Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Даниил Скобцов о противоборстве между белыми на Кубани. Часть I

Из статьи кубанского белогвардейца Даниила Ермолаевича Скобцова "Драма Кубани".

Тяжелая драма ноябрьских дней 1919 года на Кубани, выразившаяся во вмешательстве командования Добровольческой армии с помощью военной силы во внутренние гражданские кубанские дела, нуждается во всестороннем освещении...
Было бы неблагодарной задачей устанавливать сейчас момент, когда был завязан узел, который затем — в ноябре 1919 года — командование Добровольческой армии решило, по-видимому, разрубить одним ударом.
Для уяснения происшедшего необходимо все же сделать несколько предварительных замечаний, характеризующих кубанско-добровольческую обстановку 1919 года.
У кубанцев идея борьбы с большевиками была общей, и принята она была в силу единодушного решения. Кубанская Краевая рада 20 декабря 1917 года приняла особую политическую программу-декларацию, в коей утверждалось, что наиболее «совершенной формой правления России» кубанское казачество и горцы признали «Российскую демократическую федеративную республику», состоящую «из крепко спаянных между собой единством государственных интересов федерирующихся областей. Кубанский край, являющийся одной из них, входит в государственное единство «в качестве равноправного штата»…
С этими идеями, с этим осмысливанием борьбы, кубанская, утвержденная Радой, власть выступила в поход и во имя этих идей призывала народ к борьбе, производила в попутных станицах и хуторах мобилизацию, требовала от населения материальных жертв и пр.
[Читать далее]Живая боевая сила у обоих соединившихся отрядов — кубанцев и добровольцев — была приблизительно равной, с быстрым ростом преобладания кубанцев в армии. 4—7 августа 1918 года состоялся торжественный въезд в отвоеванный у большевиков Екатеринодар, при особом символическом построении колонны въезжающих. Во главе ее бок о бок ехали генерал Деникин и кубанский атаман Филимонов. За ними — председатель кубанского правительства Быч и начальник штаба армии ген. Романовский. А потом члены кубанского правительства в ряду с соответствующими по значению в армии чинами.
Но уже на первом совместном, по занятии Екатеринодара, заседании кубанцев и добровольцев (12/25 августа) произошло резкое столкновение точек зрения тех и других по вопросу, ставшему затем боевым в кубанской политике, а именно—по вопросу о кубанской армии.
Началась полоса «упорной, сначала скрытой, а потом и открытой борьбы»; это была борьба за свои позиции двух начал: кубанского — демократического и добровольческого — начала единоличной диктатуры, усваивавшей на практике все более и более откровенные реставрационные устремления.
Знаменательно было то, что именно тогда впервые кубанцам пришлось услышать открыто выраженное суждение из стана добровольцев о том, что в будущем исторически сложившийся в России строй (монархия) должен быть восстановлен, при неизбежных, правда, коррективах. Высказался тогда ген. Драгомиров, только что появившийся, на кубанском горизонте и назначенный председателем Особого совещания.
При происшедшей за прожитое время (с начала совместной борьбы) дифференциации кубанских общественно-политических элементов усилилась та именно часть, в среде которой никогда не замечалось особенно ревностного стремления к преодолению возникших в процессе революции центробежных сил. В этой группе, так называемых «черноморцев», наиболее активную роль приобрели кубанские общественные деятели украинской ориентации, из которых многие были идейными, а некоторые личными друзьями Петлюры и его окружения — кубанские самостийники, как окрестила их не разбирающаяся в подробностях политическая улица.
К группе черноморцев примыкала небольшая, но активная часть кубанских горцев, та часть, которая увлекалась тогда идеями горского сепаратизма.
В противоположность добровольческой концепции единой и неделимой России, в лагере указанной части кубанцев была усвоена своя особая концепция, официальная формулировка которой звучала, быть может, не столь одиозно. По этой формулировке выходило, что части бывшей Российской империи должны прожить определенное время самостоятельной государственной жизнью, и потом уже возможен процесс стягивания в государственное единство этих частей. В виде очередной задачи считалось создание свободного союза государственных образований Кавказа и юга России с непременным включением в него независимой Грузии и Украины.
Мы — другая партия кубанских общественно-политических деятелей, «линейцы», — мы считали необходимым «объединение всех действующих в одном направлении сил (следовательно, и добровольцев) при установлении государственного строя в России»...
Важнейшей задачей своей объединительной политики мы считали в первую очередь «объединение в прочный государственный союз казачьих земель: «Кубани, Дона и Терека». В своей декларации 29 января 1919 года мы объявляли, что этот «Союз», «как реальная и пробная сила, может и должен стать центром объединения других государственных образований и областей юге России». Последнее обстоятельство мы подчеркивали в противоположность, с одной стороны, совершенно не соответствующей реальным силам и возможностям добровольческой навязчивой идее о немедленной планировке единой России по методу «покорения под нози всякого врага и супостата»... С другой стороны, для нас сплошной утопией или скрытой фальшью отдавало от Бычовского «Свободного союза Кубани, Украины, Грузии и прочих народов Кавказа и юга России».
Наших скромных сил оказалось недостаточно для полного преодоления на Дону красновских тенденций романтического монархизма и донской всевеликости, на Тереке — робости и связанности страхом перед инородческим элементом нашего младшего брата, а главное, для преодоления излюбленного метода автократизма всех времен и народов (в нашем случае — автократизма добровольчества): divide et impera.
В кубанской Законодательной раде… большинство — из черноморцев, части горцев и дикого, в большинстве беспринципного элемента — не стало разбираться в средствах для достижения своего господства в краевой политике.
К началу осени краевое правительство превратилось в послушное орудие в руках вожаков указанного большинства Законодательной рады.
Во второй половине сентября — начале октября в официальных сводках Добровольческой армии стал фигурировать особый петлюровский фронт с интенсивно развивающимися боями на нем: под Гайском, Одессой, Казатиным и пр. Вместе с тем сообщалось о разгроме повстанцев у Дербента, Петровска и пр. И в том и в другом направлении действовали кубанские воинские части. Другими словами, для кубанского правящего большинства создавалось неестественное положение: душить собственными руками дело, которому оно не могло не сочувствовать и которому оно готово было даже помогать. База вражды и недоброжелательства в отношении добровольчества расширялась, таким образом, далеко не соразмерно с его скромными силами и очень ограниченным кругом друзей.
В смысле накапливания горючего материала на Кубани уже к концу сентября 1919 года создалось угрожающее состояние.
Стали говорить о близком созыве Краевой рады.
Но плохо было то, что, по весьма распространенному убеждению, настроения большинства в Раде далеко не соответствовали настроению большинства в крае.
...большинство Рады совсем не было расположено рисковать своим положением, и Краевая рада данного состава обнаруживала тенденцию обратиться в особого рода «долгий парламент», хотя по смыслу закона (ст. 12 кубанской конституции) Краевая рада — не постоянно действующее учреждение, а законодательное собрание, созываемое в экстренных случаях.
С точки зрения юридической акт атамана о роспуске Краевой рады без ее о том постановления, в силу особенностей закона, мог бы подвергнуться серьезному оспариванию. В отзывах запрошенных по этому поводу кубанских юристов дополнительно к этому указывалось, впрочем, что Краевая рада 1918 года не была преемственно связана с Краевой радой 1917 года и вышла из государственного переворота...
Таким образом… население Края было лишено возможности высказаться по существу выдвигаемых жизнью вопросов краевой политики...
12 октября в Законодательной раде выступил с докладом о работе южнорусской конференции И. Л. Макаренко...
— Неужели Кубань так несчастна, что не могла породить двух-трех порядочных генералов?
Фраза вызвала бурю негодования у членов Рады и у части публики.
Особенно острый отзвук она нашла в среде, тех, против кого была направлена, т. е. в среде кубанских генералов.
Походный атаман и член правительства по военным делам генерал Звягинцев счел необходимым даже обратиться письменно в редакции газет с (особым протестом и требованием, чтобы позорное пятно было снято Радой с кубанских генералов.
При подобном настроении начались заседания Краевой рады...
…стал известен приказ ген. Деникина о предании суду Быча, Калабухова, Савицкого, Намитокова и др. Приказ исходил от главнокомандующего и был обращен, между прочим, к кубанскому, донскому и терскому атаманам.
В приказе сообщалось, что в «июле месяце между правительством Кубани и меджилисом горских народов заключен договор, в основу которого положена измена России и передача кубанских казачьих войск Северного Кавказа в распоряжение меджилиса, чем обрекается на гибель Терское войско.
Далее указывались имена подписавших договор: со стороны кубанцев—Быч, Калабухов, Савицкий и Намитоков, со стороны горцев — Топа Чермоев и др. Последняя, наиболее одиозная, часть приказа заключалась в следующем:
«Приказываю при появлении этих лиц на территории вооруженных сил на юге России немедленно предать их военно-полевому суду за измену»...
…главное командование Добровольческой армии, приняв однажды решение о применении репрессий к кубанцам, шло безостановочно по намеченному пути.
Предназначены были лица для проведения в жизнь задуманного — генералы Врангель и Покровский. Оба они — не казаки по происхождению, но приписавшиеся к казакам — были приняты станицами в число своих членов. В гражданскую войну, командуя кубанскими воинскими частями, они выдвинулись одержанными победами и занимали теперь высокие должности в Добровольческой армии...
27 октября Совет краевого правительства постановил считать договор дружбы аннулированным, а парижскую делегацию превысившей свои полномочия, самую же делегацию считать утратившей свои полномочия. В то же время решено было протестовать против генерала Деникина, а самый приказ признать нарушением кубанской конституции.
Кубанский войсковой атаман также срочной телеграммой протестовал против приказа, «нарушившего права кубанской краевой власти и глубоко оскорбившего правосознание кубанского народа»…
Протестовала несколько позже (2 ноября) и Краевая рада, требуя отмены приказа, могущего повести «к губительному разрыву». В срочном порядке Рада постановила послать делегации на Дон и Терек. Атаман и правительство, путем посылки телеграмм, также все время стремились держать в курсе дела своих «братьев».
Но... единого фронта, несмотря на так афишируемые стремления к нему большинства Законодательной рады, не получилось.
Депутат Белашов, представитель большинства на Большом войсковом кругу, без всякой уже дипломатии, взывал к братскому чувству донцов:
«На горизонте Кубани сгустились ныне тяжелые, зловещие тучи... Мы, кубанцы, твердо надеемся, что Дон не забудет помощи, оказанной ему Кубанью в критический момент в марте месяце (когда донцы дрогнули под напором большевиков, а кубанские части были брошены им на помощь), и донцы, в свою очередь, придут к нам на помощь».
Речь эта произносилась 4 ноября, когда по ходу кубанских событий нужна была бы немедленная поддержка.
Белашову отвечал от имени Круга председатель его В. А. Харламов. Обещал «семейным советом» обсудить «завтра» просьбу кубанцев…
В Екатеринодаре между тем Рада, заговорив саше себя, продолжала выслушивать доклады, поджидая поддержки от «братьев».
Послё докладов Султан-Шахим-Гирея, Гочарова, Тимошенки, Иваниса настала очередь члена парижской делегации Калабухова. Очень пространно он рассказывал о том, как делегация, преодолевая различные препятствия, ехала в Париж, о ее деятельности в пути и о ее деятельности на месте, на конференции мира. Очень часто подчеркивались ее «бескомпромиссные демократические позиции». Невольно при этом у слушателей возникали сравнительные образы о том, как эти теперь сторонники «бескомпромиссного демократизма» были далеко не столь последовательными демократами, когда стояли у кормила краевого управления.
Еще 3 ноября Калабухов продолжал свой доклад, начатый 1 ноября, и огласил меморандум Быча с просьбой принять Кубань в Лигу Наций...
? [не смог разобрать число - Kibalchish75] ноября 1919 года генерал Покровский издал свой приказ № 1, в котором извещал о включении Кубанского края в тыловой район кавказской армии и о вступлении своем в обязанности командующего войсками тылового района.
Рада в это время жила под тройным прессом чрезвычайно острой возбужденности. Во-первых, эта возбужденность проистекала от внутренних причин. Вожди большинства, будучи, конечно, в курсе развивающихся событий и чувствуя приближение развязки, повышенно нервничали, и это их состояние передавалось остальной массе стоящих за ними членов Рады. Линейское меньшинство, численно все же значительное, не было осведомлено о мероприятиях обеих готовящихся к схватке сторон, но совсем не склонно было изображать из себя приводимое на заклание стадо баранов, всячески стремилось бороться с зарвавшимся большинством и стойко отстаивало свои позиции.
Наличие на посту председателя Рады И. Л. Макаренко, одного из верховодников всей затеянной кампании в Раде, подливало масла в огонь взаимной неприязни и обостренного раздражения. И. Л. Макаренко никогда не отличался необходимой тактичностью и хотя бы видимостью председательского беспристрастия.
Вторым источником возбужденности в Раде являлись силы, вне Рады стоящие. Раз проявившись в виде приказа генерала Деникина за № 016729, силы эти шли к поставленной цели, не останавливаясь. И это не могло ускользать от внимания членов Рады и их не волновать.
Наконец, третье: влияние улицы. С улицы приходили толпы жаждущих сенсации и зрелища лица обоего пола и переполняли места для публики и для печати. Исходя, очевидно, из своих соображений, президиум широко открывал двери заседаний Рады. Среди этой проникающей на заседания без достаточного контроля публики кишмя кишели всякого рода мелкие и крупные авантюристы нездорового тыла войны и среди них, конечно, большевистские агенты...
В связи с назначением Покровского командующим тылом Рада, приняв особую резолюцию, в которой содержался протест против этого, объявила, что вся гражданская и военная власть в пределах Кубанского края принадлежит исключительно органам высшей власти, установленным кубанской конституцией. Войсковому атаману и краевому правительству предложено было соблюсти неукоснительное применение кубанской конституции.
В отношении атамана здесь, как и в других случаях, сказывалась вся двойственность и ошибочность тактики большинства. Дискредитируя атамана в Раде, она апеллировала к его авторитетности при необходимости.
Конечно, из этого ничего путного не могло выйти...
...В Екатеринодар Покровский прибыл не один. С Царицынского фронта кавказской армии было снято два полка кавалерии, командиры которых были преданные Покровскому офицеры.
…генерал Врангель, передавая свой приказ о назначении Покровского через Науменко 2 ноября в 10 час. 30 мин. утра за № 169, тут же подтвердил Покровскому, якобы через Науменко же, что «главное командование настаивает на срочном выполнении своего приказания», что «дальше медлить нельзя»...
3 или 4 ноября… когда мы… рассмотрели, наконец, и приняли нашу декларацию и платформу Кубанского союза всероссийского учредительного собрания… ко мне пришел генерал Н. М. Успенский... Отозвав меня в сторону, он сказал, что ему известно о приглашении меня к себе Покровским и о моем отказе пойти к нему. Так вот теперь он, Успенский, пришел ко мне и советует мне пойти к Покровскому.
—   Быть может, вам удастся предотвратить многое…
Нужно отметить, что жизнь в это время в Екатеринодаре была совершенно отравлена сыском. Кроме обычных и многосторонних контрразведок главного командования и кубанского правительства и, конечно, большевистской, действовала, по-видимому, контрразведка ген. Покровского и, нужно думать, также… контрразведка большинства Законодательной рады. Неоднократно я имел случай убеждаться, что моя квартира и мои выходы находятся под перекрестным наблюдением. Приходилось сокращать обычное передвижение и все делать так, чтобы все видели — пошел туда-то, сказал то-то.
/От себя: это, заметьте, не в тоталитарной совдепии, а на свободной белоказачьей Кубани./
У Покровского меня провели в небольшую угловую комнату, куда скоро вошел сам хозяин в черкеске и вообще одетый под настоящего кубанца.
…он дал мне прочитать часть… официального письма, написанного размашистым, незнакомым мне тогда почерком. Сложено письмо было так, что подписи нельзя было прочесть.
(Впоследствии мне пришлось познакомиться с почерком ген. Врангеля. Думаю, что письмо было его).
В этой части письма Покровскому предлагалось произвести необходимые действия, арестовать известных ему членов Рады (всего, помнится, около 32 человек) и предать военно-полевому суду. К этому, помню, добавлялось: «Суд должен быть скорый и исполнение немедленное».
До глубины души: я был возмущен этим.
Но совершенно сдержанно я указал Покровскому, что кровью нас теперь запугать нельзя, и что я удивляюсь, почему ему нужно было привлекать и меня к этому нехорошему делу.
Покровский спохватился и снова стал уверять — лично де он не сочувствует данному направлению дела, но он получил определенное приказание.
—   Но неужели вы не понимаете, что подобные действия будут иметь совершенно обратные ожидаемым результаты? — заметил я.
—   О-о, знаете, виселица имеет свое значение — все притихнут…
С искренней или деланной наивностью Покровский принялся уверять меня, что ни он, ни главное командование совсем не думает посягать на Раду и другие учреждения кубанского казачества, что он, наоборот, будет настаивать, чтобы после завершения всего намеченного Рада вновь собралась и продолжала свою работу.
—   Но что же за Рада это будет? И какое правительство согласится после этого повести управление?
Покровский предложил для ознакомления заготовленный им заранее список членов «энергичного» правительства...
—   Только нужно, — добавил Покровский, — выбрать энергичного войскового атамана. Александр Петрович (Филимонов) не годится. — Намек был слишком определенный.

Ночью, часов около двенадцати, меня разбудил резкий телефонный звонок, а когда я взял трубку, один из приятелей, член Рады, просил меня немедленно прийти в Раду.
Двери театра, где помещалась Рада, были теперь заперты, и у входа дежурила стража. Пустили меня внутрь лишь после получения от председателя Рады особого разрешения.
В зале заседания, несмотря на поздний час, царило исключительное возбуждение. Был, по-видимому, объявлен перерыв, и, не выходя из зала, депутаты обсуждали какое-то исключительное положение. На сцене между войсковым атаманом Филимоновым, с одной стороны, и председателем Рады Ив. Л. Макаренко, С. Ф. Манжулой, и еще несколькими лицами, с другой стороны, происходило какое-то бурное объяснение. Заметив там же на сцене приятеля, вызвавшего меня в Раду, я направился туда. Макаренко и Манжула громко обвиняли войскового атамана в предательстве и измене. Тот крикливо защищался и требовал к себе внимания как к войсковому атаману.
...Направляясь в зал, чтобы занять там место, я столкнулся в узком проходе с другим братом Макаренко, Петром Леонтьевичем, который в большом возбуждении, произнося бранные слова, мчался на сцену. Не успел я дойти до своего места, как председатель Рады Ив. Л. Макаренко открыл заседание и, произнеся одну-две фразы о предательстве атамана, прокричал, повторив последнюю фразу несколько раз.
—   Нет у нас атамана! Нет у нас атамана!
Сам при этом был страшно бледный, а голос какой-то пискливый и придушенный.
Рада оцепенела от неожиданности и, нужно думать, от убийственного вида своего председателя.
Он, собравшись с силами, успел прокричать еще одно:
—   Кому прикажете власть?..
Слабый голос подсказал было:
—   Президиуму Рады...
Но тут плотина прорвалась. В виде самовозгорающегося сигнала раздалось громко:
—   Так зачем же вы его выбирали...
А потом уже сотни голосов закричали:
—   Есть у нас атаман! Есть у нас атаман!
Caм собой установился перерыв.
Среди общего хаоса ко мне, помню, неоднократно присаживался П. Л. Макаренко и предлагал начать совместно действовать, чтобы выйти из создавшегося положения. Я ничего другого не мог ему ответить, как указать на слишком большое запоздание с подобным предложением. А осведомившись, что у них на роль будущего организатора сопротивления Покровскому предназначен полковник Роговец, в наличии у которого даже простого мужества имелось основание сомневаться, я указал Макаренко на всю безнадежность их «предприятий»…
Утомленные до крайности, деморализованные члены Рады стали расходиться. Ушел и атаман. Полуопустевший зал представлял из себя печальную картину. Члены Рады разбились на кучки. Шла перебранка, доходившая в отдельных случаях до острого столкновения. Запомнилась сцена объяснения моего близкого приятеля Т. с одним из лидеров большинства, депутатом В.
—   Кровь наша падет на ваши головы, — истерически вопил этот В. Никогда он раньше с нами не считался, всячески бросал в нас грязью и облыжно возводил на нас всяческие обвинения. Теперь он стремился возложить на нас ответственность за реально надвинувшуюся личную опасность...
В общей суматохе я как-то не успел выяснить в ту ночь, что послужило ближайшим поводом для всего происшедшего в Раде. Впоследствии пришлось узнать, что ген. Покровский через атамана Филимонова предъявил Раде в виде ультиматума особое требование о выдаче ему для предания военно-полевому суду членов Рады: Калабухова, двух братьев Макаренко, Манжулы, Бескровного, Роговца, Воропинова и др.
За ген. Покровским установилась прочная слава жестокого человека, быть может, даже с некоторыми болезненными проявлениями жестокости...


Tags: Белые, Белый террор, Гражданская война, Казаки
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments