Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

И. Б. Шехтман о погромах Добровольческой армии на Украине. Часть IV

Из книги И. Б. Шехтмана «Погромы Добровольческой армии на Украине».

Месяцы июнь-июль были своего рода подготовительным периодом добровольческих погромов. Добровольцы словно пробовали, нащупывали погромные возможности. Эта своеобразная «погромная разведка» дала вполне удовлетворительные результаты. Она прочно утвердила сознание дозволенности и безнаказанности грабежей и насилий, разожгла жажду наживы и звериные инстинкты, приучила к виду еврейской крови и внушила вкус к еврейскому имуществу. Непрекращающиеся военные успехи Добровольческой армии укрепили чувство самоуверенности и уверенность в конечной победе и позволили пренебречь настроениями населения и мнением «Европы». И когда победоносная армия вступила в августе 1919 года в западную часть Полтавской губернии, южную часть Черниговской и восточную часть Киевской губ., а в сентябре заняла последние две губернии целиком, погромы приняли небывало массовый и кровавый характер. Начинается новый, основной и по количественному захвату, по продолжительности и качественной напряженности, самый разрушительный период добровольческой погромной волны.
[Читать далее]
При всем бесконечном арифметическом разнообразии погромной практики этого периода, материалы дают картину изумительной повторяемости основных черт добровольческих погромов, наводят на ряд почти алгебраических обобщений. Рассказывать один погром за другим — значило бы бесконечно варьировать один и тот же основной типический мотив, в разных комбинациях слагающийся из одних и тех же составных частей. Картина погрома была, в существенных чертах, почти повсеместно одна и та же.
Вообще говоря, зачинщики погромов даже не искали особенного повода. Войска приходили в еврейские поселения с готовым намерением убивать и грабить и не нуждались в каких-либо специальных поводах к погрому. Лишь изредка те или иные добровольческие власти пытались «делу дать законный вид и толк», создать, по крайней мере, видимость объяснения и оправдания погрому, переложить непосредственную вину за его возникновение на самое еврейское население. Для этого замышлялись, подтасовывались или фабриковались «факты» о якобы активном враждебном отношении местных евреев к добровольческим частям, о стрельбе по ним и т. д. Делалось это, впрочем, крайне редко. Из общего числа известных нам случаев еврейских погромов, учиненных добровольцами, едва лишь в шести пунктах власти и антиеврейские круги дали себе труд сфабриковать такие «факты».
Производилось это, однако, обычно крайне неумело. Разоблачить ложность этих наветов не представляло труда. Но эта разоблачительная работа была в значительной мере бесцельна. Официально пущенный навет успевал сделать свое дело, сгущал погромную атмосферу, и опровержение его — задним числом и из частных источников — естественно не могло возыметь должного действия. К услугам распространителей навета были все возможности; опровержения же либо игнорировались властью, либо просто подавлялись.
Обычно обвинения в стрельбе евреев по добровольцам приурочивались к моментам вынужденного временного оставления добровольческими частями города под давлением Красной армии. В такой смутный переходный момент очень легко было возложить на любую часть населения ответственность за чьи угодно действия…
Во всех этих случаях неизвестны авторы обвинений, не указано ни одного факта. И в этом было, быть может, самое страшное, самое зловещее. Потому что не перед кем и не в чем было оправдываться, доказывать, опровергать. Кто-то безымянный пускал провокационный слух. Эта провокация делала свое злое дело, возбуждала умы, давала тень оправдания насилиям. Бороться же с ней было немыслимо, ибо она была неуловима и неосязаема, обща и расплывчата…
Единственным, насколько нам известно, городом, где обвинение в еврейской стрельбе по добровольческим частям было выдвинуто открыто и публично, в конкретной форме, допускающей проверку, был Киев. 1-го октября 1919 г., добровольцы под давлением большевиков оказались вынужденными очистить город. 5-го октября они выбили большевиков из города и вновь заняли Киев. Тогда началась газетная и официальная травля евреев за обстрел из окон отступающих добровольцев. Первый пустил эту легенду в публичный оборот уличный листок «Вечерние Огни», орган какого-то таинственного «Союза Освобождения России», выходивший под редакцией Калинникова. В номерах от 5-го, 6-го и 7-го октября газета напечатала ряд списков, с указанием улиц и номеров домов, откуда стрельба производилась, — «преимущественно евреями». Перечислен был и ряд случаев расстрела евреев за такую стрельбу. При этом газета уверенно ссылалась на то, что сведения эти получены ею из «официальных источников»... Одновременно с «Вечерними Огнями» организовал аналогичную травлю и орган В. Шульгина «Киевлянин». В первом же номере, вышедшем по обратном занятии Киева Добровольческой армией, газета опубликовала информационную статью: «1—4 октября в Киеве», в которой сообщалось, что большевикам «усердно содействовало местное еврейское население, открывшее беспорядочную стрельбу по отходящим добровольческим частям», причем «особенно активное участие принимали боевые организации еврейских партий, так называемая самооборона, имевшая в своем распоряжении пулеметы и ручные гранаты». Далее указывается ряд «зарегистрированных возмутительных случаев стрельбы из засад и разных видов шпионажа» и сообщается, что пойманы и расстреляны «евреи, стрелявшие из пулемета с Никольской церкви и убившие 15 офицеров, врач-венеролог Грубер, стрелявший из дома по Лютеранской улице, две еврейки, сообщавшие по тайному телефону, установленному на крыше дома, сведения о передвижении добровольческих частей, и десятки других евреев и евреек, пойманных с пулеметами и ручными бомбами».
Этот навет нашел себе, наконец, убежище и в бюллетенях правительственного «Освага», который в разосланной циркулярной телеграмме во многом почти дословно (только в общей форме, без указания имен и конкретных случаев) повторил сообщение «Киевлянина»...
На сей раз обвинение носило вполне конкретный характер. Этим оно, с одной стороны, конечно, много выиграло, в первый момент, во внешней убедительности, и действительно сыграло роковую роль в киевском погроме. С другой стороны, именно в этой конкретности и крылась его уязвимая сторона: оно поддавалось проверке. И эта проверка была произведена. «Лига борьбы с антисемитизмом», совместно с представителями ряда русских общественных организации, произвела тщательное расследование всех перечисленных «Вечерними Огнями» случаев и с неопровержимой убедительностью установила абсолютную неосновательность, а порой заведомую вздорность этих фактов. Ни один из них не оказался хотя бы отдаленно соответствующим действительности.
Результаты своего обследования «Лига борьбы с антисемитизмом», в виде специального плаката, расклеила по всему городу. «Вечерние Огни» вынуждены были промолчать в ответ на это публичное обличение их во лжи. «Официальность» их источников оказалась мнимой... Более того, именно самой власти суждено было, против своего желания, продемонстрировать всю безосновательность всяких обвинений еврейского населения в стрельбе из окон. Приказом Главноначальствующего Киевской области образована была, под председательством ген. Гуляева, специальная «комиссия для расследования случаев враждебного отношения к Добровольческой армии в дни 1—5 октября». Казалось бы, те лица, которые снабдили материалом редакцию «Вечерних Огней» (ген. Пестич, чины уголовного розыска, Государственной Стражи, батареи ... артиллерийской бригады, частей с... полка и т. д.), должны были бы поспешить дать соответствующие уличающие показания этой комиссии ген. Гуляева. Этого именно и не случилось. «Официальные источники», на которые ссылались «Вечерние Огни», предпочли молчать, и в комиссию поступали одни лишь обывательские доносы. Этого не могла скрыть сама власть, и спустя 3 недели командующий войсками Киевской области ген. Драгомиров в специальном приказе от 26-го октября, за № 80, горько жалуется, что «в то время, когда в эту комиссию начал поступать значительный материал от лиц, не принадлежащих к составу армии, офицеры войсковых частей и управлений продолжают высказывать недоверие означенной комиссии, и до сего времени по вызову сенатора Гуляева ни один из офицеров не прибыл в комиссию для снятия с него показаний»…
Совершенно независимо, однако, от истинности или ложности всех обвинений евреев в стрельбе и прочих враждебных действиях по отношению к Добровольческой армии, глубоко ошибочным было бы видеть в этих обвинениях действительные причины или хотя бы поводы к погрому. Всюду погром был предрешен и начинался до того, как пускался в оборот провокационный слух, и даже до того, как вообще могли иметь место те «факты», в которых обвиняли еврейское население. В Фастове погром шел, начиная с 15-го августа по 8-ое сентября, без всякого повода. Лишь 9-го сентября утром большевики на несколько часов заняли город, — причем казаки, возвращаясь в Фастов, начали погром еще до того, как могли узнать что-нибудь о поведении еврейского населения при большевиках: уже у самого вокзала подожгли они первый еврейский дом Ребчинского. В Киеве погром висел в воздухе еще до прихода большевиков и изобретения версии о «еврейской стрельбе из окон». «Уже 1-го октября, в первый день внезапного приближения большевиков к городу, стали распространяться слухи, что перед своим уходом Добровольческая армия расправится с евреями».
Поводов не требовалось. Еврейское население было наперед обречено на поток и разграбление. При этом на добровольческих погромах этого периода лежал ярко выраженный специфический отпечаток, присущий им одним и ярко выделяющий их из общей массы погромов этих кровавых годов. Почти трехлетняя погромная практика выработала к тому времени на Украине определенные типы погромных приемов. С значительным приближением к точности можно говорить о том, что одни методы и формы погрома присущи по преимуществу петлюровцам, другие — добровольцам, еще другие — повстанческим бандам. Убийства, ранения, пытки и издевательства, изнасилования, грабеж, пожары, контрибуции, кощунства — все эти элементы совершенно своеобразно комбинируются в погромах этого периода.
По количеству жертв добровольческие погромы являются одними из самых кровавых. Почти каждый погром, учиненный добровольческими частями, отмечен десятками или сотнями убитых или замученных насмерть. Имеющиеся материалы особо выделяют и подчеркивают те несколько считанных случаев, когда погром обошелся без убийств. Во всех остальных пунктах убийства неизменно сопровождали погромную практику Добровольческой армии, принимая в ряде городов и местечек небывало огромный масштаб и жестокий характер.
По числу жертв на первом месте стоит многострадальный Фастов. «До вечера 12-го сентября нашим пунктом Красного Креста было зарегистрировано 690 убитых», — сообщает христианка-фельдшерица А. И. Николаиди. «В субботу, 14-го, к вечеру было зарегистрировано 1036 убитых». До 13-го сентября было предано земле 312 жертв, а до 18-го было на еврейском кладбище похоронено уже 550 трупов. Но этим, конечно, число жертв далеко не ограничивается. Масса трупов сгорело, многие были рассечены на части. «Каждая раскопка пожарища дает обгорелые кости, детские черепа и следы погибших». «Около некоторых погоревших домов чувствуется трупный запах. Часто на месте пожара находят кости, неизвестно чьи. Многих лиц родственники не находят ни в числе живых, ни мертвых. Несколько трупов в овраге за молитвенным домом поели свиньи и собаки». Общее число погибших здесь оценивается в 1300—1500 человек. В Смеле (Киевск. губ.) два добровольческих погрома (августовский и декабрьский) дали 129 убитых. В Монастырище (Киевск. губ.) убитых насчитывалось св. 120. В Кривом Озере (Под. губ.) с точностью выяснено 400 похороненных трупов; кроме того «похоронено отдельных черепов 36, затем отдельных костей несколько мешков, останков съеденных собаками около 100». В Макарове (Киевск. губ.) было убито около 100 человек. В Боярке (Киевск. губ.) из 250—500 душ еврейского населения вырезано 60 человек. В местечке Сарны-Охримово (Киевск. губ.) было за 2 дня убито 150 человек. В Черкассах (Киевск. губ.) зарегистрировано 129 убитых во время одного только первого погрома 6-го августа 1919 г. (осталось 70 сирот); второй (в декабре) был еще кровавее. В Козлове (Тамбовск. губ.) из 800 душ еврейского населения вырезано 100. В Хащеватом (Подольской губ.) убито тоже до 70 человек. В Белой Церкви погибло от погрома только в августе 60 чел. и т. д.
Несоразмерно большой процент среди убитых составляют старики, женщины и дети. Молодежи, взрослым, здоровым удавалось в большинстве случаев все же скрыться, спрятаться, бежать. Оставались дома «старый да малый», наименее подвижной элемент. Многих успокаивала уверенность, что стариков и детей не тронут. За эту уверенность поплатились жизнью сотни людей.
Вот пример: 37 убитых в Богуславе (Киевск. губ.) были преимущественно женщины и старики. Из списка 24 убитых в Борзне (Черн. губ.) 9 старше 50 лет. В Ивангороде (Киевск. губ.) повешены 7 евреев — все в возрасте от 60 до 85 лет. Из имеющегося списка 66 убитых в м. Хащеватом 14 старше 50 лет. В еврейской земледельческой колонии Кадлубицкой, близ Фастова, где были вырезаны все оставшиеся в колонии евреи-колонисты в количестве 23 человек, большинство убитых составляли старики и калеки (трое 80-летних, двое — 75-летних, двое — 60-летних, пятеро в возрасте от 50 до 60 лет и т. д.. Из 41 убитого в Россаве (Киевской губ.) 12 женщин; 14 были старше 50 лет. В Киеве среди убитых 1—5 октября 294 евреев много женщин и стариков. В Боярке (Киевск. губ.) «убито больше всего стариков и взрослых женщин, так как молодежь успела скрыться». В Макарове (Киевск. губ.) убиты были даже содержавшиеся в местной богадельне 8 стариков-евреев.
Не щадили и детей. Из убитых в Гришином пер. в Черкассах 23 человек было 8 детей. Обследовавший фастовский погром прис. пов. И. Деревенский видел у письмоводителя пристава список похороненных, содержащий фамилии двух 6-месячных детей — Аврума Слободского и Рувина Коника. В списке убитых в м. Александровке (Киевск. губ.) числится 7 малолетних. В Россаве 15-летний мальчик Меер Гольдберг был задушен руками, а другой — Рогачевский — застрелен на глазах родителей. В Джурине (Под. губ.) «дроздовцы» саблей снесли череп годовалому ребенку.
Убийства происходили открыто и часто организованно, по определенному плану. Вот типичное описание этой «охоты за людьми» в м. Россаве (Киевск. губ.): «Казаки рыскали по всем квартирам с диким криком, беспрерывно стреляли, рубили и убивали мужчин, женщин и детей, как спрятавшихся в некоторых квартирах, так и бегавших по улицам, раздетых догола и полоумных. Очевидцы, чудом спасшиеся в этот кошмарный вечер (15-го августа), рисуют следующую картину: какая-нибудь толпа казаков выгоняет прикладами и штыками прячущихся стариков, женщин и детей на улицу (те, кто помоложе и посмелее, еще днем разбежались в поле и в другие места); навстречу уже бежит другая волна казаков, которая расстреливает, убивает и рубит шашками и штыками голых, обезумевших евреев, стариков и детей»... Другую картину рисует обследовавший погром в местечке Боярке (Киевск. губ.) Ив. Деревенский: в первый день (25-го августа) с утра грабили, но еще не убивали. «Однако достаточно было произойти где-то на улице первому случаю убийства еврея, как громилы пошли с определенным лозунгом — убивать евреев, всех до одного, кто бы ни встретился. Но и эта система была вскоре изменена: по улицам Боярки проскакал какой-то растрепанный солдат, приказавший евреев не убивать на улице и в домах, а ловить и обязательно вести в «штаб». Началась ловля живых людей, в то время как погром не прекращался. Пойманным связывали руки назад — а иногда и без связывания — и вели к вокзалу. Тут на пригорке, около вокзала, за кустами, сидел какой-то «штаб», состоявший из тех же громил-солдат. Что там делали в этом «штабе» — никому в точности неизвестно, потому что ни один еврей живым из штаба не вышел. Некоторых расстреливали тут же, а большинство отводилось за вокзал, в поле, и расстреливалось на поляне». Таким образом, убиты были в «штабе» в воскресенье 25-го — 22 человека, а в поле — около 20. Убивали просто на улице, без всякого особенного повода. В Фастове, — рассказывает Ив. Деревенский — «по местечку открыто ходили группы казаков, останавливали евреев на улице. Иногда просто спрашивали: «ты жид?» и пускали пулю в лоб; но чаще предварительно обыскивали, даже раздевали догола и в таком виде тут же на улице расстреливали».
Орудием убийства обыкновенно служила шашка и вообще холодное оружие. «Все убийства произведены были преимущественно холодным оружием — снимались черепа шашками», — сообщает бывш. председатель совета Борзненской еврейской общины Я. М. Расновский. В Александровке (Киевской губ.) «деникинцы устроили варварскую резню евреев холодным оружием». Даже тогда, когда убийцы пользовались винтовкой, они не удостаивали своих жертв более, чем одной пули. Бывший очевидцем убийства еврея Соловина в Смеле Г. Дубинский рассказывает: «Соловин бежал по улице. За ним раздался выстрел. Он упал раненый. Подбежало два чеченца. Раздался сухой удар; это был удар прикладом по голове раненого. Храп. «Бей еще раз» — послышался голос. Еще раз раздался удар приклада и за ним голос: «Вот и довольно», — и все стихло».
Убийства производились с неописуемой жестокостью. Убийцы не довольствовались обычными способами; они калечили и уродовали свои жертвы, рубили их на части, изрезывали. В Ельце «почти все трупы были зверски изуродованы, черепа снесены, ноги и руки переломаны, груди у девушек срезаны. Узнаны они были своими близкими лишь по особым приметам в одежде». «Над жертвами раньше издевались, а потом их убивали самым зверским образом. Одна женщина оказалась изрубленной», — читаем в сообщении из Александровки (Киевск. губ.). В Яблонове (Полт. губ.) торговца Белкина привязали за шею к лошадиному хвосту и тащили через все местечко к предместью — Загребенью, нанося ему сабельные удары. В Бирюче (Воронежск. губ.) добровольцы, выбив вторично большевиков, арестовали ряд евреев... Все они обвинялись — кто в выдаче добровольца большевикам, кто просто в сношениях с ними, кто в том, что сын его служит в Красной армии. В результате все они были выведены в поле и убиты. При этом Гейтнеру предварительно вспороли живот и сняли череп, Корницкому сперва отрезали ноги, труп же Тайгера был настолько обезображен, что его с трудом можно было опознать. В Смеле несколько казаков ворвались в дом к старику Раму, схватили его за бороду, шашкой отрубили ему голову и положили ее у его ног. С утонченной жестокостью расправились добровольцы волчанского отряда с группой в 5 захваченных евреев и в Монастырище (Киевск. губ.). Они втащили свои жертвы на балкон высокого дома, охватили одной веревкой и сбросили с балкона. Несчастные пытались ухватиться за доски балкона, но казаки отрубили им руки шашками. Один из пятерых во время падения был удавлен веревкой, второй сорвался с нее и на коленях умолял казаков о пощаде. Но казаки зарубили его шашками. Трое остальных притворились мертвыми, и это их спасло.
Спасения жертвам не было. Когда в Боярках один из повешенных добровольцами на дереве близ вокзала сорвался с петли, — он был пристрелен солдатами. Часто убийство было, по-видимому, самоцелью. В Смеле (Киевск. губ.), рассказывает Г. Дубинский, в доме Партерского «деникинцы повесили молодого человека. Они не желали никаких денег и повесили его просто так, для «удовольствия», из кровавого сладострастия и зверского садизма».
Убирать трупы было некому. Добровольцы об этом не заботились. Христианское население частью избегало брать на себя эту тяжелую обязанность, частью просто боялось. Терроризованное же еврейское население во все время погрома пряталось по всем мыслимым закоулкам; показаться на улице значило идти на верную смерть, и многие действительно заплатили жизнью за попытку предать убитых погребению. Обычно трупы лежали неубранными в течение всего погрома, придавая местечку бесконечно жуткий вид сплошного кладбища, заражая воздух и являясь добычей свиней и собак. Фельдшерица А. И. Николаиди рисует такую картину уже сравнительно «спокойного» дня в Фастове: «Всюду валялись неподобранными трупы убитых евреев. На двух площадях — около костела и между базаром и Земской больницей — было до 100 трупов (исключительно мужчины). Несмотря на беспрерывно шнырявшие по улицам носилки, на которых старики-евреи уносили убитых по направлению к синагоге, многочисленные жертвы погрома продолжали оставаться неубранными. Возле костела на моих глазах свинья терзала труп одного из убитых евреев. Из окна одного подвала торчали окровавленные лохмотья. Я подошла и посмотрела в окно: в пустой комнате, на полу, лежал окровавленный труп еврея с простреленной головой». То же имело место в Макарове (Киевск. губ.): «трупы убитых евреев валялись неубранными на улицах, собаки и свиньи грызли им головы,» — рассказывает очевидец. В Кривом Озере (Подольск. губ.) было похоронено около 100 «останков съеденных собаками».
Как это ни покажется, на первый взгляд, странным, но количество раненых было при добровольческих погромах обычно меньшим или всего лишь немного большим, чем количество убитых. Погром производился добровольческими частями с такой безграничной озлобленной жестокостью, что их не удовлетворяло простое ранение своих жертв: кто попадался им в руки, того обычно убивали. Так, в Фастове, где убитых было до 1300—1500, число раненых не превышало 300—400. В Черкассах при 129 убитых было 202 раненых. Лишь в отдельных пунктах число раненых вырастает до трехзначных чисел…
Все эти цифры относятся к более или менее серьезно раненым. «Избитые в счет не идут», — пишет автор сообщения из Монастырища. Если же присчитать всех, так или иначе физически пострадавших при погроме, то число их оказывается в целом ряде пунктов равным числу всех евреев — жителей местечка. «В городе нет ни одного еврея, который не был бы ранен в голову, лицо, или какую-нибудь часть тела», — пишут из Каменки (Киевок. губ.) центральному бюро сионистской организации в Киеве. «Избитых очень много», — докладывает посланная Лубенским воинским начальником в Яблоново (Полт. губ.) следственная комиссия: «очень редки лица, на которых не было бы кровоподтеков и рубцов».
В условиях погромного быта ранения почти всегда оканчивались смертью пострадавших. Они были обычно тяжелые, опасные для жизни. Из 1000 раненых в Монастырище «большинство были тяжелораненые». До 20% ран были смертельны, — констатирует на основании своей практики д-р Гандлевский в Смеле. Из 210 раненых в Томашполе 60 ранений были тяжелыми. Смертность среди пострадавших была огромная. Многие умирали от ран еще в течение самого погрома, так как помощи не было ниоткуда. Даже в тех местностях, где имелись перевязочные пункты (Фастов), ими могли воспользоваться только легкораненые. За 10 сентября, рассказывает фельдшерица А. И. Николаиди, «через наш пункт (перевязочный пункт Красного Креста) прошло 27—30 пострадавших, почти исключительно женщин и детей. Явившиеся на пункт все были легкораненые, которым было под силу добраться до пункта без посторонней помощи. Ранения были от огнестрельного оружия — простреленные головы, руки, ноги; были также изрубленные шашками». Но и по окончании самого погрома смертность не уменьшалась. Лишения, голод, отсутствие медицинской помощи, эпидемии делали свое дело. В Кривом Озере (Подольской губ.) 50% раненых умерло; ежедневно умирало от 6 до 10 человек. В м. Сарны-Охримово почти все 200 раненых погибли, так как в местечке свирепствовал тиф. «Каждый день среди раненых наблюдаются смертные случаи», — констатирует обследовавший Фастов Ив. Деревенский. Реально в погромной обстановке ранения были лишь отсрочкой смерти.




Tags: Антисемитизм, Белые, Белый террор, Гражданская война, Евреи, Казаки
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments