Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Белогвардеец Александров о Гражданской войне. Часть I

Из книги Я. Александрова "Белые дни". Некоторые пассажи, не несущие особо ценной информации, оставил специально для ознакомления с психологией автора и белодельцев вообще.

В ноябре 1917-го года, в то самое время, когда в Могилеве вор и проходимец Крыленко с толпой всякой мрази и продавшимся ему Генералом Бонч-Бруевичем убил последнего Верховного Главнокомандующего Генерала Н. Н. Духонина и, сделавшись сам «главковерхом», торопился доканчивать развал российских войск, на далеком Дону честный русский патриот, Генерал-Адъютант М. В. Алексеев старческой, но еще твердой рукой поднял русский трехцветный стяг и положил основание Добровольческой Армии...
Но Армии на Дону не суждено было даже устроиться.
[Читать далее]Как часто бывает, что заразная болезнь в силу каких-то причин особенно сильно поражает наиболее, казалось бы, здоровые организмы, — так и Дон, с его в корне здоровым казачеством, заразился в острой степени большевизмом. Через сравнительно короткое время этот богатый, привольный и своеобразный по своему жизненному, крепко-хозяйственному укладу край сделался ареной кровавого бунтарства, воскресившего в памяти недобрые и позабытые времена Разина, Пугачева и прочих прообразов большевизма...
Добровольческая Армии не могла оставаться в пределах взбаламученного «тихого» Дона, грозившего захлестнуть ее своими закрасневшимися волнами. Пришлось покинуть Новочеркасск, а вскоре и Ростов, где отбросы Земли Войска Донского, не имевшие к настоящему казачеству никакого отношения, с пылом углубляли «завоевания революции», расчищая дорогу идущему с севера красному хаму...
Нередко приходится слышать, что в Армии все же чувствовалось двоевластие и даже разделение добровольцев на Корниловцев и Алексеевцев...
Если же что и происходило на этой почве, то делалось не Алексеевым и не Корниловым, а теми, кто ставил ставку своей карьеры на главенство того или другого генерала...
Армия, выходя из Ростова, не имела перед собой никакой цели, кроме самой ближайшей, то есть оставления Ростова, где ей уже нельзя было оставаться...
Из Ростова добровольцы двинулись на Аксай, казачье население которого их встретило крайне враждебно...
Большевики, занявши Ростов… принялись со всем пылом за «гражданские дела», потроша «буржуев», которые ругательски ругали Корнилова за то, что он «их бросил»...

«Конница» Глазенапа, уменьшенная оторвавшимся «авангардом»… обнаружила значительные силы спешенной большевистской конницы с двумя-тремя орудиями.
Как оказалось, это была перешедшая на сторону большевиков бригада 4-ой кавалерийской дивизии, в то время — цвет их военной силы, так как являлась не случайным сбродом, а организованной воинской частью...
39-я пех. дивизия, некогда доблестно сражавшаяся на Кавказском фронте, перебив и разогнав офицеров, примкнула к большевикам и составила их главнейшую, наиболее прочную силу на северном Кавказе...
Двигаться на север считалось невозможным, так как на пути стояли Дон и нижнее Поволжье, охваченные большевизмом...
В общем плохо было всюду...
И Корнилов решился — идти на Кубань.
Добровольцы слепо шли за своим вождем, вверив ему свою судьбу и не спрашивая, куда он их поведет.
Фактически Армия, уйдя от большевиков с Дона, шла на большевиков, засевших на Кубани.
От похода на Кубань донцы Генерала Попова отказались и остались в Задонье, оторвавшись навсегда от Корнилова...
В то время главным врагом Армии были железные дороги, находившиеся во власти большевиков...
Это вынуждало Армию сторониться железных дорог, а, в случае необходимости перехода через них делать такие переходы скрытно, по большей части ночью, обезопасив себя еще перерывом пути по обе стороны перехода...
/От себя: то есть воевать с красными гордо именуемая с большой буквы Армия не собиралась?/
Кубанская область встретила добровольцев, если и не враждебно, то во всяком случае только нейтрально.
Волны революции еще не уходились, и на их поверхности носилась всякая поднятая со дна нечисть, мутившая казаков. Некоторые казаки, особенно из стариков, не прочь были посочувствовать добровольцам, оказать им радушие, но не больше. К Армии присоединялись единичные люди, да и то с большой опаской.
О поднятии «войска» нечего было и думать.

…большевики… повели наступление...
Пока происходила эта боевая трагедия, Кубанская Армия сидела по хатам в станице Калужской и очень неохотно уступала часть своих квартир для пришедшего туда обоза с ранеными добровольцами.
Как выяснилось, кубанцы выступили согласно приказа Корнилова из Калужской, подошли к какой-то разлившейся реке и даже попробовали перейти ее вброд. Но видя, что их кони не желают идти в ледяную воду, сочли лошадиную волю достаточным поводом к избавлению себя от дальнейших искушений судьбы и вернулись обратно...
Вся эта полоса хуторов кишмя кишела красной нечистью, появлявшейся отовсюду, как черти из болота...
…при отходе от Екатеринодара пришлось оставить часть раненых, преимущественно с тяжелыми ранениями...
И в Армии, и впоследствии в печати часто слышались жестокие нападки на Деникина...
При этом очень часто, сравнивая Деникина с Корниловым, заявляли, что Корнилов никогда бы не бросил своих раненых. …почем знать, что бы в данном случае сделала бы железная рука Корнилова, не останавливавшаяся вообще ни перед чем.
А тот же неумолимый рок заставил Корнилова при выходе в феврале из Ростова оставить многих раненых на Дону.
Единственно, можно было еще упрекнуть Деникина в том, что он не отнял для вывоза хотя бы части раненых перевозочных средств у некоторых «общественных деятелей» вроде Рябовола, братьев Макаренко, Быча и им подобных.
Эти господа… смело могли быть тогда же оставлены у большевиков, в родственные объятия которых они впоследствии и бросились, погубив за короткий период своей деятельности и Русское дело, и казаков «вольной» Кубани.
На это у Деникина не хватило духу...
С оставленными ранеными остались и некоторые самоотверженные люди из медицинского персонала. В обеспечение их безопасности были взяты в качестве заложников какие-то большевики...
Двигаясь с возможной быстротой, огрызаясь то здесь, то там от наседающих большевиков, Армия кружными, сбивающими расчеты красных, путями вырвалась наконец из района железных дорог и достигла станицы Ильинской.
Быстро пройденный ею путь через Гнабчау, Медведовскую, Дядьковскую и Журавскую вписал еще несколько блестящих страниц в ее славную историю...
Как у каждого человека есть своя «синяя птица», так и у добровольцев «синей птицей» была Кубань, теперь ею стал Дон...
Добровольцам грезился скорый отдых...
Как охотник после бесплодной охоты измученный и усталый, найдя зверя, забывает и про утомление, и про прежние неудачи и охватывается новой энергией, так и добровольцы, выйдя из смертельной опасности и тем самым одержав победу над врагом, забыли ужас минувших переживаний и набирались снова боевой силы...
Наслаждаясь временным покоем, никто особенно не задумывался о завтрашнем дне...

…ясный ум Алексеева, умевшего, как никто другой, разбираться в запутанном лабиринте политических комбинаций, правильно оценил обстановку и прозорливо уловил в ее волнующихся далях едва заметные очертания грядущих событий, несущих военный крах Германии. Он принял свое решение и остался на стороне союзников...
/От себя: то есть Алексеев остался на стороне союзников исключительно из-за того, что предвидел военный крах Германии./
А вслед за этим решением требовалось и второе, уже чисто военное...
Армия не могла оставаться на месте, она не могла также найти приемлемую для нее поддержку на Дону, оккупированном немцами... …вся совокупность создавшихся условий указывала путь на Кубань и к берегам Черного моря.
/От себя: то есть и со своими врагами немцами патриотическая Армия воевать также не собиралась./
Начинался второй Кубанский поход.
Вопросы внутренней политики тогда еще не поднимались. Отдельные лозунги порхали, как однодневные мотыльки, не оставляя следов.
Единственным несколько взволновавшим событием было выпущенное объявление о том, что Армия борется за Учредительное Собрание...
После того крылатое слово об Учредительном Собрании не срывалось с уст ни Деникина, ни Алексеева, и только единственный раз, в печальные дни 1920-го года, оно было вырвано почти силой у Деникина, готового принести в жертву все, лишь бы образумить и очеловечить неподдающихся к несчастью такому излечению злобных кубанских самостийников.
Левые круги и их пресса всегда называла добровольцев и, главным образом, старших чинов армии черносотенцами.
Этот хлесткий ярлык, одинаково приклеиваемый разрушителями России и к действительно, быть может, темным личностям, и к величайшим русским патриотам... весьма туманен. Если же левые «черносотенство» отожествляли с ненавидимой ими государственностью, державшейся исторически сложившихся и незаменимых русских путей, — они были, конечно, правы. Такой государственностью были проникнуты все более значительные начальники в Армии, понимавшие и воочию увидевшие в кровавую эпопею «бескровной» мартовской резни и последующей смуты всю действительную жуть «великих потрясений», нужных тем, кому была не нужна или ненавистна «Великая Россия».
/От себя: то есть еврейские погромы совершались величайшими патриотами во имя государственности и Великой России./
Те, кто привык витать в области отвлеченных теорий… могут быть захвачены и теорией об Учредительном Собрании. Но всякий, знакомый с суровой практикой жизни, ясно понимает ту простую вещь, что создавать в трясущейся от непрерывных бунтовщических толчков России сложнейшее по конструкции учреждение так же безнадежно, как строить дом во время землетрясения.
Предусмотренная теорией система о выборах в Учредительное Собрание на основах всеобщего, прямого, равного и тайного голосования, то есть на принципах, наиболее отвечающих свободе избрания, на самом деле была грубо нарушена. Предшествовавшая избранию агитация уже сама по себе (чего упорно не желают признать многие политиканы) умаляла провозглашенные принципы, вводя элементы духовного, а очень часто и физического воздействия на свободу избирателя.
Избрание по «спискам», являясь одной из неизбежных уступок нежизненной теории, обесцвечивало ее многовещательные заголовки и окутывало «свободного» гражданина сетями навязываемой ему партийности. Сама же партийность и подготовлявшая ее «свободная» печать находились под беспощадной цензурой мартовских бунтовщиков...
Сквозь атмосферу лжи и наглого обмана в Учредительное Собрание пролезли преимущественно жадные до власти проходимцы, избранные одуревшей чернью, отдавшей свои звериные голоса в обмен на право безнаказанного разбоя, предоставленного ей ее избранниками.
Хотя в него и попали порядочные люди, но это было жалкое и бессильное по числу голосов меньшинство. Их слабость не могла противостоять избранию в председатели… ничтожнейшего человека и гнуснейшего предателя Родины, Виктора Чернова. Главный же состав собрания представляли большевики и родственные им «товарищи», всю свою жизнь толкавшие Россию с ее исторического пути в придорожную канаву, наполненную зловонной жижей, стекающей из революционного подполья.
Учредительное Собрание было разогнано большевиками, т. е. рухнуло от одного из очередных бунтовщических толчков. Но если бы даже такого (как тогда представлялось — внешнего) толчка и не было, то Учредительное Собрание, состоявшее в большинстве из охваченных безумием революции людей, было обречено на неизбежное самоубийство...
Учредительное Собрание, разменявшись на мелочи и рекламируясь мелочами, само еще в своем зародыше измельчало и опошлилось. Отказавшись от поставленных целей и от задач того государственная установления, которое преднамечалось, оно было заранее сведено на незавидную степень очередной митинговой говорильни.
Могли ли идти за ними те, кто шел за Россию?!
/От себя: выходит, ничего хорошего в Учредительном собрании не было, и состояло оно сплошь из большевиков, так почему же большевикам ставят в упрёк его разгон?/
И потому напоминание о нем среди добровольческих начальников было встречено с болью в сердце и с боязнью за будущее.
Остатки Учредительного Собрания из его членов небольшевистского толка всегда указывают на свои заслуги в борьбе против большевиков на созданном ими заволжском фронте.
История организации Армии Учредительного Собрания довольно любопытна и когда-нибудь дождется своего юмориста, сумеющего развлечь читателя забавными сценками из быта развоевавшихся общественных деятелей. Правда, и в этой Армии были геройские подвиги, но совершались-то они людьми, шедшими на смерть не за Учредительное Собрание...

Екатеринодар был взят...
Но в торжестве светлого дня уже чудился зловещий лик будущих поражений! В Екатеринодар вступил неограниченный, могущий повелевать диктатор, а оцелованный Иудиным лобзанием кубанских парламентариев, тотчас же стал «белым» генералом, потерявшим в объятиях кубанской самостийности свою независимость и силу.

Ставропольская губерния… была еще недавно совершенным захолустьем...
Население губернии было в общем русское...
И вот, в первых числах марта 1917 года в такую почти первобытную глушь телеграф, а за ним и вездесущие газетчики принесли весть о свержении «кровавого царизма»…
…от гнуснейшего и противоестественного сожительства свободы с социализмом родился хам-большевик...
А по городу шмыгали юркие и нервные брюнеты и тянули воздух крючковатыми носами, как гончие, учуявшие свежий след.
Словом, все было в Ставрополе, как в самых первых городах...
Страдало преимущественно городское население и в первую голову та злосчастная интеллигенция, которая всю жизнь, не зная народа, подстрекала его к бунту и, разметав перед ним в мартовские дни бисер гуманитарных и социалистических утопий, теперь удивленно ежилась под ударами копыт своего меньшого брата.




Tags: Белые, Гражданская война, Казаки, Ледяной поход, Учредительное собрание
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments