Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Никанор Савич о белых. Часть III

Из Воспоминаний Никанора Васильевича Савича.

Эвакуация Ростова еще не была закончена, для этого нужно было еще три-четыре дня, и их не оказалось. Пришлось бросить много военного имущества, танки, бронепоезда, часть лазаретов. Последнее тяжело во всякой войне, но особенно в борьбе с большевиками. Рассказывали об ужасных сценах при уходе войск из Ростова. Сотни больных и раненых стрелялись, другие убегали из лазаретов, чтобы или идти с войсками, или спрятаться у обывателей. И то, и другое было почти равносильно смерти. Морозы стояли около 10 градусов, а в городе большевики все равно потом выловили всех раненых офицеров. По существу, опасность грозила преимущественно офицерам, а солдаты легко страховались заявлением: «Я был мобилизован». Таких не трогали и даже лечили. Но офицер, попавший в руки красных, был обречен на смерть. Впрочем, и красное офицерство, попадавшее в руки добровольцев, очень часто расстреливалось. Это была самая крупная и роковая политическая ошибка, именно она обрекла все наше дело на провал. Надо было уничтожать комиссаров, а не красных офицеров, которых следовало содержать на положении военнопленных. Прежде всего всех красных офицеров фактически нельзя было перестрелять, их было слишком много. Да если бы и удалось, это означало бы истребить почти всю русскую интеллигентную молодежь... При этом надо было твердо помнить, что спасение Белого движения не в подыгрывании мужику, не в задабривании эсеровской демократии, готовой все равно нам изменить при первой возможности, а в сочувствии к нашему делу красного офицерства, в соглашении с ним. …обе стороны знали превосходно, что участие офицера в операциях той или иной стороны далеко не обозначает его желания участвовать в междоусобной войне вообще, а в данных рядах в частности. Обе армии давно уже начали применять систему принудительной мобилизации не только солдат, но и офицеров.
[Читать далее]
Подъезжая к Новороссийску, можно было видеть, до какой степени пути забиты эвакуированным подвижным составом. Железнодорожное начальство, чтоб хоть как-нибудь поддержать пропускную способность дороги, сбрасывало множество пустых вагонов под откос. Но как ни велико было число вагонов, загромоздивших всю железнодорожную сеть Кубани, все же очень много их, да и всякого добра, досталось большевикам. Самое тягостное обстоятельство заключалось в том, что всякого рода интендантские склады были брошены, а в них — громадные запасы обмундирования и теплой одежды, в которой так нуждалась армия. Совершенно непонятно, почему интенданты берегли все это добро на складах, а не раздали его своевременно войскам, хотя уже и осень прошла, и зима наступила и среди войск было много обмороженных. Конечно, болезни усиливались, и армия таяла не столько от оружия врага, сколько от нераспорядительности военной администрации и малой заботливости о солдатах и офицерах. Вот один из примеров. Сыновья Кривошеина провоевали целое лето и никак не могли получить новое обмундирование, несмотря на вмешательство и просьбы отца. В конце концов, один из них отморозил себе руки и ноги. Что же было с маленькими людьми, за коих некому было заступиться? Зато вся Красная Армия теперь оделась в английское обмундирование, брошенное скупыми интендантами. Вот еще одна наша основная ошибка, гораздо более серьезная, чем редакция какого-то закона о земском самоуправлении или декларация о земле, о которых, вероятно, никто, кроме Особого Совещания и Ставки, никогда ничего не слыхал.
…год закончен, итоги подведены.
Какие убийственные итоги.
Новое правительство, наспех сформированное взамен Особого Совещания в разгар эвакуации, находилось в самом неустойчивом положении, фактически оно никакой власти не имело. Время было особливое, требовало быстрых решений и лихорадочной работы. Между тем все серьезные мероприятия требовали утверждения Деникина, который жил то в Батайске, то в Тихорецкой, то есть за сотни верст от Новороссийска. Лукомский не чувствовал за собой полного доверия Деникина, скорее наоборот, он имел основание считать, что его оставили на посту частью в силу инерции, частью потому, что пока под рукой другого кандидата еще не было. В Ставке возобладали демократические тенденции, а Лукомский был правый, притом бюрократ царского времени. Поэтому он так упорно отказывался и от премьерства, и от должности военного министра. В пути он еще раз по прямому проводу говорил с Деникиным и просил его освободить хотя бы от поста военного министра. Это было логично. Во-первых, все Военное министерство в целом провалилось, и он как военный министр был за это в известной мере ответствен. Во-вторых, Военное министерство оставалось в Екатеринодаре, а правительство переехало в Новороссийск. Оставаясь премьером, он должен был жить в Новороссийске, и тогда Военное ведомство оставалось без главы. Но Деникин его просьбу отклонил. Это дало благодарную пищу екатеринодарским газетчикам, которые буквально захлебывались, вопя и улюлюкая по поводу этого назначения. Особого Совещания не существовало, но его председатель — Лукомский — остается — ату его!
Это была проба, что дозволено; испытание нервов Деникина. На последнего в этот момент уже вели форменную облаву эсерствующие казачьи генералы с Сидориным и Келчевским во главе с целью вызвать его разрыв с прежним окружением и подчинить казачьей политике. Благодаря этому решения правительства не приводились в исполнение, повисали в воздухе и хаос не только не уменьшался, но постепенно возрастал. Он еще больше усилился, когда Деникин под давлением своего нового окружения… вдруг уволил Лукомского от должности председателя правительства с назначением главноначальствующим Новороссийской области. Правда, по старой памяти Лукомский продолжал участвовать в заседаниях правительства и даже председательствовать, но престиж правительства, оставшегося совсем без главы, пал еще ниже, и никто его уже ни в грош не ставил. Да по существу, и подвластной территории, кроме города Новороссийска, уже не имелось. Область была почти отрезана бесчисленными шайками зеленых; Ставропольская губерния отделена враждебной Кубанью, и сноситься с ней не было возможности. Что же касается Одессы и Крыма — то они стали вотчиной генерала Шиллинга, который знать не хотел никакого правительства. Он подпал под влияние демагогов и своего распущенного штаба, очень мало заботился об обороне своей территории, но зато пустился законодательствовать в демократическом духе. Особенно много осложнений причиняли его распоряжения в деле пароходных сообщений на Черном море. В Новороссийске во главе морского транспорта был поставлен Ермаков, человек ловкий и энергичный, непосредственно подчиненный Лукомскому. В его подчинении находился весь транспорт морского ведомства и частные пароходы, обслуживавшие сообщение на Азовском и Черном морях. Это было тем более необходимо, что угля имелось очень мало. Тут сказалось управление бывшего начальника Министерства торговли и промышленности Лебедева, а равно непредусмотрительность морского ведомства. К началу зимы, ко времени замерзания Азовского моря, ни в одном из портов угля не было, а между тем, по нашим сведениям, большевикам досталось от 100 до 120 миллионов пудов. Месячный расход угля для нужд нашего транспортного флота исчислялся в миллион пудов, а ко времени падения Мариуполя наши запасы составляли всего несколько сот тысяч пудов. Ясно, что надо было беречь уголь и назначать рейсы с величайшей осторожностью, так как уголь приходилось покупать за границей на валюту, которой было так мало. Нужно было так комбинировать расписание, чтобы пароходы по возможности скорее совершали рейсы, разгрузку и погрузку, не стояли бы в портах, зря тратя уголь на поддержание паров в котлах, на отопление и освещение. Между тем всякий пароход, зашедший в Одессу, немедленно там задерживался по распоряжению местного штаба и оставался в порту в ожидании эвакуации, на чем было сосредоточено все внимание власти. В результате пароходы постепенно сжигали, стоя на якоре, весь свой запас топлива и делались неспособными выйти в море. Несмотря на самые настойчивые требования правительства прекратить это безобразие, Шиллинг вел свою линию, и в результате целый ряд судов вышел из строя...
Ясно, что генералы относились с полным пренебрежением к правительству, что сам Деникин не доверял ни отдельным своим министрам, ни всему правительству, им назначенному, наконец, что по отношению к подчиненным ему генералам Главком проявлял известную слабость и не хотел или не мог заставить их относиться с уважением к закону и распоряжениям власти. Очевидно, разложение уже коснулось верхов нашей организации. Ненормальность положения правительства была столь очевидной, что все мы, бывшие члены Особого Совещания и члены нового правительства, единогласно решили послать к Деникину депутацию, чтоб выяснить положение и узнать, что он, собственно, хочет.
…свидание с Деникиным произвело на меня гнетущее впечатление. Это был человек сломленный, неврастеник, живущий иллюзиями. Он говорил о возможности самоубийства в случае попытки его арестовать, что показывало его настроение. Приходилось признать, что верхи армии побеждены…
По приезде в Новороссийск мы сделали доклад правительству, и с этого момента вряд ли у кого осталась хоть искра иллюзии. Все осознали неизбежность эвакуации и начали к ней готовиться. Немедленно вступили в сношения с иностранными консулами для обеспечения виз тем, кто решится эвакуироваться за границу. Затем начали подготовлять базу в Крыму, кое-что туда заблаговременно отправлять. Однако генерал Шиллинг обратился к правительству с просьбой прекратить всякие отправки в Крым, так как за последствия он не может поручиться. Тогда правительство начало настаивать на смене генерала, который настолько потерял дух, что не ручается более за Крым, которому никакой серьезный противник не угрожал и который был нашим последним убежищем. До нас дошли сведения, что подчиненные Шиллингу генералы в Крыму ссорятся между собой, а про Слащова рассказывали, что он пьет и притом кокаинист, его приказы порой поражали свой экстравагантностью. И Лукомский дал о нем неважный отзыв. Поэтому перед Деникиным был возбужден вопрос о смене командования в Крыму. Ни на одно из этих представлений ответа не последовало. Еще раньше мы настаивали на назначение в Крым Врангеля, но это не встретило сочувствия... А в это время, действительно, Врангелю была поручена эта эвакуация, и не мудрено, что он будировал. Впоследствии на этой струне старались играть и от ряда генералов к нему засылали послов с предложением взять в свои руки полноту власти. Слухи об этом, видимо, доходили до союзников, по крайней мере англичане дали понять Врангелю, что всякий насильственный переворот может быть опасностью для снабжения армии. Врангель решил разрубить узел одним ударом и написал Деникину письмо, в котором, указывая на существование слухов о перемене высшего командования, решительно заверял, что он против этой авантюры и до конца будет лоялен к тому, кого добровольно признал своим вождем. Этим письмом он себя морально связал, но подозрительности Ставки не уничтожил. Как бы то ни было, никакого назначения Врангель не получил. Его вынужденная праздность, явная опала со стороны Ставки, потерявшей всякую популярность, долго еще смущали строевых военных и моряков. Все видели нарастающий развал, видели неспособность начальников, занимавших ответственные должности, и не хотели мириться с вынужденною праздностью самого популярного начальника.
А положение становилось все более грозным, все понимали, что вопрос шел о голове каждого из участников Белого движения. Особенно прискорбные вести шли из Одессы. Никто там будто бы не думал об обороне, все считали нашу ставку битой и каждый думал только о себе. Задолго до сдачи Одессы английский генерал Киз, прекрасно осведомленный, пришел в Управление продовольствием и заявил при мне Кривошеину, что из Одессы англичане никого не будут эвакуировать, так как они морально обязаны заботиться о тех, кто борется, но не о тех, кто ворует. При этом он рассказал, что согласно донесениям их агентов, Одесса будет скоро брошена без борьбы, поскольку личный состав штаба там так проворовался, что только быстрая сдача города может спасти этих людей от суда. Такое тяжкое обвинение, брошенное официальным представителем союзников, не могло быть оставлено без внимания, и на другой же день я об этом разговоре доложил правительству. На это Лукомский сообщил, что Киз был у него и рассказал то же самое. Этот разговор Лукомский передал по телеграфу в Ставку. Но никакого впечатления все это на Ставку не произвело, там не поверили. К сожалению, события подтвердили, что Киз был прав, Одесса была брошена без боя. Этот случай характеризует глубокое недоверие Деникина к правительству, им назначенному, и пренебрежение к гражданской власти...
Сдача Одессы была явным преступлением... Свидетели эвакуации рассказывали ужасные подробности о том, что происходило в момент очищения города. Поведение властей будто бы было ниже всякой критики, и возмущение офицерства и публики не имело границ. Говорили, что Шиллинг заблаговременно перебрался на пароход, стоящий на рейде вне всякой опасности. Этот пароход ушел с рейда последним, что дало-де генералу возможность донести, что он эвакуировался последним. Учитывая общее возмущение, правительство настаивало перед Деникиным на расследовании этого вопиющего дела и на необходимости временно впредь до окончания следствия отстранить от власти Шиллинга. На это последовала форменная канцелярская отписка, что-де назначена сенаторская ревизия под председательством генерала Макаренко. По существу это была отписка или насмешка. Генерал Макаренко, член военного суда, человек, зависящий от военной власти, да еще в местности, находившейся на военном положении, должен произвести сенаторскую ревизию? Притом обвиняемый является высшей военной властью, которая может по условиям гражданской войны повесить в любой момент следователя без суда и следствия. Наконец, мы хорошо знали, что этот самый Макаренко производил следствие по делу Мясоедова еще до войны, когда он ограничился допросом Сухомлинова и донес, что все обстоит благополучно. Можно было заранее сказать, что из этой ревизии ничего не выйдет.
Наступала агония Добровольческой армии на Северном Кавказе. Вместе с тем началась ликвидация аппарата, обслуживавшего тыл армии. В это время я уже получил согласие Деникина на просьбу об отставке и стал свободным наблюдателем происходившей трагедии... В одном из последних заседаний правительства, в котором участвовал Кривошеин, он выступил и сказал, что… считает себя вправе внести следующее предложение. Очевидно, нынешнему составу правительства и бывшим членам Особого Совещания придется эмигрировать, так как при демократической власти им здесь оставаться нельзя. А раз это так, то им придется бедствовать за границей. Между тем они посвятили много труда делу Добрармии, и было бы справедливо дать им на первое время по тысяче или две фунтов стерлингов. Предложение было принято...
В этот период мысли всех в Новороссийске были сосредоточены на одном: как эвакуировать себя и семьи, чем обеспечить свое существование хоть на первое время. Даже среди лиц, составлявших то, что оставалось от правительства, постоянно шли разговоры на эту тему, тем более была понятна и простительна нервность маленьких людей, которые справедливо считали, что о них никто не позаботится, если они сами себя не устроят. Правда, в порту было много пароходов под всякими флагами, но переезд на них стоил очень дорого, обязательно в иностранной валюте, а заработать ее честным образом было невозможно. Поэтому среди служащих нашлось известное число элементов, которые, видя общую разруху, стремились обеспечить себя всякими средствами. В последнее время, когда я был уже частным человеком, пришлось видеть форменную вакханалию спекуляции и злоупотреблений, которым предавались некоторые служащие.
Больше всего злоупотреблений было с выдачей разрешений на вывоз сырья. Спекулянты вступали в соглашения со служащими и устраивали свои дела с выгодой для себя и в ущерб казне...
В Новороссийске было много военного тылового элемента, людей полубольных-полусимулянтов, разных земгусаров и штабных, отсиживавшихся в канцеляриях Таганрога, Ростова и Екатеринодара, а теперь заполнивших нашу базу. Они знали, что Ставка издала суровые приказы, запрещающие отъезд за границу мужчинам, не достигшим определенного возраста или не получившим надлежащей «категории». И вот вся эта масса бросилась добывать себе «категории». В Новороссийске создалась комиссия доктора Бензелевича, бывшего помощника Шереметева, которая скоро прославилась тем, что легко давала свидетельства на нужную «категорию». Чиновники и военные повалили туда валом.
Незадолго до оставления Екатеринодара… в Крыму разыгрались события, которые привели к отставке Лукомского, Врангеля, командующего флотом адмирала Ненюкова и его начальника штаба Бубнова. Я уже ранее говорил о страшном негодовании, охватившем офицерскую среду при известии об условиях оставления Одессы. В Крыму это настроение вылилось в открытый протест. В то время Врангель переехал в Севастополь и сидел без дела. Генералы Слащов и Смирнов ссорились между собой и постоянно препирались. Среди гарнизона Симферополя, по-видимому, не без ведома близких к Слащову лиц начался открытый протест против Смирнова. Во главе протестантов встал авантюрист капитан Орлов, мало заслуживающий доверия, репутация его была не блестящая. К этому движению присоединились и другие протестанты, число коих ежечасно росло. Из Севастополя была послана офицерская рота с Май-Маевским во главе с приказанием арестовать протестантов. Когда отряд прибыл в Симферополь, офицеры сообщили Орлову, что, если он прикажет, они немедленно расстреляют Май-Маевского. Орлов ограничился тем, что арестовал генерала, а сам со своими соумышленниками пошел в Алушту. Он требовал от властей введения более строгой дисциплины, правильного снабжения армии и ответственности высших чинов.
Все это было несерьезно, наивно и беспочвенно, а потому обречено заранее на провал, но это было первое открытое возмущение офицеров, притом пользовавшееся нескрываемым сочувствием остальных. Это было ярким показателем разложения армии и падения престижа высшего командования... Из Ставки было послано приказание ликвидировать повстанцев во что бы то ни стало. Последние между тем двинулись походным порядком на Ялту. Им навстречу выступил генерал Покровский, незадолго пред тем уволенный от командования по требованию кубанцев. Он собрал в Ялте до 500 человек: государственную стражу, офицерскую команду и местную самооборону из гимназистов и прочей молодежи. На полпути отряды встретились, причем Орлов, взяв под козырек, стал убеждать Покровского не драться, а присоединиться к его справедливым требованиям. Покровский разгорячился, начал кричать, требуя сдачи оружия и угрожая расстрелом. Тогда Орлов сказал: «В таком случае я вынужден вас арестовать, так как ваши в меня стрелять не будут, а мои вас арестуют». После этого он отдал приказ об аресте Покровского, что и было немедленно исполнено, а отряд Покровского присоединился к Орлову и с криками «ура» пошел за ним. Навстречу им вскоре вышел морской десант, прибывший в Ялту на «Колхиде» и состоящий из офицеров и гардемаринов. Орлов свел свой отряд с шоссе, расположил его по обеим сторонам и, когда моряки втянулись в ловушку и оказались окруженными, предложил им вступить в переговоры. Он объяснил цель движения, убеждал не проливать зря кровь, а мирно сесть на «Колхиду» и идти назад в Севастополь. Моряки это предложение приняли с радостью. В Ялте Орлов задержался для печатания прокламаций к севастопольскому гарнизону. Лукомский, бывший в этот момент в Севастополе, говорил мне потом, что если бы Орлов не задержался в Ялте, а прямо пошел бы на Севастополь, он непременно взял бы город, так как все офицерство было на его стороне. Однако Орлов не рискнул на этот шаг и, чувствуя, что у него нет определенной идеологии, решил использовать популярность Врангеля и потребовал смены Шиллинга и назначения Врангеля на его место. В ответ на это Врангель, находившийся в Севастополе, обратился к Орлову с открытым письмом, в котором указывал, что примет командование только по приказу Деникина... В заключение он призывал Орлова и его офицеров… повиноваться начальству и загладить свою вину. Вся идеология восстания была опрокинута этим письмом, и молодежь опомнилась. Орлову пришлось подчиниться и начать переговоры. В результате всех протестантов отправили на фронт, так как власти искали компромисса, будучи перепуганы и не чувствуя за собой физической силы. Дело было замято, но оно показало глубину падения авторитета власти Деникина. Впрочем, это было тыловое офицерство, вконец разболтавшееся, особенно в Крыму. Но и строевые им сочувствовали, особенно моряки.
Орловская история имела свое продолжение в верхах военных сфер. Рассказывали, что высшие чины флота, обсудив положение, посоветовали Шиллингу уйти добровольно и передать власть более энергичному генералу, хотя бы Врангелю. Шиллинг, бывший в этот момент в Феодосии, обиделся, подозвал к прямому проводу Лукомского и передал последнему, что за власть не держится и готов уйти, если Деникин согласится. Эти частного характера разговоры были переданы Деникину не совсем точно, почему Лукомский предложил Шиллингу доложить Деникину, что высшие морские чины посоветовали ему сложить власть. Через несколько часов Шиллинг опять вызвал Лукомского и передал, что Деникин приказал ему остаться на посту и потому он просит его передать Врангелю приказание немедленно выехать из пределов Крыма. Лукомский решительно отказался передавать это приказание. Он заявил, что, будучи по своему положению старшим, он не обязан передавать приказания младшего... Шиллинг что-то донес Деникину, который тотчас уволил от должностей командующего флотом Ненюкова, начальника его штаба Бубнова, генерала Врангеля и самого Лукомского. На место Лукомского главноначальствующим был назначен генерал Макавеев… о котором за время его короткого пребывания у власти сложилось мнение как о неудачном и безвольном администраторе. Шиллинг не удовольствовался своей победой и продолжал настаивать на высылке Врангеля. Деникин его поддержал, и Врангель получил через английского адмирала предложение немедленно покинуть Крым. Эта поддержка ненавидимого всеми начальника вооружила против Деникина офицерскую среду в Крыму. Такое же падение престижа Деникина наблюдалось и у нас в Новороссийске. Мне приходилось слышать, как офицеры грозили, что в случае отхода на Крым они туда Деникина не пустят. Во всяком случае, эта необъяснимая слабость Ставки к Шиллингу создала ей множество врагов. Особенно сильно было негодование на Романовского, влиянию коего приписывали постоянную травлю Врангеля. В этот момент положение наше было почти безнадежно, но катастрофа еще не вполне реализовалась. И Деникин, и особенно Романовский еще могли уйти мирно, с честью, передав власть в руки лиц, менее чем они надломленных морально. Во всяком случае, они избегли бы того, что логически и неизбежно назревало: вынужденный отказ от власти Деникина и насильственная смерть Романовского, павшего от пули какого-то изувера-фанатика.
Последние дни пребывания в Новороссийске оставили по себе какое-то жуткое и сумбурное впечатление.
Дела на фронте шли очень плохо, решительное сражение было проиграно. И демократы, еще недавно добивавшиеся во что бы то ни было власти, теперь стали задумываться ее брать.
Через немного дней я пришел на пароход «Русь» присутствовать на молебне перед отплытием и с удивлением увидел среди уезжающих Львова. Я спросил его: «Как, вы уже уезжаете, а еще три дня назад говорили о необходимости оставаться до конца». У него лицо приняло жалкое выражение, он, видимо, в душе мучился и страдал, стараясь объяснить, по каким высоким мотивам он едет. Но дело было проще. Он человек семейный и без средств, а тут редкий случай перебраться на берега Босфора на казенном пароходе и за казенный счет. Впрочем, через неделю под влиянием известий с фронта и ухудшения положения в Новороссийске стремление к «драпанью», как тогда говорили, стало всеобщим... Новый главноначальствующий никакого авторитета не имел, его просто не слушались. В городе образовалась своя самочинная офицерская власть, своя организация, которую называли «офицерский совдеп». Скоро она дала почувствовать, что она сила в городе и что с ней надо считаться. Нижние чины, зная, что большевики приближаются, уходили в горы, образуя там отряды зеленых. Среди них стали появляться и офицеры, не желавшие больше воевать и рисковать жизнью без надежды на успех. Зеленые жили в горах около самого Новороссийска, вступали в связь, между собою, образуя крупные отряды, которые начали захватывать сперва селения, а потом и города, в которых образовывали мелкие республики и считали себя в войне с добровольцами. Росту зеленого движения сильно способствовали сами власти. Они начали производить мобилизации в момент, когда успехи красных вселили уверенность в проигрыше дела Добрармии. Естественно, только малый процент попадал в наши ряды, большинство уходило в горы. Сознавая трудность борьбы с этим явлением, власти местами вступали в соглашения с зелеными. Так, Туапсе-Армавирская железная дорога долгое время охранялась нанятыми отрядами зеленых, и только перед самым приходом большевиков эта охрана нарушила договор и начала грабить... Посылали против зеленых кубанцев, но эти немедленно переходили на сторону противника, в лучшем случае заключали с ним договор о нейтралитете. Зеленые выставляли своим лозунгом — «долой войну», а казакам и крестьянам война надоела до отвращения. …все стремилось перекраситься в зеленую краску, это стремление захватило и часть тылового офицерства, которое и было тыловым потому, что не желало драться. Переход в зеленые давал возможность в будущем перейти и в Красную Армию, и просто отсидеться, и мирно рассосаться после прекращения военных действий. Но несравненно большая часть стремилась обеспечить себе возможность эвакуироваться. Составлялись группы, которые захватывали то или иное каботажное судно силою, ставили на нем караул и держали его наготове, чтоб при первой вести об эвакуации сесть на него и уйти в море. Так, за два дня до отъезда я слышал от полковника, которого хорошо знал, что он состоит в группе офицеров с генералом во главе, которая захватила моторную шхуну товарищества «Океан», держит ее под караулом и предполагает на ней в нужный момент уйти в Батум... Перед самым моим отъездом Деникин прислал отряд марковцев для защиты Новороссийска. Эти люди внесли новую панику. Их пикеты начали останавливать прохожих на улицах, отбирать паспорта, бумажники, документы, говоря: придите завтра в такой-то взвод, вас там зачислят рядовым. Публика взвыла, но, конечно, никто не шел за своими вещами из страха быть зачисленными в солдаты. Конечно, надо признать, что в Новороссийске всегда, а в это время в особенности, было много тылового элемента, здорового и краснощекого. Видимо, все они получили свои категории очень давно и основательно от них излечились. Теперь в ожидании эвакуации они имели в кармане заграничные паспорта со всеми визами или свидетельства о командировках, которые так щедро друг другу выдавали. Такие не жаловались, ставили крест на пропавших документах и начинали вновь ловчиться. Дня через три некоторых из них я увидел на борту парохода, уходившего в Константинополь.
Последовавшая в Константинополе трагическая кончина Романовского была логическим финалом этой фазы войны. Армия давно глухо волновалась. Офицерство, на которое главным образом опирался Деникин, давно ненавидело Романовского, приписывая его влиянию все беды. Его лично считали честным и умным человеком, но не талантливым военным и крайне властолюбивым. Ему приписывали, что он будто бы отдалял и ссорил Деникина с более талантливыми генералами, в первую очередь с Врангелем. Наконец, ему же приписывали сближение с демократическим казачеством и заигрывание с эсерством, с Верховным кругом, а также передачу командования Сидорину и Келчевскому, которым донская рубашка была ближе к телу, чем общее дело. Увольнение Врангеля в самый критический момент переполнило чашу, так как этот факт приписывали исключительно влиянию Романовского, и мне много раз приходилось слышать, как его называли «несчастием армии»... Отчаяние и возмущение офицерства должно было найти выход, и оно вылилось в ненависть к Романовскому. Такова общая схема решительного поражения, понесенного Добровольческой армией. Общее мнение прессы и политических кругов давно решило, что причиною поражения является ошибочная внутренняя политика. Такого же мнения держался сам Деникин, когда я его видел...
Конечно, нельзя отрицать множества промахов, ошибок и, быть может, преступлений гражданской власти, нельзя не признать, что самая организация нашей власти была ошибочна, быть может, нужны были другие люди, другая система. Все это возможно, но все же главная причина поражения — это слабость нашей военной организации...
Лично у меня с Романовским были хорошие отношения, но сойтись с ним я не мог. Я считал его властолюбивым и слишком самоуверенным человеком, который упрямо проводит свою линию не только в стратегии, но и в политике, в которой он к тому же не был достаточно осведомлен. Общая линия его политического миросозерцания была чужда и враждебна моей психологии, от нее веяло перепевами «Русских Ведомостей», принятыми на веру как новое Евангелие. Он называл себя монархистом... Романовский не был партийным кадетом, к тому же он был солдат и должен был чувствовать пульс армии и сознавать, насколько облегчилась бы победа над большевиками, если бы над армией был поднят всем понятный и популярный флаг. Впрочем, это был период удивительного разброда и шатания мысли даже у самых умных людей. Так, однажды во время спора в ответ на мое утверждение о неизбежности смены большевиков единоличной властью монарха я от двух членов Особого Совещания услышал лишь возражения против возможных кандидатов на престол из представителей династии, после чего один из них полушутя-полусерьезно сказал, что после французской революции монархия пришла в лице Наполеона I, почему бы у нас не быть Антону I. Возможно, что такие мысли роились и в других близких Деникину головах. Среди его окружения были лица левокадетского настроения. Они, конечно, предпочли бы установление республиканского строя, а в случае неизбежности возвращения к монархическому образу правления склонялись в сторону бонапартизма. Уж очень они, воспитанные на левокадетской прессе, привыкли ненавидеть старый строй, так тесно связанный с династией Романовых.


Tags: Белые, Гражданская война
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments