Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Н. И. Штиф о погромах на Украине. Часть VI

Из книги Н. И. Штифа «Погромы на Украине» (период Добровольческой армии).

Высший командный состав не мог не понимать того, что предвидел Шульгин, а именно, что «такая армия недолговечна» (выше цитированная статья «Две армии»), что погромы деморализуют бьющих не меньше, чем битых. В этом смысле борьба с погромами диктовалась простым чувством самосохранения. Но прежде всего необходимо установить осведомленность высшей власти. Мы уже видели, что о погромах докладывала генералу Деникину еврейская депутация 26-го июля (8 августа), и любопытно, что генерал при этом заметил депутации: «об этих эксцессах мне известно больше, чем вам». Несколько раньше, а именно 20-го июля (2-го августа) на погромы обращено внимание Деникина, и власти вообще, в резолюции, принятой на областной конференции Трудовой Народно-Социалистической партии в Ростове н-Д. 13—26 сентября Главным Украинским Комитетом «Союза Возрождения России» послан Деникину обстоятельный доклад о погромах и о мерах борьбы с ними вместе со сводкой фактических материалов о погромах в ряде пунктов. 3-го октября о том же послана Деникину крайне тревожная телеграмма от имени трех организаций: «Национального Центра», «Союза Возрождения» и «Национального объединения России», трех столпов политического «Особого Совещания» при Деникине. В конце октября на ту же тему беседовал с Деникиным проф. Одинец, председатель Киевского Областного Комитета «Союза Возрождения России». Еще в большей мере информировали о погромах разных главноначальствующих, командующих генералов и т. д. (Драгомирова, Май-Маевского, Бредова и др.) депутациями, записками, прошениями пострадавших и т. д. Словом, высшие власти были отлично осведомлены о положении дела.
[Читать далее]
Нельзя сказать, чтобы они не принимали мер. Были приказы о недопущении погромов. И тем не менее эта официальная борьба с погромам не имела никакого успеха. Больше того, над этой борьбой открыто издевались. В Киеве, например, нашелся чудак, помощник пристава Подольской части, Скороход, который, видимо, принял всерьез цитированный уже нами приказ Бредова от 5—18 октября, и вот что он сообщает о своих приключениях в официальном рапорте приставу (от 6—19 октября): 6—18 октября он застиг 4-х вооруженных солдат на месте преступления, при вооруженном нападении на квартиру Лейзера Мощинского (Верхний Вал, 32); ему удалось задержать 3-х из них с «вещественными доказательствами»; дознания, однако, ему не удалось произвести: получились грозные сведения, что на выручку товарищей идут «большие силы» их воинской части. Ввиду этого Скороход сдал задержанных коменданту со всем материалом о них. После этого он узнал, что арестованные были вскоре освобождены. Скороход жалуется, что при таких условиях государственная стража совершенно бессильна бороться с вооруженными нападениями воинских частей, принимающими массовый характер, и заканчивает свой рапорт следующим сообщением: «Помощник коменданта конфиденциально в виде совета сказал мне, что задержание воинских чинов может вызвать неприятные для стражи эксцессы и рекомендовал от этого воздержаться». (Аналогичный рапорт представил по начальству пристав 2-го стана А. М. Чубенко в Белой Церкви). Таково было положение в Киеве на глазах у генерала Бредова. Каково же должно было быть положение в провинции, где все эти коменданты, начальники гарнизонов и т. д. часто сами руководили погромом или в лучшем случае только делились награбленным с казаками? И действительно: там мы уже имеем дело не с угрозой по адресу государственной стражи, а с расправой. В Прилуках, например, во время погрома стража задержала 4-х солдат, но командир Семеновского полка прибыл в государственную стражу, избил секретаря стражи и освободил солдат с награбленным имуществом.
Чем же объяснить полную неудачу этой борьбы с погромами?
Для действительности такой борьбы при условиях военного быта Добровольческой Армии необходим был ряд условий, и прежде всего элементарная искренность высшего командования. Из мер, принятых высшим командованием, казачество и рядовое офицерство должно было вынести убеждение в том, что начальство искренно считает погромы по существу своему явлением позорным и недопустимым, независимо от всяких сторонних целей и побуждений. Для того же, чтобы у высшего командования могла быть такая искренность, необходимо было, чтобы оно, по крайней мере, смотрело на евреев, как на равноправных граждан, как на органическую часть всего населения, которая так же, как это последнее, вправе иметь в своей среде и большевиков (если большевизм составляет «преступление» на взгляд Добровольческой Армии), нисколько не отвечая за них по средневековому способу круговой поруки. Мог ли быть у высшего командования, такой взгляд на еврейское население? Очевидно нет, ибо мы имеем здесь дело с теми же самыми царскими генералами, которые воспитывались на юдофобии и на еврейском бесправии, которые в продолжение предшествующих 4-х лет мировой войны привыкли огульно обвинять евреев в предательстве, в шпионаже, вешать и заводить процессы против сотен евреев, бессовестно обвиняемых в «измене» (процесс Гершановича в Мариамполе, дело о с. Кужи, Ков. губ., и т. д.), и изгонять в 24 часа из ближнего тыла сплошь все еврейское население десятками тысяч с той жестокостью, какая вряд ли применялась даже по отношению к гражданам враждебных стран (изгнание, например, всего евр. населения Ковенской, отчасти Сувалкской губ. 5-го мая 1915 г.). Ряд фактов, отчасти уже приведенных выше, определенно указывает на то, что это их отношение к еврейскому, населению нисколько не изменилось. Даже методы «воздействия» остались те же. Мы уже видели, что начала Добровольческая Армия с взятия заложников с еврейского населения (Валки, Харьковской губ. 18—19 июня (1—2 июля), как это делалось в Польше и Литве в 1914—1915 г.), и в дальнейшем была усиленно занята вытеснением евреев из всех сфер государственной и общественной жизни, созданием для них исключительного режима бесправия и унижения (недопущение в армию евреев-офицеров, даже врачей (Киев), удаление евреев из городских дум, даже из военно-промышленных комитетов, удаление евреев-рабочих из казенных предприятий и т. д.). Это делала высшая власть; каково же должно было быть впечатление от таких действий на казачество и рядовое офицерство, у которых были еще кроме того свои личные основания, прямая корыстная заинтересованность в объявлении евреев «большевиками», «врагами России»? Могли ли военные громилы в Киеве смотреть на известный уже нам приказ Бредова (от 5—18 октября), как на искреннее и серьезное стремление последнего прекратить погром, когда в том же приказе Киевское еврейство объявлялось «поверженным врагом», в отношении к которому подобает «милосердие»?
Искренности не было. По существу не было никакого расхождения во взглядах на еврейское население между громилами и теми, которые призваны были унимать их. Генералы, как плохие дипломаты, не сумели даже скрыть своих истинных побуждений в борьбе (словесной) с погромами: — это боязнь иностранцев. На нас смотрит Антанта, от которой зависит все наше снабжение, финансирование, урегулирование сложных международных отношений с окраинными государствами и т. д. Какое впечатление произведут там погромы? Таков был основной мотив разных генералов Шкуро, Бредовых и т. п. во всех их словесных заявлениях о недопустимости погромов. Об этом говорил и верховный вождь Добровольческой Армии, генерал Деникин. «Да, там американцы», отвечает он известной уже нам еврейской депутации 26 июля (8 августа), когда последняя просит его издать декларацию об эксцессах и о еврейском вопросе вообще и ссылается при, этом на декларацию адмирала Колчака в Сибири: «считаю декларацию ненужной». Что скажут наши западные друзья, — таков основной мотив генералов, в условиях военной диктатуры делающих одновременно и политику, вынужденных принимать у себя английского генерала Бригса, американского — Джадвина (из американской миссии Моргентау) и, по-видимому, отчитываться перед ними. Мы уже видели выше со слов К. Н. Соколова, что либеральные декларации предназначались «для экспорта». Казачество и рядовое офицерство отлично понимали поэтому дух строгих начальнических приказов, и, не смущаясь ими, делали свое дело, предоставляя начальству изворачиваться перед «друзьями». Тем более что этих друзей можно было пытаться просветить насчет сплошного большевизма евреев при помощи сведений своего же «Освага» о «еврейской стрельбе» в Новом Мглине, Киеве и др. местах, о еврейских «комиссарах», сфабрикованных из крупных «буржуев» (в Юзовке, заявление еврейской депутации Деникину), о «еврейских красных легионах», которые невозможно же на самом деле показывать живыми с оружием «друзьям», и т. д. И нужно сказать, что «друзья», по-видимому, верили, или, по крайней мере, делали вид, что верят...
Этим основным пороком – неискренностью борьбы с погромами со стороны высших военных властей – объясняется также трогательная кротость самых мер борьбы. За все время известен только один громкий случай устранения от поста генералом Май-Маевским другого генерала, Хазова, командира 2-ой Терской Пластунской бригады, за разгром последней еврейских лавок в Смеле (опубликованный приказ № 325 от 11—24 августа). Май-Маевский здесь значительно умалил погромную славу названной бригады: еще раньше она разгромила Черкассы, в самой же Смеле она еще больше проявила себя в массовом изнасиловании еврейских девушек и женщин и в убийствах. Кроткая мера генерала Май-Маевского не помешала также этой же бригаде разгромить потом еврейское население в Корсуни, Белой Церкви и покрыть себя неувядаемой славой резней в Фастове (на сей раз под начальством Белогорцева), затмившей даже исключительное погромное прошлое Добровольческой Армии (не меньше 600 убитых и сожженных евреев за 3 дня). Из получивших более или менее известность мер высших властей против погромов нужно еще указать на несколько случаев военно-полевого суда, по приказу генерала Драгомирова, над единичными офицерами, проявившими себя в особенно наглых грабежах после погрома 17—20 октября («законных 3 дня») в Киеве. Известен еще один случай, вернее, комедия военно-полевого суда над военными громилами в г. Томашполе (Под. губ.) в начале погромной деятельности Добровольческой Армии. В этот город вступил в сентябре 1919 г. 2-ой конный Кубанский Лабинский полк и учинил погром, длившийся 5 дней. Депутация из двух русских отправилась, на ближайшую железнодорожную станцию — Вапнярку, и принесла жалобу генералу Розеншильд фон-Паулину. Тот снарядил в Томашполь военно-полевой суд. По прибытии суда командир Лабинского полка пригласил к себе евреев и потребовал у них удостоверения в том, что полк никаких насилий над ними не чинил. Сам председатель суда частным образом советовал евреям не очень обвинять добровольцев и, вообще, быть осторожными в показаниях. В день суда казаки открыли стрельбу по евреям свидетелям, идущим в волость (место заседания суда), с криками: «жид, ворочайся, убьем». Большинство свидетелей и пострадавших разбежалось, и перед судом фигурировала лишь небольшая группа смельчаков в 15—20 человек. По окончании суда председатель частным образом сообщил, что несколько громил приговорено к смертной казни, которая, однако, будет приведена в исполнение в Вапнярке, а не в Томашполе, во избежание осложнений с полком. Состоялся ли такой приговор и был ли он приведен в исполнение, об этом официально ничего неизвестно. Зато жители Томапшоля могли наблюдать такое зрелище: суд производит обыск в казачьих повозках, до верха наполненных награбленным добром. При первой попытке такого обыска казаки из дворов и с соседних улиц открывают стрельбу. Суд поспешно удаляется и больше таких попыток уже не предпринимает.
Но как уже сказано, мы имеем здесь дело с единичными, считанными явлениями. Это подтверждает также К. Н. Соколов в своих замечаниях о «реалдобе» или «откровенном грабеже Добровольческой Армии на фронте». «Сознание безнаказанности разнуздывало зверя, воспитанного часто в очень мирном и благодушном человеке месяцами кровавой войны... С этим злом велась порой борьба, то там, то здесь грабители в военной форме подвергались смертной казни... Но это были сравнительно редкие исключения. Правилом было беспрепятственное и систематическое ограбление жителей, в котором принимали участие лица разных рангов и положений». К. Н.            Соколов только скромно умалчивает здесь, что ограбленное «население» в бродах и местечках было почти исключительно еврейское. В подавляющем же большинстве случаев все меры борьбы сводились к заявлениям, приказам и увещеваниям. Эта антипогромная словесность, чем чаще повторялась из одних и тех же уст, тем более она теряла в своей убедительности для тех, кого она имела в виду: те, занимавшиеся делом, а не словом, знали по опыту предшествовавших приказов, что грозен приказ, да милостиво начальство: не выдаст.
Многие склонны были приписывать особенное значение приказу самого диктатора, генерала Деникина, если бы такой приказ был издан. Об этом просила его еврейская депутация (26 июля — 8 августа); на этом же среди других мер настаивал «Союз Возрождения» в записке о погромах, посланной Деникину 13—26 сентября, и 3 организации («Союз Возрождения», «Национальный Центр» и «Национальное Объединение») в своей полной отчаяния телеграмме от 3 октября. Долго, по-видимому, колебался генерал, и, наконец, 25 сентября (8 октября) разразился следующим распоряжением командующему войсками Киевской области: «Ко мне поступают сведения о насилиях, чинимых армиями над евреями. Требую принятия решительных мер к прекращению этого явления, применяя суровые наказания к виновным» (напечатано в Киевских газетах). «Поступают сведения» — так говорит генерал Деникин после того, что ему уже 2 месяца назад было известно о погромах по сообщению еврейской депутации, после того, как он сам заявил этой депутации: «об этих эксцессах мне известно больше, чем вам». Каково же было распространение этих трех строк для общего сведения и влияние их на армии «чинящих насилия»? Лучшим ответом на этот вопрос является дальнейшая хроника погромов, не прекращающихся после этого ни на один день, в частности, погром в относительно пощаженном до тех пор Киеве 17—20 октября на глазах у высших военных и гражданских властей.
Как «Союз Возрождения» отдельно, так и три вышеназванные организации вместе, чрезвычайно встревоженные, между прочим, «тяжелым ударом, нанесенным (погромами) нашему делу в общественном мнении союзных стран», указывали на необходимость, кроме приказа, еще следующих мер: 1.  назначения верховной следственной комиссии и 2. предания суду, виновных. Был ли диктатор Деникин, не говоря уже о других генералах, в состоянии осуществить такую более убедительную антипогромную программу, даже при желании? Ответ на этот вопрос находим в меланхолически оброненной им фразе: «Слава Богу, если мои боевые приказы исполняются. Желать же сейчас при данном составе и моральном уровне армии большего, невозможно». Это было сказано еврейской депутации 26 июля (8 августа), указавшей ему на «чудо» создания армии и просившей его издать приказ, который «заставит офицерство считаться с его словами». Диктатор, конечно, лучше знал свою армию и своих офицеров. Раз выпустив «сброд», зверя, теряешь над ним волю и тем больше, чем дальше идет «освобождение» России, освобождение евреев от бремени имущества и жизни, еврейских женщин и девушек от чести.
Впрочем был момент, когда генерал Деникин понял всю серьезность положения и опасность, которую погромная вакханалия несет с собою для самой же армии. И тогда он нашел в себе мужество сказать армии правду, нашел также соответствующий язык: «Недавно мы были у Орла, но ряд тяжких ошибок привел нас вновь на Кубань. Теперь, когда мы накануне решительного наступления, нам нужна победа над собою. Пусть помнит каждый, что одной из причин крушения фронта и развала, тыла были насилия и грабежи... Если начальники не возьмутся сразу за искоренение зла, то новое наступление будет бесполезно. Требую жестоких мер, до смертной казни включительно, против всех, творящих грабеж и насилие, и против всех попустителей, какое бы высокое положение они ни занимали». Но было уже поздно! Это было сказано 23 января 1920 г. (в приказе на ст. Тихорецкой) в момент агонии Добровольческой Армии. Генерал переоценил шансы нового наступления. Крушение и развал «Грабармии», как называли Добровольческую Армию на Украине, были полные. На два дня, 7—8 февраля, Добровольческой Армии удалось снова захватить Ростов, а затем она покатилась обратно, и к концу месяца остатки ее были опрокинуты в море.
Но как бы ни относиться к мерам борьбы с погромами со стороны высшего командования Добровольческой Армии, остается разительный, неумолимый факт: в то время, как от погромов Петлюровских частей, в которых также были скомпрометированы низшие и высшие атаманы, осталась по крайней мере одна официальная следственная комиссия (местная, в Житомире), мы за все время погромной работы Добровольческой Армии (восемь месяцев) не имели ни одной такой комиссии. Следственная энергия властей, как мы уже видели, направлена исключительно на «еврейскую стрельбу» (комиссия сенатора Гуляева в Киеве). На честную прессу надели намордник; напр., от редактора (Черновица) газ. «Ди велт» 23-го сентября (6-го октября) властями отобрана подписка «никаких статей о погромах и налетах, совершенных лицами в военной и солдатской форме, в газете не пропускать». Над деяниями Добровольческой Армии опустили плотную завесу; туда, как думали, никому не дано проникнуть. Что бы еще открыла приподнятая завеса?




Tags: Антисемитизм, Белые, Белый террор, Гражданская война, Евреи, Казаки
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments