Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Никанор Савич о белых. Часть IV

Из Воспоминаний Никанора Васильевича Савича.
После новороссийской катастрофы люди пришли к заключению, что все проиграно, что остается только спасать шкуру бегством. Перед всеми вставал грозный вопрос, как просуществовать за границей... Тогда многие не выдержали искуса. Происходила вакханалия разбазаривания казенного имущества. Сдавали в долгосрочную аренду друг другу суда коммерческого типа (транспорты), грузили их ломом железа, который тоже продавали задешево.
Долго потом пришлось нести последствия этих безобразий, которые были проделаны по всем правилам искусства обирать казну. Целый ряд транспорта так и пропал для казны, а по некоторым контрактам еще пришлось платить большие деньги, якобы за произведенное арендаторами исправление судов.
В эту «панаму» были замешаны моряки с именами, а так как семья черноморцев очень дружная, то остальные старались не выносить сора из избы. Естественно, все это внесло струю разложения в нравы ведомства, где рядом с доблестью и самоотверженностью одних уживалось шкурничество других...
Все, что можно было реквизировать, было реквизировано, и при этом почти бесплатно. (Хотя юридически за пользование реквизированным помещением полагалась плата от казны, но это было только на бумаге. При постоянном безденежье причитающаяся сумма страшно задерживалась, ставки были очень низки, а при постоянном и сильном падении покупной силы рубля плата становилась фикцией.) Немудрено, что владельцы помещений не думали исправлять повреждений, произведенных большевиками. О чистоте тоже говорить не приходилось. Жильцы в гостиницах были преимущественно военные, прибывавшие на несколько дней, а прислуга состояла из денщиков, часто бывших красноармейцев, взятых в плен... Вот отчего даже грязноватая стамбульская гостиница казалась образцовой по сравнению с помещением члена правительства Юга России.
[Читать далее]
С Врангелем я познакомился в ростовский период и сравнительно тесно сблизился в новороссийский. Тогда он был просто генерал, находившийся в оппозиции Главнокомандующему. Теперь он сам был Главнокомандующим и правителем с неограниченною властью, что не могло не отразиться на всем его миросозерцании. В первом же нашем разговоре я почувствовал перемену его психологии и отношения к окружающим. Он, видимо, привык держать себя известным образом с сотрудниками, успех кружил ему голову.
Правда, в беседах с глазу на глаз это сказывалось меньше, но на приемах и публичных выступлениях его манера держаться выдавала, что он чувствует себя не простым смертным.
Вскоре после моего приезда в Крым состоялся раут по поводу дня именин Врангеля.
…начались речи, где было столько лести и подобострастия. Последнее обстоятельство выявило для меня причину происшедшей перемены — результат преклонения перед успехом...
Как военачальника я в крымский период Врангеля не знаю...
Ближе мне была видна деятельность Врангеля как правителя. Подбор сотрудников был в значительной мере предрешен его положением опального генерала во времена Деникина.
Тогда он проникся враждой к людям и партиям, которые играли решающую роль при Деникине. Сам он принадлежал по своему воспитанию и положению в прошлом к монархическому лагерю и, естественно, искал себе сотрудников среди общественных деятелей, враждебных кадетам…
Когда я попробовал ввести в избирательный закон цензовое начало, чтобы разделить богатых крестьян от бедняков и тем противопоставить одну часть крестьянства другой, это было отвергнуто без прений как слишком осложняющее закон, ведущее к задержке и могущее привести к потере времени, тогда как скорости проведения закона придавалось больше значения, чем его сущности.
В основу проекта было положено равенство всех домохозяев...
Полным и единственным хозяином нового земства становился мужик-домохозяин, чем устанавливалась гегемония одного сословия в деле местного самоуправления. Это была мера чисто демагогическая, но значения она не получила вследствие нашего поражения…
А раз власть встала на путь демагогии и стремилась рядом законодательных мер привлечь к Белому движению массу, то надо было создавать законы быстро, и притом такие, которые бы отличались крайней простотой и были удобопонятны населению, для уловления коего предназначались. Поэтому закон был отредактирован так, чтобы он был понят мужиком как нечто, дающее ему преимущества.
Однако последствия показали, что мужика этим законом не купили, как не купили его и земельным законом.
Не могу не вспомнить мою беседу с хохлами, моими ближайшими соседями. Это было в конце гетманского периода, когда в Киеве носились с мыслью о привлечении симпатий крестьян путем отчуждения в их пользу помещичьих земель. Однажды я сообщил это крестьянам и получил следующий ответ: «Эх, барин, один генерал даст землю, другой придет на его место и отнимет. Настоящая земля будет, когда будет хозяин. Вот Александр II дал нам землю, и никто ее не отнимал у нас: ни паны, ни немцы, ни большевики». Та же психология недоверия к искренности высших классов была у нас в Крыму...
Как бы то ни было, Врангель и его генералы верили, что демагогическое законодательство даст им новые контингенты бойцов за Родину, поможет провести мобилизацию. Поэтому он страшно торопил с изданием закона о волостном земстве...
По существу, наше законодательство исчерпывалось двумя демагогическими законами (о волостном земстве и земельном), все остальное были лишь временные меры для удовлетворения текущих нужд...
Если наше законодательство не дало результатов в смысле усиления средств для продолжения борьбы с большевиками, то и опыты опереться на казачество тоже были не более успешны.
После провала на Северном Кавказе в Крым перебрались атаманы, казачьи правительства и значительное число казаков. Строевые казаки вошли в число бойцов на фронте и лихо исполняли свой долг. Но с атаманами и правительствами шли бесконечные препирательства, они стояли на платформе сепаратизма, как будто они были еще у себя дома. Надо было как-то уладить натянутые отношения. Начались переговоры. Теперь разговаривать с казаками было много легче, чем при Деникине. Тогда казаки находились дома и имели собственную экспедицию печатания денежных знаков, они были материально независимы. Теперь они жили у нас и на нашем иждивении. Правда, казачьи части не нуждались, ибо они получали все те виды довольствия, что и Добровольческая армия. Но иное положение создалось для казачьих правительств, которые вынуждены были прибегать к помощи Врангеля. Это создало благоприятную для успеха переговоров почву, хотя все же пришлось приложить много труда раньше, чем удалось довести их до благополучного конца. Особенно трудно было преодолеть сопротивление Апостолова, влиятельного донского министра. Это был человек упорный и тупой, насквозь пропитанный эсеровской жвачкой, оставшейся по наследству от увлечений демократического народоправства, основанного на самоопределении народностей и независимости государственных новообразований. Однако благодаря тому, что сами казаки были заинтересованы в скорейшем достижении соглашения, состоялось подписание письменного договора. Оно юридически закрепляло то фактическое положение, которое создалось в результате переезда казаков в Крым. Хотя новых боевых сил нам это не дало, но могло иметь известное значение для развития военных операций в казачьих областях, о чем тогда усиленно говорили, притом отпадало опасение возникновения трений между властью атаманов и Главнокомандующего. Это союзное соглашение было отпраздновано с большой помпой, как событие большой важности.
Другая попытка опереться на казачество могла иметь громадное значение, если бы она была удачна. Я имею в виду высадку на Кубань.
…основная масса населения Кубани осталась пассивным зрителем вновь начавшейся борьбы…
Пришлось спешно уходить с Кубани, на этот раз уже без надежды вернуться.…все понимали, что операция не удалась, что это первая крупная неудача Врангеля, которая делает морально невозможной новую попытку опереться на казачество. У нас отпала надежда на то, что кубанское казачество созрело для борьбы с большевизмом и решительно перешло на нашу сторону...
Словом, кубанская операция, непродуманная и проведенная недостаточно открыто, поставила нас в невыгодное положение, нанесла крупный моральный ущерб, разрушила надежды на помощь казачества и подготовила будущие неудачи.
И действительно, с этого момента начался закат звезды Врангеля, все дальнейшие наши операции не имели конечного успеха, после первых дней удачи они неизменно кончались провалом наших планов.
Впрочем, уже успех июня предуказывал неизбежность в будущем величайших затруднений. Именно когда наши силы окружили конницу красных и последней оставалось или сдаться, или погибнуть, нижние чины побросали оружие и начали сдаваться целыми полками, в то же время множество красных офицеров предпочло лучше покончить самоубийством, чем попасть в руки белых. Это показывало, что воспоминания репрессий деникинского периода еще сильны в памяти красного офицерства, что оно считает нашу победу равносильной его собственной гибели и что будет поэтому бороться с нами не на живот, а на смерть.
Немудрено, что мы имели теперь в его лице не только грамотного в военном деле противника, но и ожесточенного врага, который не ждет пощады и сам ее оказывать не намерен.
Если прибавить, что в тот момент большевики вели войну с Польшей и эта война подняла на момент дух командного состава Красной Армии, который в наших операциях видел прежде всего помощь ненавистным полякам, то становится понятным то ожесточение, которое проявляло высшее командование противника к Врангелю и его армии...
Вообще то обстоятельство, что мы вели борьбу с большевиками во время войны с Польшей, вызывало и у нас известное смущение. С одной стороны, все радовались, когда мы наносили удар большевикам, с другой — боялись, что победа поляков не принесет России освобождения, но за нее придется расплачиваться не большевикам, а русскому народу. Одним из тех, кто считал ошибкой вести борьбу во время войны Польши против Совдепии, был Шульгин, который в ней сам участия не принимал.
Впрочем, я с ним во время крымского периода почти не встречался и не могу с уверенностью сказать, насколько верно мне передали его отзыв о нашей борьбе.
Как я сказал, экспедиция на Кубань была поворотным моментом в нашей борьбе с большевиками, с этого момента нас начали преследовать неудачи. Произошел какой-то невидный на первый взгляд духовный перелом, потеря веры в себя, неспособность довести задуманное дело до конца...
Так начался и медленно подготовлялся закат крымского периода Белого движения.
Окончательная катастрофа была лишь естественным завершением того процесса, который начался после провала высадки на Кубань...
Мы, штатские, еще меньше, чем военные, понимали положение, среди нас жил оптимизм, вызванный победами первого периода крымской борьбы. Только после неудачи наступления за Днепр начали понимать, что произошло что-то крупное и решающее, что повело к началу психологического перевеса красных. Это резко сказалось на настроении масс.
Прежде всего усилилась агитация социалистов всех мастей среди рабочего населения. Затем поднялось оппозиционное настроение севастопольского городского самоуправления, в большинстве социалистического. На базаре начался быстрый рост цен...
В первых числах октября я перебирался на новую квартиру, чему очень радовалась моя жена. Прислуга гостиницы, где мы ранее жили, прощаясь с нею, сказала: «Что вы так радуетесь, барыня, ведь переезжаете-то ненадолго».
Она высказала то, что громко говорили уже на базарах, где ловкая пропаганда уже вселила уверенность, что скоро придут «наши» и прогонят золотопогонников.
Правда, я не мог заметить того сочувственного ожидания новой власти, что так ярко проявлялось в Новороссийске при закате звезды Деникина. Теперь скорее было некоторое как бы сожаление к тем, кто в глазах массы был уже обречен. Среди народа росло и крепло убеждение, что хочешь не хочешь, а большевики придут непременно.
…в крымский период пресса не могла иметь того гибельного влияния, которое оказала эсеровская печать Кубани на разложение тыла в период Деникина, когда яростная агитация против Главного командования оторвала в самый решительный момент кубанское казачество от борьбы с большевиками. Теперь коренное население Крыма все равно весьма неохотно оказывало нам помощь в нашей борьбе. Татары, не желая подвергать свою жизнь опасности и надеясь мирно ужиться с красными, заявляли, что они не хотят вмешиваться в спор русских между собою, что они остаются нейтральными. При попытках произвести насильственную мобилизацию они предпочитали уходить в горы к зеленым в надежде отсидеться до момента решения спора между двумя борющимися армиями.
Среди зеленых, таким образом, имелись две группы, весьма разные по психологии и по отношению их к белому лагерю. Одни, и притом наиболее активные элементы, состояли из агентов большевиков, высадившихся на Крымском побережье, охранять которое было очень трудно. Они явились цементом, спаявшим в организованные банды многочисленных беглецов разбитых в свое время большевистских войск, которые при поспешном отступлении красных не успели уйти за перешеек и долгое время скрывались в горах и среди населения горного района. Другая часть зеленых состояла из уклоняющихся от службы в строю и не желающих бороться ни с нами, ни с большевиками. Они просто отсиживались, ожидая момента решения борьбы, чтобы примкнуть к победителю... Естественно, на них стали смотреть как на союзников большевиков и применяли к ним меры воздействия как к большевикам, пойманным в тылу наших войск,— их вешали...
Против них предпринимались экспедиции, но успеха они не имели, ибо сельское население им сочувствовало и их укрывало... Последнее, несмотря на переданную ему землю, все же стояло на стороне зеленых, в которых видело своего брата, уклоняющегося от участия в чуждой им обоим борьбе. С зеленым движением было лишь одно средство борьбы — это решительная победа над большевиками. Успех зеленого движения основывался на надежде увидеть в скором времени победу красных; каждый раз, как успех склонялся на нашу сторону, это движение временно затихало, чтобы вновь усилиться при вести об успехах Красной Армии.
Близкое сродство с зеленым движением имело полуанархическое повстанчество на Юге России, нашедшее наиболее яркое воплощение в махновщине. По существу это был бунт полудикого крестьянского анархизма против элементов государственной организации, какой бы формы она ни была. Поэтому Махно боролся со всеми: и с Деникиным, и с большевиками, и с петлюровцами. Если не сам Махно, то течения, ему родственные, искали одно время союза с нами против большевиков. Это был крайне опасный союзник, на которого нельзя было положиться, но отбрасывать его в стан врага тоже не было расчета. С ними велись какие-то переговоры, некоторое число их просочилось в наше расположение...
Как я упоминал выше, наше финансовое положение было не из блестящих. В Крыму можно было найти только продукты питания, да и то не все. Было много хлеба, достаточно мяса, но жиров очень мало, рыбы почти не было, несмотря на то, что вокруг нас было море. Все остальное приходилось выписывать из Константинополя, что вело к большому расходу иностранной валюты. А между тем ее у нас было мало, да и та находилась в руках финансовых агентов, от которых мы, в сущности, совершенно зависели. Для закупок имелся еще от прежнего времени аппарат бюрократического типа, привыкший к масштабу старого доброго времени, когда Россия была великой военной державой. Он работал медленно, и его услуги обходились дорого. Надо было его упростить и приспособить к нашему малому масштабу. Сперва организовали в Константинополе такой аппарат малого типа, и во главе его стоял Гербель... Он работал удовлетворительно и был безусловно честным человеком. Но такая постановка дела не нравилась многим, и против него начался поход, во главе коего стоял начальник снабжения, причем методы борьбы были разнообразны. Сперва стали обвинять Гербеля в медлительности, затем заговорили о дороговизне закупаемых им предметов довольствия, наконец возвели обвинение в недоброкачественности поставок. Мне в качестве главы Контроля приходилось разбираться в этих обвинениях. От моих агентов в Константинополе я получал донесения как раз обратные, представители Контроля находили, что дело поставлено правильно и экономно, что последнее именно и вызывает неудовольствие поставщиков и тех агентов власти, которые привыкли быть в дружбе с последними.
…мне пришлось узнать, что интендантство уверяет, что благодаря нераспорядительности тыла, главным образом штатских заготовителей, армия осталась без белья.
Поэтому я шифрованной телеграммой распорядился произвести при помощи полевого Контроля внезапную ревизию всех складов интендантства как в тылу, так и в корпусах на фронте.
День ревизии был приурочен к посещению Врангелем фронта. Через несколько дней, вернувшись, он сообщил, что…армия страдает от недостатка белья. Конечно, на этой почве начались обычные жалобы на закупочный аппарат. Но через несколько дней начали поступать шифрованные телеграммы с результатами ревизии. При этом оказалось, что в корпусах, где жаловались на отсутствие белья, у интендантов хранились десятки тысяч комплектов белья, которое не раздавалось почему-то войскам и береглось неизвестно зачем. Подробную сводку я передал Кривошеину, который был очень рад этому документу, давшему ему материал для борьбы с Управлением снабжения.
Если дело закупки товаров в Константинополе стояло удовлетворительно, того нельзя было сказать про Западную Европу. Там было разом два аппарата, один старый, оставшийся по наследству от прежних режимов, другой новый, созданный Бернацким и Струве во время их поездки в Париж. Последний по внешности был облечен в форму частной компании, так называемое «Русско-Французское общество». Не доверяя чиновникам, эти общественные деятели привлекли к делу закупок для армии видных промышленников и торговцев, с помощью коих было организовано фиктивное общество, которое получило от казны двенадцать миллионов франков и должно было работать на армию на комиссионных началах. И та и другая организации работали плохо, обмундирование, ими закупленное, оказалось ниже всякой критики, что показывало глубокий упадок морали среди русских людей. Страх ответственности отпал, а духовного стимула не было…
Для оборота внутри Крыма правительство печатало деньги образца, принятого еще при Деникине. Эти деньги стремительно падали в цене, а так как жалование служащим было невелико, то положение их было незавидно...
Население, которое знало, что при победе большевиков наши деньги будут аннулированы, тем не менее с величайшей страстностью занималось накоплением бумажек, в которые само плохо верило. Лавочники и крестьяне пользовались каждым случаем, чтобы поднять цены, любовно собирая синенькие пяти-сотки, связывая их целыми пачками и, видимо, испытывая большое удовольствие считать себя богаче «господ».
Под влиянием все ухудшающегося экономического положения Кривошеин созвал в конце сентября финансовое совещание из представителей финансового и промышленного мира, живших в Крыму и за границей. Большим огорчением для него был отказ Коковцова приехать, в чем он усматривал глубокий пессимизм графа и его недоверие к нашему делу.
Народу собралось много, весь цвет именитого купечества. Началось обсуждение нашей политики в вопросах хозяйства и денежного обращения. По существу, к спору Налбандова с противниками его плана выкачать валюту из хлебного экспорта, Кривошеин и Бернацкий поддерживали своего собрата, на которого обвинения сыпались как из рога изобилия, главным образом, со стороны хлебных экспортеров... Врангель в конце этого собрания произнес речь, полную оптимизма. Он уверял, что если бы даже перевес сил противника заставил нас отойти за Перекоп, все же при наличии сильных укреплений на перешейке и при поддержке флота мы можем быть уверены в том, что красные не прорвутся на полуостров, что мы можем много времени защищаться, ожидая изменения внешних условий.
Между тем положение наше становилось весьма критическим. В последних числах сентября пришло известие о переговорах красных с поляками о мире. Это обеспокоило защитников Крыма, так как все понимали, что теперь силы Красной Армии будут направлены против нас. Между нами и поляками никогда не было союзного договора в прямом значении этого слова, мы просто боролись против общего врага, что вызывало общность интересов, но лишь до момента, пока борьба продолжается... Продолжать борьбу не входило в планы польских государственных людей. Они стояли на платформе вражды и ненависти к русскому народу и государству... О славянской солидарности не могло быть и речи, о ней славяне говорят лишь тогда, когда им нужно, чтобы русский народ проливал свою кровь за их интересы... Поляки нами пользовались, пока им угрожала опасность большевистского нашествия, их военный представитель любезничал вовсю, но бросили белых, как только стало возможным их предать.
Когда пришло известие о переговорах поляков с большевиками, оно произвело крайне тягостное впечатление. Первого октября был торжественный обед в военном ведомстве, когда заговорили о перемирии поляков с большевиками. Присутствовавший на обеде военный представитель Польши в речи, полной возмущения, заговорил о распускаемой клевете и категорически опроверг это известие, ему сделали шумную овацию. Но это были слова. На другой день мы узнали от французов горькую правду. Тем не менее Врангель проявлял оптимизм до конца, мы, штатские, ему верили, считая авторитетом в военном деле. Мы забывали лишь одно — что неприступных крепостей не бывает, что крепость может долго держаться лишь в том случае, когда ее защищает гарнизон, уверенный в выручке и надеющийся на поддержку извне. Между тем все последние годы войны показали, что наша армия может лихо наступать, но в значительной мере потеряла способность к пассивному сопротивлению, по крайней мере во время гражданской войны, когда только активные операции имели успех, всякая же оборона была обречена на неудачу... Поэтому было несомненно, что отступление за Перекоп равносильно концу борьбы.
Многие это понимали, хотя не высказывали громко...
Штатские гости, созванные на финансовое совещание, начали разъезжаться в самом радужном настроении. Как раз незадолго перед тем переговоры Струве в Париже закончились признанием Врангеля «де-факто». Это было крупным дипломатическим успехом, открывавшим возможность начать переговоры о займе, в котором мы очень нуждались. Как произошло это признание, я не знаю... Впоследствии Мильеран, уже будучи президентом Республики, говорил, что это было сделано, чтобы спасти Польшу.
Но этот последний в нашей борьбе успех, видимо, опять окрылил Врангеля. Он устроил в честь отъезжающих гостей пышный раут, на котором произносились горячие речи. Особенно горяча и полна веры в успех была речь Врангеля, ему отвечал очень красиво Владимир Рябушинский, сравнивая Главнокомандующего с Пожарским.
…перед моими глазами прошла картина прибытия французского дредноута...
Когда этот гигант победоносной Франции начал салют нашему родному флоту, оскорбленному и захватанному грязными руками руководимого Третьим Интернационалом плебса, спазма сжала горло и невольно чувство национальной гордости заставляло чаще биться сердце.

Tags: Белые, Белый террор, Врангель, Гражданская война, Казаки, Крестьяне
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments