Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Category:

Никанор Савич о последних годах царской России. Часть II

Из Воспоминаний Никанора Васильевича Савича.

Только что отзвучала известная речь кадетского лидера — «глупость или измена». Велико было смущение, ею вызванное, в рядах октябристов, до того крепких приверженцев Прогрессивного блока. Нас смутило не то, что выпады в адрес Штюрмера были малодоказательными, к такого рода нападкам оппозиции на членов правительства все давно привыкли, но другое место речи — выпады против Императрицы Александры Федоровны — произвело тягостное впечатление. Лично к ней громадное большинство партии относилось резко отрицательно, явно враждебно, однако публично брошенное ее окружению, а вместе с тем и ей самой, обвинение было воспринято как удар по престижу династии, подрывающий моральный авторитет Царской Власти, который мог окончательно разрушить надежду на сотрудничество Короны с народным представительством, в чем многие из нас все еще видели единственную возможность предупредить надвигающуюся революцию.
К началу ноября 1916 года чрезвычайное возбуждение охватило широкие круги русской общественности, страна изверилась в носителях власти, оппозиционные настроения все усиливались, грозя переродиться в явно революционные выступления. Государственная Дума не могла остаться неприступным островком патриотических настроений в этом разбушевавшемся океане общественного недовольства и отчаяния.
Долго она стремилась канализировать это недовольство, играть роль тормоза в нарастании той противоправительственной волны, которая явно начала угрожать мирному течению жизни внутри страны. Но повторные политические ошибки и — более того — военные неудачи, следовавшие одна за другой, приводили русское общество к убеждению, что правительственные верхи совершенно неспособны справиться с положением, им не под силу довести войну до благополучного конца. Отсюда возникновение течения, которое можно было охарактеризовать хохлацкой поговоркой — «хоть гирше, да инше».
Эти настроения начали постепенно захлестывать известные круги Думы. Люди опасались оторваться от господствующих среди избирателей требований и чаяний.
Это сказалось в начале осенней сессии Думы.
[Читать далее]
Не только пресловутая речь кадетского лидера — «глупость или измена», — но и все остальные выступления, даже со скамей умеренных и правых, показывали, что душевное равновесие в Думе утрачено, люди потеряли всякую веру в лучшее будущее, их речи, обращенные к Высшей Власти, имевшие целью убедить ее в необходимости крутого поворота во внутренней политике, в конце концов играли только на руку тем, кто стремился использовать положение в целях революционного взрыва.
Наконец до нас дошли вести, что дни Штюрмера сочтены. Военное окружение Государя, бывшее в курсе настроений в тылу и в армии, понимавшее, что так дальше воевать нельзя, что ежеминутно грозившие вспыхнуть беспорядки могут скомпрометировать наше положение на фронте, стало убеждать Царя в необходимости изменить отношение к Думе, расстаться с премьером, которому никто не верил, которого все ненавидели. Заговорили, что вопрос о министерстве из лиц, пользующихся общественным доверием, близок к благоприятному разрешению. На момент — правда, на короткий момент — в Думе повеяло духом надежд и оптимизма.
Но разочарование наступило скорее, чем думали. Правда, Штюрмера «ушли», но на его место был назначен Трепов.
Все остальное, особенно положение Протопопова, осталось без перемен, что показывало, насколько мало в Царском считаются с общественными настроениями, с пожеланиями народного представительства.
Трепов… умел скрывать свое личное к нам отношение, как чиновник он понимал, что ему приходится иметь дело с народным представительством, пока оно существует, что невозможно управлять министерством, имея против себя в лице Думы открытого врага. Между ним и нами давно уже установились отношения вооружённого нейтралитета.
Поэтому его назначение было встречено как доказательство того, что в Царском опять возобладали течения к нам неприязненные...
Трепов был живым воплощением разочарования, которое испытало большинство Думы при известии, что надежда на министерство из пользующихся доверием общества лиц погибла раньше, чем успела расцвести... Когда новый премьер появился в Думе, его встретили гробовым молчанием в Центре и на скамьях умеренного сектора. Левые не удержались от враждебных выпадов. Когда же Трепов взошел на кафедру, чтобы произнести свою программную речь, со скамей крайне левого сектора началась настоящая вакханалия враждебных криков, бранных выражений, — словом, была устроена дикая враждебная демонстрация, какой еще никогда ни в Четвертой, ни в Третьей Думе не было.
Трепов спокойно стоял на кафедре, но не мог произнести ни одного слова. Все попытки председателя Государственной Думы успокоить скандалящих депутатов не привели ни к чему. Пришлось прервать заседание, но и это не могло внести успокоения. Тогда Родзянко предложил Думе удалить из заседания наиболее страстных скандалистов. Большинство его поддержало, несколько человек из крайне левых депутатов были удалены.
Но когда Трепов опять взошел на кафедру — повторилась прежняя история, ему опять не дали говорить. Опять пришлось исключить несколько человек. Это повторялось до тех пор, пока большинство социалистов не было удалено из зала заседаний.
Наконец Трепов получил возможность произнести свою речь. Она была встречена более чем холодно, не было ни одного хлопка, если не считать скамей крайней правой. Даже то место, которое было, очевидно, коронным в его декларации, где он упомянул, что в силу соглашения с союзниками Россия получит в случае победы союзной коалиции Константинополь и проливы, было встречено сравнительно холодно. Видимо, Трепов знал, что в Думе имелось очень сильное течение в пользу радикального решения вопроса о проливах, что там, даже на кадетских скамьях, было сильно сознание, что вопрос этот является одним из наиболее важных, поставленных на очередь Великой войной. Давнишняя мечта русского общества — проливы и православный крест на Св. Софии — казалось, была близка к благоприятному разрешению. Поэтому он не задумался, очевидно, чтобы разбить лед между правительством и Думой, предать гласности это секретное соглашение между союзниками, которое открывало завесу над одной из целей войны противогерманской коалиции...
Трепов закончил свою декларацию среди гробового молчания. Он сам, видимо, не ожидал такой встречи...
Трепов понял, что наладить мирную работу с Думой ему будет вообще трудно, а при наличии Протопопова в министерстве совершенно невозможно. Между тем положение внутри страны становилось настолько неустойчивым, что он не колебался в выводе, что ему надо во что бы то ни стало отделаться от Протопопова, чтобы иметь возможность мирно работать в тылу. Поэтому он, как человек волевой, вел настойчиво борьбу против своего министра, не упускал ни одного случая, чтобы напомнить Государю о том, что он согласился стать председателем Совета Министров лишь при условии смены министра внутренних дел. Его поддерживало военное окружение Царя, но и Протопопов имел сильных сторонников и покровителей, особенно в лице Государыни...
Трепов был противником стремления Думы упрочить и развить ее влияние в деле управления Россией, он был человеком очень консервативных убеждений, идейным противником конституционного строя...
С Думой у него установились холодные, вежливые, но чисто официальные отношения. Тут ему не доверяли...
Особенно сильную поддержку Протопопову оказала Государыня, которая совершенно не знала России, верила крайне правым организациям, забрасывавшим Трон сфабрикованными ими петициями, якобы отправляемыми из разных концов страны от лица миллионов простых русских людей, требовавших сохранения самодержавия «как встарь» и умолявших не уступать Думе.
Сильная воля Государыни в конце концов одержала верх в этом споре премьера, стоявшего на государственной точке зрения, и его министра внутренних дел, преследовавшего цели лишь своего самолюбия.
Государь сделал между ними свой выбор, Трепов должен был уйти.
Вместе с тем Верховная Власть сама лишила себя последнего слуги, одаренного волей и умом, она убрала с пути уже грядущей революции последнее препятствие, последнего волевого человека, который мог не только говорить, но и действовать, не только интриговать, но и противопоставить поднимавшейся силе анархии силу организованного государственного аппарата.
Трепова на посту премьера сменил кн. Голицын, совершенное политическое ничтожество.
Путь для революции был расчищен.
Тяжелое, угнетенное настроение переживал Петроград позднею осенью 1916 года. Разочарование ходом военных действий, явное утомление масс от затянувшейся войны, к которой Россия не была подготовлена ни материально, ни духовно, разруха правительственной власти, — все это доводило до отчаяния, до ожесточения, до ожидания каких-то крутых перемен внутри решительно все слои русского общества.
В чем должна была заключаться эта спасительная перемена, мало кто отдавал себе отчет, каждый представлял себе ее иначе, чем сосед, всякий принимал свое затаенные мечтания за единственное правильное решение вопроса. Среди этого умственного сумбура Думе пришлось выслушать речь Пуришкевича, в которой этот правый демагог умолял министров пасть на колени пред Государем и просить его прогнать Распутина. Если бы эту речь произнес представитель оппозиционной или революционной группы, она не произвела бы впечатления. Влияние «темных сил», в центре коих фигурировало имя Распутина, было излюбленной темой всякого рода резолюций и речей оппозиционных элементов того времени. Но теперь громко, на всю Россию, с кафедры Думы раздались страстные призывы, грозные предостерегающие слова из уст одного из лидеров крайней правой, главы черносотенного «Союза Михаила Архангела». Эта речь утверждала веру в правильность того, что говорили до того оппозиционеры, подводила фундамент под речь Милюкова — «глупость или измена».
Реакция от речи была сильная даже в нашей обстрелянной среде. Как раз после нее у меня был любопытный разговор с депутатом Замысловским, причем этот видный лидер правых сказал: неужели не найдется ни одного патриота, который освободил бы Россию и династию от этого рокового «старца». Я давно подозревал близость Замысловского к Министерству внутренних дел, поэтому прекратил разговор, не ответил на его выпад, но эти слова показывали, в какую сторону направляются мысли людей, тесно связанных с существовавшим положением.
...
Однажды я сидел в Бюджетной комиссии, когда меня срочно потребовал председатель Государственной Думы «по крайне важному делу». Я поспешил в кабинет Родзянко, при входе в который столкнулся с думским корреспондентом «Биржевых Ведомостей». Родзянко я застал в состоянии крайнего возбуждения. Прежде чем я успел закрыть дверь кабинета, он выпалил фразу: «Распутин убит»…
Пришлось прервать заседание, так все были возбуждены.
То же ликование царило и в городе, все приветствовали этот акт, как национальный праздник, как день освобождения от ужасного кошмара, придавившего все, что еще было монархически настроенного в Петрограде.
Тут выявилось то обстоятельство, насколько общество преувеличивало значение тех или иных личных влияний, насколько оно недооценивало основных, гораздо более важных, и глубоких причин разрухи верхов нашего государственного аппарата.
Три дня город ликовал, жил исключительно интересами этого дела, причем чем выше стояли люди на социальной лестнице, тем большее значение они придавали происшедшему, тем больше они надеялись на резкую перемену управления страной.
Между тем радоваться было нечему, — напротив, в сущности, никакой основной перемены управления не произошло, да и не могло произойти. Ушла одна темная фигура из окружения Царского Села, другие остались, причем влияние Протопопова только возросло... Вдумчивые люди это отлично понимали. Так, в первые же дни после убийства одна знакомая дама из высшего общества встретила на Невском профессора, который всегда высказывал очень мрачные мысли по поводу нашего внутреннего положения. Увидев его, дама радостно сказала: «Ну что вы, пессимист, теперь скажете, не правда ли, какие молодцы»? Профессор грустно на нее посмотрел и ответил: «Не с того конца начали, княгиня».
Вот эта опасность, что общество придет к выводу, что «не с того конца начали», становилась все более и более вероятной.
В убийстве приняли участие самые верхи петербургской знати, называли с первых же дней одного Великого Князя, затем Юсупова, женатого на племяннице Государя, наконец члена Государственной Думы Пуришкевича, лидера крайней правой. Участие этих лиц доказывало в глазах общества справедливость всех грязных слухов, кои циркулировали в Петрограде, свидетельствовало о том, что других, более легальных средств избавить государство от влияния проходимца не имелось. Отсюда один шаг до заключения, что Россия попала в такой тупик в смысле управления, что выхода, кроме насилия, быть не может, а следовательно, все методы стали допустимы, если даже после этого акта власть останется на прежнем пути.
А между тем ничего измениться не могло, разве только увеличилось отчуждение Царского Села от остальной России, так как решительно все общество бурно радовалось тому, что там так болезненно переживали, взаимное недоверие и недоброжелательство обострились.
Попытки воздействия на Двор членов Династии тоже не привели ни к чему, если не считать того, что и В. К. Дмитрий Павлович, и Юсупов вынуждены были отправиться в ссылку, а член Думы Пуришкевич остался на свободе и мог продолжать болтать о своей роли. Произошел разрыв и с Династией, Престол окончательно был изолирован от всей страны.
Это очень скоро все почувствовали, революционное настроение обострилось, захватило верхи общества, вершины управления страной. Сознание, что спасение в применении силы и только силы, стало почти всеобщим, оно проникло вплоть до верхов армии. Вот почему через несколько недель, когда в столице начался бунт запасных батальонов, никто не поддержал Государя, который остался трагически одиноким даже среди своей армии, высшие представители коей его в решительный момент оставили.
Таким образом, убийство темного проходимца, каким был Распутин, не принесло, да и не могло принести ожидаемой пользы. Оно не ослабило влияния закулисных сил на Престол, который оказался еще более изолированным, еще теснее окруженным темными элементами.
Это обстоятельство привело к усилению антимонархического движения, заострило в сознании общества мысль, что причина катастрофы управления страной не в окружении.
С этого момента все чаще и откровеннее стали говорить о том, что спасение на путях дворцового переворота или повторения трагедии Инженерного замка. Начались организовываться заговоры...
Только после революции я узнал, что перед самым восстанием 27 февраля был подготовлен переворот сверху, но его не успели осуществить, о нем мне говорили как о неиспользованной возможности. Спасло ли бы это Россию, я не знаю.
Tags: Рокомпот
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments