эпизод — внутреннего характера. На тре­тий, кажется, день приходим на заседание. Посол сообщает, что утром из Киева приехали: В. И. Гурко, Н. Н. Шебеко (бывший посол наш в Австро-Венгрии), Н. Ф. фон-Дитмар, В. П. Рябушинский… и В. Я. Демченко (член Государственной Думы, бывший Киевский Городской Голова, круп­ный делец): требуют допущения их к участию в конференции. Относительно В. И. Гурко нет за­труднений — он член С. Г. О. Р., выбранный в Киеве после нашего отъезда в Бюро Совета и посланный Советом в Яссы. Вопрос о других сложнее, так как Шебеко не состоит вовсе членом С. Г. О. Р. и по­слало его совещание членов Государственной Думы и Государственного Совета (причем сам он не член этого совещания, так как не был никогда ни в Думе, ни в Государственном Совете и совещание это не было уполномочено посылать отдельных де­легатов). Решаем допустить Гурко с правом ре­шающего голоса, остальных — с совещательным. Правда, решение это настойчивостью прибывших было сведено на нет, и пришлось в лишний раз убе­диться, что анархия выдумана в России не больше­виками…
Дем­ченко… идет на все: готов отдать румынам что угодно за помощь Киеву…
Поручают мне и Энно выработать… обраще­ние послов к населению с предложением воздер­жаться от содействия «большевистским агентам — Виниченко и Петлюре»…
В. В. Руднев, вышедший из со­става делегации (по пути в Яссы) по «домашним» мотивам, все же посетил союзнических послов после нашего к ним визита и представил им записку с изложением «демократической» точки зрения на происходящее в России и интервенцию; составление и подача этой записки были известны его коллегам; узнавший об этом М. Федоров сказал Титову, что поведение Руднева ни с какой точки зрения недо­пустимо и меньше всего с «демократической». Ти­тов счел нужным сообщить об этом Рудневу, кото­рый и потребовал от Федорова объяснений. Сконфу­женный Фундаминский сидел при этом молча, а Ти­тов кипятился и петушком наскакивал на Федорова.
Перед отъездом из Ясс было решено послать деле­гацию от Ясской конференции в Париж и Лондон для поддержания в столицах просьбы нашей о вооруженной интервенции. Вопрос о выборе лиц имел, конечно, большое значение и требовал серьез­ного обсуждения. Для меня, проведшего много лет во Франции и в Европе вообще было совершенно ясно, что нашей делегации нужно было придать возможно более прогрессивно-демократический харак­тер, дабы отнять у рабочей оппозиции на западе главный ее аргумент: об интервенции хлопочут де реакционеры.

Положение Одессы к тому времени — 25/26 ноября 1918 года было своеобразным. Пережив в начале 1917 года шестинедельную вспышку большевизма, крайне напугавшего подавляющую часть населения, но разбудившего аппетиты низов, Одесса (большой портовый город, изобилующий босяками) попала под управление немцев, спокойное и малочув­ствительное для населения. Юридически она «зна­чилась» за Гетманом... От­ношение к Гетманской власти было скептическое, так как Одесса, вопреки заявлениям Украинцев, никогда ни в какой мере Украинской себя не при­знавала. Тяга к Украине никогда, ни в то время, ни впоследствии не чувствовалась, и поэтому Одесса склонна была принять Директорию лишь в том же виде, как и Гетмана: — грабить не будут, погромов не будет, значит, как временная власть годится...
Наряду с призрачной властью Гетмана… значи­лась там же еще более призрачная «претензия» на власть со стороны добровольцев. Пока Гетман «осу­ществлял» свои права на Одессу — добровольцы были только более или менее (скорей менее, чем более) терпимы на территории Одессы… Репутация офицеров, ждавших в Одессе отправки на Восток, была очень нелестная: лучшие элементы давно ушли к Деникину; остав­шихся население города, склонное, как и всякое южное население, к легким насмешливым обобще­ниям, прозвало «ресторанными» офицерами, так как они, по утверждению одесситов, предпочитали спо­койные и прибыльные должности официантов в ре­сторанах и кафе военной службе, связанной с лич­ным риском.

Вся борьба с большевиками ведется в Сибири под знаком союзнической ориентации. Представители союзников — генеральные консулы в Иркутске: североамериканский Гаррис и французский Буржуа; есть еще французский консул — какой-то учитель танцев и гимнастики. Почет им со стороны чехословаков беспредельный; заносчивость их такая же. Все они, — и танцор тоже, — были на Государствен­ном Совещании в Уфе и заявляли, что Уфимская Директория будет поддержана союзниками…
Директория из сил выбивалась, чтобы добиться признания со стороны союзников…
Представитель Деникина распубликовал в Крыму о призыве, по приказанию Деникина; а Крымское Правительство в свою очередь, расклеило объявле­ние, что призыв Деникина имеет лишь моральное, а не обязательное значение. Никто, разумеется, не явился…
О дальнейших планах Деникина трудно говорить теперь; ясно одно: надо сохранить Кавказ, как базу, тем более что казаки не собираются выходить за пределы своей территории и в России придется продвигаться путем набора…
П. Н. Милюков передает со слов английского ге­нерала Балларда, что союзники решили распределить между собою сферу влияния на юге: Кавказ и Закав­казье остается за англичанами, Крым и Юго-Запад за французами…
Когда на прошлой неделе союзная эскадра подходила к Севастополю, то к флагманскому ко­раблю подъехал катер с членами Севастопольской Городской Управы и гласными городской Думы с русским трехцветным флагом на корме, но перевер­нутым так, что красная полоса очутилась наверху. Адмирал не разрешил спустить трапа, пока флаг не был восстановлен в первоначальном виде.
Эскадра эта, согласно обещанию, данному нам союзниками в Яссах, подняла, подойдя к Севастополю, Андреевский флаг, но увидя лишь суда Тихменевского отряда, считавшегося большевистским, спустила Андреевский флаг и подняла английский…
…добровольческие офицеры заранее отказываются драться с петлюровцами… Вызывающее поведение этих офи­церов возбуждает против них население; все уве­рены, что эти офицеры и немногие солдаты, что с ними, пустое место... О Добровольческой Армии в населении самое смутное представление; ее представители в Одессе ничего не делают для ее популяризации или просто для осведомления о ней. С другой стороны, из беседы с офицерами Добрармии выясняется, на­сколько тяжело их положение; жалованье полу­чают они грошовое — не хватает на личное про­кормление, а у многих жена и дети. Твердой вла­сти на месте нет; сохранить дисциплину крайне трудно; добиться чего-нибудь у местного инертного начальства — тоже сидящего без денег — совер­шенно невозможно…
Я указываю на необходимость прислать сюда и вообще повсюду, где ожидается десант союзников, представителей Добрармии в высоком чине или во всяком случае, с известным боевым именем, чтобы импонировать союзникам, иначе не миновать круп­ных неприятностей…
…генерал Зеонтович стоит во главе офицерского клуба в Одессе; клуб этот игор­ный, со скверною репутациею…
Петлюровцы продвигаются вперед. Восстания кре­стьян, по мере продвижения петлюровцев — вспы­хивают повсеместно. Кольцо восстаний стягивается вокруг Одессы.
Пришли польские отряды; заявили, что подчи­няются только французам; Добрармии знать не хо­тят…
Мустафин арестовывал и рабочих для прекращения митинго-забастовочного движения; жены этих рабочих жаловались на, плохое обращение с их мужьями в полицейских участках, кото­рые никогда в Одессе особым доверием населения не пользовались. Факты появления на свободе заведо­мых налетчиков-грабителей вскоре после их аре­ста — всем известны; известна и такса за их осво­бождение — от трех до пяти тысяч…
…было условлено, что по мере продвижения немцев и от­ступления петлюровцев добровольцы будут зани­мать железнодорожные станции. Добровольцы зая­вили, что они решили соблюдать нейтралитет в борьбе с петлюровцами и категорически отказались занимать очищаемые немцами станции. Устроили частное совещание с немцами…
С Гетманом Скоропадским нужно расстаться, он слаб — за ним никого и ничего нет; но звание Гетмана, как главы прави­тельства, надо сохранить для поддержания традиции власти, хотя бы и новой еще. Деникин, судя по сообщениям Степанова — тот же Скоропадский: слабый, нерешительный человек, без административ­ных способностей. У Деникина явно идет к развалу власти… Вот почему и его нельзя поставить во главе власти…
…при прибытии французской эскадры в Севастополь матросы не хотели высаживаться из боязни стычек с большевиками…
В Ананьеве при известии о приближении петлюровцев наш генерал, командую­щий местным гарнизоном, удрал поездом, бросив все на произвол судьбы… Вообще в дальнейшем необходимо создать классовую антибольшевистскую армию... Немцы одобрили этот план…
Необходимо просить помощи у румын, обе­щая им все, что они захотят, если только согласятся сейчас же идти на Киев.


Tags: Белые, Гражданская война, Интервенция
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments