Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

И. Б. Шехтман о погромах Добровольческой армии на Украине. Часть Х

Из книги И. Б. Шехтмана «Погромы Добровольческой армии на Украине».

Уже в первый, так сказать, подготовительный период погромов, когда добровольческие части еще только пробовали свои силы на погромном поприще и когда своевременной военной и судебной репрессией можно было в корне задушить эти попытки, добровольческие военные власти проявили совершенное безучастие и попустительство. С тех пор погромный размах, поощряемый безнаказанностью, получил небывалое развитие вширь и вглубь. Чтобы обуздать его, необходимо было большое напряжение военно-судебной юстиции, систематическая и упорная беспощадная борьба со всеми проявлениями предупредительных и карательных мер. Ни о чем подобным не было и речи. Погромы происходили при полном безучастии и попустительстве добровольческих и центральных военных и гражданских властей.
[Читать далее]Нельзя сказать, чтобы ощущался недостаток в направленных вовне декларативных заявлениях и приказах отдельных, — часто занимавших даже самые высокие посты, — начальствующих лиц Добровольческой армии, против погромов и антиеврейской травли. С внешней стороны эти заявления имели даже характер совершенной определенности и категоричности...
Все эти декларативные и угрожающие приказы остались, однако, совершенно фиктивной словесностью. Они, за редкими исключениями, нигде не возымели хотя бы частичного действия и ни в какой мере не смягчили остроты погромного шквала. Ибо, за всей их внешней категоричностью и кажущейся, показной суровостью таились два глубоких основных порока, сводивших на нет все их реальное значение.
Первым таким пороком, наперед парализовавшим успешность какой бы то ни было борьбы с погромами, была глубокая неискренность тех заявлений, требований, угроз и т. д., с какими выступали в своих публичных декларациях и приказах руководители Добровольческой армии. Те, по адресу которых обращены были эти приказы, ни в какой мере не заблуждались на этот счет. Они знали и были незыблемо уверены, что все это проделывается лишь для соблюдения аппарансов, что все это — невинная словесность, в убедительность и действительность которой не верят сами ее авторы. Самые строгие и категорические противопогромные приказы либо вовсе игнорировались, не читались, либо вызывали понимающую ироническую усмешку. Потому, что, естественно, не могли внушать доверия к искренности и серьезности своих заявлений и угроз приказы против погромов, подписанные военачальниками, которые вчера лишь агитировали своих подчиненных против «жидовских комиссаров», разнуздывали грабительские инстинкты и рассматривали занятые Добрармией еврейские города и местечки, как военную добычу, в отношении которой все дозволено.
На это обстоятельство не могут закрыть глаза даже самые далеко идущие апологеты Добрармии, сохранившие ей верность и до сих пор. В своей насквозь продобровольческой книге С. Штерн, указывая на наличность ряда противопогромных приказов, вынужден откровенно признать, что «за этим всем не чувствовалось достаточно твердости, непреклонности, убежденности. Солдаты знали и видели и слышали, что часть офицеров открыто проповедует «жидотрепку» — как после этого было верить запрещениям переходить от слов к делу?». И добровольческие части не верили. Когда же некоторые лица командного состава пытались лицемерно внушать им вред и бесчеловечность погромов, то бывали случаи откровенного указания на несоответствие этих проповедей совсем еще недавним заявлениям противоположного характера. Такой случай передает, со слов местной учительницы, фастовский общественный деятель И. Я. Берлянд. Учительнице этой пришлось присутствовать при том, как один из добровольческих полковников произносил речь перед офицерами и солдатами против еврейских погромов. Увещевая их прекратить кровопролития и грабежи, он им, между прочим, сказал: «Не говоря уже о том, что все это бесчеловечно, — ваши безобразия вредят нашему общему делу; ведь вся Европа глядит на нас». На это один из присутствующих заметил: «Тут вы говорите так, а что вы нам говорите всегда на позициях?» Полковник густо покраснел, сел на коня и уехал, ничего не возразив.
При этих условиях, самые грозные и убедительные приказы естественно оставались безрезультатными. Тем более что сами авторы их при других случаях публично признавали погромы явлением естественным и законным…
Командный состав Добровольческой армии, в подавляющем и наиболее влиятельном своем большинстве, определенно и недвусмысленно хотел погромов, сочувствовал им, был проникнут теми же чувствами в отношении еврейского населения, что и любой рядовой казак или доброволец-погромщик. Целый ряд высших чинов армии и не счел нужным скрывать эти свои чувства перед населением.
Начальник 1-ой Кубанской дивизии ген. Шифнер-Маркевич, приняв в Смеле еврейскую депутацию, особенно настаивавшую на прекращении вакханалии изнасилований, заявил в ответ: — «А разве я могу забыть, что жидовский комиссар в Ростове убил мою мать и мою сестру? Мои казаки озлоблены против коммунистов, а все коммунисты — евреи. Мы не можем допустить жидовского царства в России... Первые 4—5 дней мои ребята должны погулять. Ничего не поделаешь, мои казаки хорошие вояки, но и хорошие грабители. Убейте Троцкого, и все прекратится». Неудивительно после этого, что тот же ген. Шифнер-Маркевич в Кременчуге, где насилия и грабежи производились первое время «исключительно казаками и отчасти офицерами 1-ой Кубанской Казачьей дивизии», «оказывал противодействие весьма вялое». Присутствуя же при приеме ген. Ирмановым депутации Кременчугской Городской Думы, он «сначала отрицал все случаи как грабежей, так и изнасилований, а впоследствии заявил, что единственное средство для населения бороться с грабежами это — наглухо затворять двери квартири внутренних комнат, чтобы таким образом технически затруднить проникновение громил внутрь квартиры»...
В этих своих антиеврейских выступлениях ген. Шифнер-Маркевич был не одинок. По его стопам шел целый ряд добровольческих командиров разных степеней и рангов.
В г. Балашеве ген. Абрагамов в самый разгар погрома опубликовал и велел расклеить по городу приказ за своей подписью, в котором армия призывалось к борьбе с «жидовскими комиссарами» и коммунистами: при этом фраза «жидовские комиссары» повторялась очень часто и на все лады... Когда в Борисполе (Полтавской губ.) еврейская делегация, внеся 30.000 «на нужды Добрармии», обратилась к начальнику гарнизона, полковнику гвардии Карпову, с указанием на ужасное положение, в котором в течение двух недель непрерывно находится еврейское население, Карпов ответил: «Вы страдаете каких-нибудь 14 дней, а мы от вас терпели все время. Убирайтесь вон!» Этот ответ дан был громко, в присутствии многих солдат и офицеров. В том же Борисполе полк. Дубинский, даже защищая семью Райскина, в то же время заявлял пытавшимся их убить солдатам, что «евреи действительно стреляли в Киеве в добровольцев и что даже здесь, в Борисполе, у синагоги найден спрятанный пулемет». Евреи, по его мнению, «заслужили ненависть и вражду всех русских». «Эти «факты», рассказывает 3. Райскин — подлили масла в огонь, и солдаты, выхватив шашки, хотели вторично броситься на нас и изрубить в куски, но полковник движением руки властно удержал их». В Степанцах (Киевск. губ.) полк. Кибальчич заявил И. О. Слепаку, что «в Фастове — исключительно жидовские легионы, которые воюют с Добрармией; благодаря жидам мы (добровольцы) потерпели поражение у Фастова, но мы их теперь разбили, порезали и перевешали; ничего нет удивительного, что вас (евреев) не любят русские». Такого рода погромные заявления делались не только с глазу на глаз, но и публично. В заседании Борзненской Гор. Думы ротмистр конногвардейского отряда Добрармии Будда-Жемчужников заявил в своей вступительной речи, что «Добрармия идет в сердце России — Москву — убить жида Троцкого и компанию». Когда же в этом заседании гласный Третьяк произнес антисемитскую речь, обвиняя евреев в коммунизме, ритуальных убийствах и открыто призывая к расправе над ними, все попытки гласных-евреев возразить ему «были в корне пресечены Буддой-Жемчужниковым». В Хороле (Полт. губ.) комендант города Стессель в ответ на просьбы прекратить погром заявил посетившей его депутации: «Евреи заслужили этого».
Прикомандированный к конной сотне при штабе 5-ой конной дивизии украинский хорунжий Тимошенко рассказывает, что в м. Рыбнице во время погрома, устроенного частями этой дивизии (под начальством ген. Осоковского) и 2-го корпуса (под нач. ген.-адъютанта Пронтева), «ген. Осоковский и ген. Шевченко проезжали местечко и, глядя на, грабежи, хохотали».
Перед лицом этого убежденного и открытого жидоедства командного состава, естественно, бледнели и теряли всякое значение все декларативные противоположные приказы. Проникнутые глубокой неискренностью, они так и воспринимались солдатами и офицерами, как неизбежная формальная дань отвлеченным принципам «порядка и законности». Всерьез их никто не принимал.
Вторым органическим пороком всей этой словесной «борьбы» с погромами с помощью даже самых грозных приказов был тот элементарный факт, что все эти приказы были абсолютно лишены какой-либо реальной санкции. Все те репрессии, которыми грозили приказы за неисполнение их категорических велений, либо оставались на бумаге, либо носили такой частью невинный, частью нерешительный и противоречивый характер, что погромная волна не встречала в них реального сопротивления.
Находящиеся в нашем распоряжении материалы о погромах Центрального архива весьма тщательно регистрируют все случаи административной или судебной кары для виновников или попустителей погромов. Можно с уверенностью утверждать, что почти ни один такой случай не остался без внимания. И вот к чему эти кары сводятся.
11-го августа 1919 г. Командующий Добровольческой армией ген.-лейт. Май-Маевский издал приказ по Добровольческой армии за № 325, гласящий: «За вялое ведение операции по овладению ст. Бобринская и Цветково, недостаток энергии и непринятие соответствующих мер к поддержанию порядка в частях бригады, отчего произошел разгром пластунами еврейских лавок в м. Смела, командир 2-ой Терской Пластунской бригады ген.-майор Хазов отчисляется от должности командира бригады…»
Это — единственный случай устранения от должности и «наказания» кого-либо из высших чинов армии за попустительство погрому. В десятках других случаев командиры бригад, дивизий и целых фронтов, повинные в «недостатке энергии и непринятии соответствующих мер» к подавлению погромов, не получили даже выговора. Но и в данном конкретном случае то «наказание», которому подвергался ген. Хазов, могло скорее усилить, чем ослабить уверенность погромных героев в своей безнаказанности. Приказ мягко именует происшедшее в Смеле «разгромом еврейских лавок». В действительности же имел место форменный 5-дневный погром с убийствами (уже на второй день насчитывалось до 14 убитых), изнасилованиями, повальным грабежом. Умаляя в официальном приказе объем совершенного преступления, высший командный состав тем покрывал виновников. Еще в большей мере бросалась в глаза ничтожность наказания: увольнение от должности — без предания суду, без лишения чина или даже выражения порицания с занесением в послужной список; все ограничилось прикомандированием к Штабу, откуда, конечно, можно было без труда получить новое боевое назначение. Такая «кара» естественно могла лишь укрепить в отличившихся пластунах сознание безнаказанности. И действительно: уже через две недели части той же 2-ой Терской пластунской бригады учинили пресловутую кровавую резню в Фастове, а вновь назначенный начальник бригады, полк. Белогорцев, в должности начальника гарнизона г. Фастова, не только не попытался остановить своих пластунов, но сам путем вымогательства вынудил у еврейского населения взятку в 200.000 руб.
Таковы были неизбежные результаты единственной карательной меры по отношению к высшему командному составу. Не менее печально обстояло дело и с мерами предупреждения и пресечения в отношении рядового добровольческого офицерства. И в этой области предпринято было до смешного мало. Этому бездействию и попустительству руководящие круги Добровольческой армии пытались дать своего рода «теоретическое оправдание», вытекающее из реальной обстановки, сложившейся в рядах армии. Это оправдание сводилось обычно к ссылке на невозможность активно бороться с погромами из боязни раздражать офицерство и вызвать еще худшие эксцессы.
Об этом вполне открыто говорил депутации от еврейских общин сам ген. Деникин. «Вы сумели совершить чудо, создавши могучую дисциплинированную армию, и Вам нетрудно будет при помощи приказа заставить офицерство считаться с Вашими словами», — заявила ген. Деникину еврейская депутация. Ответ последовал недвусмысленный: «Слава Богу, если мои боевые приказы исполняются. Желать же сейчас, при данном составе и моральном уровне армии, большего — невозможно». Выразительным комментарием к этому неожиданному признанию своего бессилия Командующим всеми вооруженными силами Юга России может послужить более пространное и конкретное заявление известного кадетского деятеля В. А. Маклакова… «Привлечь всех виновных к ответственности, понятно, необходимо. Публикация об этом тоже, понятно, необходима. Для меня лично в этом сомнения нет, но я не могу не признать также точки зрения Деникина о чрезвычайной опасности этих мер, так как привлечение к суду и осуждение офицеров могут вызвать очень сильное неудовольствие в офицерской среде, и это может привести к отрицательным результатам. В Киеве был, например такой случай: двух офицеров за участие в еврейском погроме приговорили к смертной казни. Тогда явились офицеры к Драгомирову и заявили, что его приказ о расстреле двух офицеров будет приведен в исполнение, но зато весь Подол (еврейская часть города) будет снесен»…
Эта откровенная капитуляция перед погромными и грабительскими элементами офицерства и прокламирование для них своего рода неприкосновенности навсегда останется уничтожающим документом для Главного Командования Добровольческой армии, свидетельствующим о совершенном отсутствии начал государственного правопорядка в его борьбе за восстановление России. Тем более что сама эта ссылка на своеобразный force majeure офицерского террора и на бессилие перед ним высшего командного состава глубоко лицемерна и, как показывают факты, ни в какой мере не оправдывается действительным положением вещей.
Когда высшее командование действительно хотело добиться восстановления дисциплины в офицерской среде, оно добивалось этого, не останавливаясь перед самыми крутыми мерами, — даже не всегда оправдываемыми необходимостью.
В своих «Записках» ген. Врангель красноречиво рассказывает, как в только что завоеванном Царицыне он, «не останавливаясь перед жестокими мерами, подавил безобразие и разгул в самом корне», воспользовавшись дебошем астраханского есаула с несколькими офицерами. «Суд приговорил есаула, известного пьяницу и дебошира, к смертной казни» и, «несмотря на ходатайство губернатора, астраханского войскового штаба и ряда лиц, приговор был приведен в исполнение и соответствующий приказ расклеен»... «После этого случая пьянство сразу прекратилось», — заключает генерал Врангель. Столь же решительно расправился он позднее в том же Царицыне с уличенным в пустяках при эвакуации начальником станции — «повесил его, расклеив приказы об этом на всех ж. д. станциях»; после этого «эвакуация шла блестяще». В самый разгар развала армии, после Новороссийской катастрофы, добровольческое командование в Крыму ввело буквально скорострельную юстицию за самые ничтожные проступки офицеров. Участник «Крымской эпопеи», ведший свой дневник в поезде ген. Врангеля, открыто говорит о «фонарной деятельности некоторых генералов, отправлявших на фонари и трамвайные столбы офицеров и солдат старейших добровольческих полков чуть не за каждое разбитое в ресторане стекло, где эти, часто вовсе не присяжные дебоширы, а просто несчастные, отчаявшиеся в эти дни люди искали в вине забвения и дурмана. Деятельность ген. Кутепова в этом направлении достигла в апреле месяце (1920 г.) таких размеров, что вызвала решительный протест представителей Симферопольского земства и города Симферополя, заявивших, что население лишено возможности посылать своих детей в школы по разукрашенным г. Кутеповым улицам»...
Этот упрощенный метод расправы даже за самые сравнительно невинные проявления недисциплинированности прочно вошел в нравы Добровольческой армии в Крыму. И никто из офицеров, подвергавшихся позорной в военном быту казни через повешение, и никто из их товарищей и не подумал грозить террором за эту «фонарную» юстицию. Напротив, как свидетельствует А. Валентинов, меры эти, вместе с решительно проводимыми «элементарными мероприятиями по оздоровлению армии» и «тем подъемом, который сумел создать своими выступлениями и приказами ген. Врангель», принесли серьезные результаты: «стихийная разнузданность, царившая в тылу в начале весны, к концу ее была сведена почти на нет» и «разгул, хулиганство и бесчинство, наблюдавшиеся в первые дни по прибытии армии в Крым, были пресечены».
Призвать к порядку разнуздавшееся офицерство было, таким образом, возможно. Но для этого нужно было, чтобы высший командный состав взялся за дело всерьез, чтобы в военную среду твердо проникло сознание, что все это проделывается не для вида. Никаких «волнений среди офицерства» не было. Ссылка на них была лишь лицемерным предлогом для того, чтобы ускользнуть от необходимости карать за погромы, устройство которых сам высший состав не считал особенным преступлением.
Лучшее тому доказательство — те немногие, единичные случаи наказания офицеров за погромы, которые все же, в качестве исключения, имели место. Из всех пунктов, в которых происходили погромы, в одном только Киеве и Томашполе (насколько нам удалось установить) несколько виновных были привлечены к военно-полевому суду. Эти процессы в высшей степени характерны. Киевские процессы мы проследили почти исключительно по антисемитскому «Киевлянину», редактора которого В. Шульгина никак нельзя в этом случае заподозрить в пристрастности.
Первоначально военные суды относились даже к пойманным на месте преступления погромщикам с величайшей снисходительностью — совершенно в духе общего отношения военных властей к погромам. В письме Главноначальствующего Киевской областью ген. Драгомирова к ген. Деникину от 20-го октября 1919 г. читаем: «Несколько мерзавцев, пойманных на месте преступления, были оправданы военно-полевым судом... я вытребовал к себе составы судов и разругал их так, как кажется еще никого никогда не ругал... Суд стал выносить смертные приговоры, которые все и были приведены в исполнение». Хроника газеты «Киевлянин» содержит ряд красноречивых подтверждений этого утверждения…
Но уже очень скоро карательный пыл высшего командного состава выдохся. Сплошь и рядом либо сам военно-полевой суд стал ходатайствовать о смягчении им же вынесенных приговоров, либо соответствующие высшие чины армии, на утверждение которых поступали приговоры, стали обнаруживать большое милосердие к осужденным.
Первоначально они были как будто непреклонны в своем решении искоренить погромную практику в офицерской среде. Когда к командующему войсками расквартированного в Киеве Полтавского отряда, ген. Бредову, обратились 6-го октября с ходатайством за одно лицо, уличенное в грабеже, ген. Бредов заявил, что никаких ходатайств за лиц, позорящих честь Добрармии, он не желает даже выслушивать, от кого бы эти ходатайства не исходили. Но от этой непреклонности скоро осталось очень мало. 25-го октября гвардейский поручик Пясковец был приговорен к бессрочной каторге за ограбление квартиры Крейцмана. Приговор, однако, ген. Бредовым утвержден не был, и дело было передано на новое рассмотрение во вторую инстанцию — в Киевский военно-окружной суд. Еще милостивее оказался ген. Бредов в отношении поручиков А. Петрова и М. Черненко, ограбивших 5 ноября квартиру Шофмана. Вместо десятилетних каторжных работ, к которым они были приговорены судом, командующий Полтавским отрядом отправил их на фронт рядовыми, — «с условием отбывания наказания после войны». Такова же была судьба подъесаула Михайлова, дело которого разбиралось военно-полевым судом в Киеве 22-го ноября. Михайлов обвинялся в том, что, командуя партизанским отрядом, он совершил попустительство, следствием чего явился целый ряд грабежей, учиненных его отрядом по пути следования отряда из Кременчуга в Киев. Грабежи отряда в м. Дымере и колонии Рыкунь вызвали со стороны наслоения недоброжелательное отношение к Добрармии. Кроме того, Михайлову вменено в вину ограбление на ст. Бородянка проезжего молочника на 115.000 руб., причем для сокрытия этого ограбления Михайлов приказал одному из чинов своего отряда застрелить молочника. Полевой суд приговорил Михайлова к смертной казни через расстреляние. Осужденный ходатайствовал о смягчении его участи и об отправке на фронт. Командующий Полтавским отрядом ген. Бредов ходатайство удовлетворил, заменив расстрел бессрочной каторгой. Михайлов был отправлен на фронт в качестве рядового, с условием отбыть наказание после войны.
По следам милостивого ген. Бредова естественно пошли и другие. 13-го октября приговорен был к смертной казни за разбойное нападение на квартиру Культа прап. Кульчицкий. Но при этом сам суд ходатайствовал о смягчении приговора, и Главноначальствующий заменил казнь бессрочной каторгой. То же имело место и в отношении шт.-капитана Кононова, служившего в Киевской контрразведке. Кононов за ряд незаконных арестов с целью вымогательства приговорен был к смертной казни. Но, «приняв во внимание его прежние большие заслуги», суд ходатайствовал о смягчении наказания, и Главноначальствующий заменил казнь бессрочной каторгой. Отправка на фронт стала обычной мерой замены более сурового наказания. Так, рядового Золотаренко за грабеж в квартире Ф. Копелевич приговорили к 10 годам каторжных работ, но, по его ходатайству, заменили наказание отправкой на фронт, с тем, что он отбудет наказание по окончании войны.
Каково могло быть реальное воздействие этих чисто номинальных «наказаний» — отправка на фронт, куда все равно посылались соответствующие части войск, или отсрочка наказания «до окончания гражданской войны», или даже «каторга»,—совершенно ясно. Они лишь могли укрепить грабителей в сознании своей безнаказанности. Главнокомандующий Киевской областью ген. Драгомиров сам откровенно признал это в письме к ген. Деникину, от 29 октября 1919 г.: «В этом — главная трудность борьбы. Смертной казни в этих случаях применять нельзя (?!), а каторга никого не пугает, так как все уверены, что в Москве будет «амнистия».
Ужe цитированный нами выше отчет ЕКОПО справедливо указывает, что в этих случаях «суд, несмотря на наличие вины, не вносит никаких изменений в положение налетчиков. Осуждение является скорее моральным... Фактически осужденные за грабежи, убийства, налеты, вымогательства занимают вновь свое прежнее положение, и нет никаких гарантий, что они не повторят грабежей и налетов. Напротив, в них должна укрепиться уверенность в безнаказанности».
Такой характер носила военно-судебная борьба с погромами в административном центре Украины, средоточии военных и гражданских властей, — в Киеве. Совершенно ясно, во что она должна была выродиться в провинции. Единственно известный случай снаряжения суда и следствия над громилами в провинции дает об этом яркое представление. В Томашполе (Под. губ.) 2-ой Конный Кубанский Лабинский полк в течение 5 суток непрерывно и беспощадно громил еврейское население. Командующий войсками Одесского направления ген. Розеншильд-Паулин, по настоянию русской депутации, выслал в Томашполь из Вапнярки сессию военно-полевого суда. Немедленно по прибытии суда началась «обработка» еврейского населения. «Начальство Лабинского полка позвало несколько евреев и потребовало удостоверения, что не солдаты Лабинского полка производили грабеж и погром. Председатель военно-полевого суда в частной беседе советовал не винить добровольческих частей и вообще быть осторожными в даче показаний». Когда же евреи отправились было для дачи показаний в помещение волости, где заседал суд, «солдаты открыли стрельбу, — правда, в воздух, — крича: «Жиды ворочайся, а то убьем», так что всего давали показания человек 15—20, а остальные попрятались и, избитые и раненые, не видали суда». При этих условиях говорить о производстве правильного следствия, конечно, немыслимо. Тем более, что и сам суд лишен был действительной возможности следственных действий. «Обыск, произведенный судом в солдатских подводах, был просто смешон; на подводах было вещей много, на каждой подводе было 10—20 шуб и пальто: но как только член суда, в сопровождении двух понятых, начал обыск на первой подводе и вынул шубу, тут же находившиеся солдаты открыли сильную стрельбу в воздух, и сейчас же из других дворов началась усиленная стрельба. Обыск был немедленно прекращен и больше не возобновлялся». Суд не сделал даже попытки придать авторитет своим действиям и немедленно спасовал перед холостыми выстрелами громил. Неудивительно после этого, что и вынесенный им «приговор» был мифическим. После того, как суд пробыл в местечке 2 дня, председатель суда «частным образом» сообщил, что «суд приговорил громил (каких, скольких?) к смертной казни, но казнь будет произведена не в Томашполе, а в Вапнярке, чтобы не озлоблять солдат». Суд уехал. О казни «приговоренных» никому не стало известно.
Этим исчерпываются все известные случаи попыток военно-полевой репрессии по отношению к громилам и убийцам. Они до смешного немногочисленны количественно и ничтожны качественно. Они лишь укрепляли в солдатском и офицерском составе Добровольческой армии убеждение в полной безнаказанности самых тяжких преступлений против имущества, жизни и чести еврейского населения.
…в отношении своих агентов, военных и гражданских, повинных… в попустительстве массовым убийствам и грабежам еврейского населения, добровольческая власть проявляла самый далеко идущий либерализм и огулом обеляла их...




Tags: Антисемитизм, Белые, Белый террор, Гражданская война, Евреи, Офицеры
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments