Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Сергей Штерн о политическом мышлении в России

Из книги Сергея Фёдоровича Штерна «В огне гражданской войны».

До революции политическое мышление было в России поневоле теоретично и книжно, а политического творчества в сколько-нибудь широком масштабе почти не существовало. Всесильная петербургская бюрократия, идя по раз проторенной дорожке, делала в тиши канцелярий свое дело, не посвящая в него и не допуская к нему представителей более широких кругов в населения. Деятельность Госуд. Думы сводилась больше к оппозиции и критике, чем к положительному творчеству... Последствиями итого порядка вещей и явилась зачаточность политического мышления у широких масс и теоретичность интеллигентской политической мысли...
[Читать далее]Революция сняла вековые цепи и раскрепостила свободное слово. Полился бесконечный поток речей, ораторское красноречие переливалось всеми цветами радуги, порою сбиваясь на простую болтливость. Началось массовое увлечение словом, сказалась чрезмерная вера в его силу. Слово, яркое, манящее и дерзновенное слово, гипнотизировало народное сознание...
Параллельно с выявлением едва ли не всеобщей склонности легко подпадать под власть слов и словесных формул, революция подчеркнула и другую черту интеллигентской психики: безудержную веру в силу идеи. В этой последней черте есть даже что-то красивое, но для массового практического применения в государственной жизни абсолютно непригодное. Массы населения Москвы или Петрограда, холодные и равнодушные, если и удается зажечь, то не чистой идеей, а, в лучшем случае, совпадением идеи с интересом, а не то — голым интересом. В лозунге «земля и воля», нечего греха таить, деревенскую массу больше увлекала первая часть формулы, а интеллигенция не без наивности долго верила в наличие гармонически-сочетаемой склонности масс к обоим членам народнического символа вера. Когда на городских выборах гордо выбрасывали тот же лозунг «земля и воля», то предприимчивые и более практичные, чем лидеры, партийные агитаторы под шумок обещали и увеличение хлебного пайка, и снабжение дровами, и подвоз обуви, калош и т. д. Невзирая на это, вера в силу идеи, для широких масс всегда отвлеченной и нереальной, побудила и в период острой борьбы с большевиками выдвигать лозунги великие, красивые и важные, но неспособные увлечь массы. Большевики щедрой рукой наделяли землей, фабриками, домами, а их противники, героически борясь с ними, говорили о необходимости воссоздания Великой единой и неделимой России. В этом было нечто рыцарски-красивое, но и наивно-непрактичное. Борьба со старым самодержавием, наряду со своей идейной стороной, наряду со своим свободолюбием, заключала в себе и нечто практически привлекательное, суля крестьянину — землю, рабочим и заводчикам — раскрепощение промышленности, либеральным профессиям — снятие пут, сковывавших их деятельность (только поместному дворянству революция ничего не сулила и поэтому, оно с нею так упорно боролось и борется). В борьбе с комиссародержавием точно так же легко, наряду с освободительной идеей, выдвинуть и нечто практически интересующее массу населения — вопрос о земле. Вместо этого долгое время выдвигали охотнее лозунги общегосударственного ренессанса, чем закрепления завоеваний земельной революции. Клич «единая и неделимая Россия» увлекал верхи, слабо отражаясь в низах. Не кроется ли в этом одно из разъяснений неудачи «белого» антибольшевистского движения?
Но и этот урок, по-видимому, не подействовал в достаточной степени отрезвляюще. Разве и после событий 1918—1921 гг. в кругах интеллигентной эмиграции не продолжались споры из-за слов, теорий, идей? Чем-то византийским веет ото всей этой словесности, оторванной от подлинной жизни и часто чуждой ей. Современные «программные» споры кажутся чем-то архаическим и книжным, ибо не до теоретических программ стране, где смерть косит неисчислимые жертвы, где царит глад и мор, где удовлетворение нужд остро-трагического «сегодня» нужнее выяснения идейных позиций туманного «завтра». Надлежало бы думать о живых людях, о страдающих братьях, о гибнущих поколениях, о подготовительных мерах к облегчению их участи и т. д., а у нас умудряются, вместо этого, ничтоже сумняшеся, парить в высотах отвлеченных споров.
В этом уклоне русского человека «уноситься ввысь» нельзя не усмотреть отмеченной как-то И. А. Буниным нелюбви к жизненной правде, а также отраженного влияния склонности к утопиям, которая точно так же характерно обрисовывает развитие русской мысли. Оторванная от текущих государственных проблем, интеллигенция отдавалась бесформенным мечтам о государстве будущего. Этот Zukunftsstaat создавался воображением, воспитанным на книгах Томаса Моора, Беллами, Уэльса. Наслоение этих утопических фантазий часто окрашивались в цвет мессианизма, веры в то, что именно Россия создаст образец идеального во всех отношениях государственного и социального строя...
«Белое» движение не всегда и не во всем было проникнуто только целокупным духом идеализма. Существовала и «белая» чрезвычайка, а произвол и насилие, жестокость и кровожадность, стяжательность и спекуляция не были, увы, характерными чертами одних только «красных»... Конечно, в эпоху полного упадка чувства законности и сознания необходимости подчиняться власти нельзя не сохранять самым строгим образом порядка и общественной свободы, но нелепы и абсурдны проявления скороспелой юстиции, система бессудных казней, установление круговой поруки в ответственности целой деревни за преступление односельчанина, целой профессиональной организации — за проступок одного из ее сочленов... Жестокая мстительность, огульные обвинения, массовые возмездия, наказания «пачками», профессиональное или национальное обобщение неминуемо усиливают анархию, создавая кадры жаждущих отмщения родных бессудно казненных, становящихся непримиримыми и фанатичными врагами власти, прибегающей к подобного рода приемам. Достаточно зла приемы эти уже причинили России за время переживаемого лихолетия, нужно приложить все усилия к тому, чтобы никоим образом не допустить повторений их и после окончательного свержения большевизма, борясь самыми крайними и строгими способами против всех не в меру темпераментных, мстительных и склонных к самосудам и жестоким насилиям.
Одним из проявлений и последствий склонности российской к максимализму духа и идеи, а также к монолитности своей политической системы, является невозможность для русских политических деятелей заключить между собою хотя бы временное соглашение. Единство действий, координация усилий, установление сообща определенного плана ближайшей практической работы, все это тормозится склонностью к преждевременному заглядыванию в более отдаленное будущее, нежеланием позабыть программу-максимум, неумением уступить в мелочах ради соглашения в существенном. В русских политических кругах предпочитают начать взаимную борьбу, порою превращающуюся в взаимную грызню, чем пойти на взаимные уступки и компромиссы. К компромиссу, даже тактического и, следовательно, временного характера, у нас принято относиться не без брезгливости. За все годы борьбы с большевиками не удалось создать единого и общего антибольшевистского фронта хоть сколько-нибудь широкого размаха. Все время в антибольшевистском лагере отдельные партии и группы ведут борьбу между собою, не соглашаясь ничем поступиться. В последнее время стал даже замечаться процесс некоторого разложения даже внутри определенных политических группировок, дотоле славившихся своей спаянностью и дисциплиной. С исчезновением со сцены единой России стали исчезать и единые по духу организации общероссийского характера, на каковой факт, впрочем, не малое влияние оказывает раздробление интеллигентных сил между Россией и эмиграцией, с их разными психологиями и осведомленностью. Люди, вчера понимавшие друг друга с полуслова, сегодня чувствуют себя чужими, не понимая настроения «с того берега».
Если у нас и создавались междупартийные объединения, то не было момента, когда существовало бы только одно междупартийное объединение, всегда их было 2-3, причем и они умудрялись вести между собою борьбу и конкуренцию. Вспомним длительные, в течение ряда месяцев, переговоры, имевшие место в Одессе в 1918 г. между так называемыми 4 бюро — представителями союза возрождения России, национального центра, совета государственного объединения и совета южнорусских земско-городских съездов.
Так представители этих «объединений» и не договорились до объединения между собою, ибо ни у кого не было желания уступить другому, все, в лучшем случае сводилось к внешне-механическим компромиссам при отсутствии внутреннего желания понять мотивы соседа и найти способ органического слияния мнений. Уход многих партийных деятелей в междупартийные «объединения» имел даже последствием некоторое ослабление дисциплины и активности в иных партийных организациях. В итоге получилось не достижение сплочения и единства, а демонстрирование разброда и бессилия. В России зачатки священного единения показались только в начале войны, затем же — почти все время имело место священное разъединение. Даже оставляя в стороне оба крайних крыла и отметая, как крайних левых, так и крайних правых, русским политическим деятелям не удается достигнуть между собою соглашения. В русских условиях является утопией создание действительно единого национального фронта, ибо слишком на разных языках говорят и обладают слишком разной психикой иные правые и иные левые. Взывать к единению в столь широких пределах — означает быть вне реальности, ибо, как это ни печально, но подобное объединение при создавшихся условиях неосуществимо. Но приходится с грустью констатировать и факт неумения создать истинную и действенную коалицию и в более узких пределах. Случилось, до сих пор, по крайней мере, так, что коалиция между буржуазно-демократическими и умеренно-социалистическими группами принимали только характер внешнего единения, без подлинного внутреннего желания договаривающихся сторон идти друг другу на уступки, — или же соглашение заключалось фактически между партийными вождями, за которыми, с обеих сторон, их единомышленники в данном случае не следовали или же оказывали им только внешне формальную поддержку. Таковым, в значительной степени является, например, отношение к парижскому частному совещанию членов Учр. Собрания и его исполнительной комиссии — со стороны политических групп, главари которых возглавляют это учреждение. Вообще же, совещание членов Учр. Собрания вряд ли призвано сыграть особую роль в ходе событий... Другие, парижские же, попытки объединения вызывают опасения благодаря подбору и группировке очень уж часто тоскующих по старинке элементов. По-видимому, за границей не удается создать действенного объединения, реализацию которого на чисто деловой почве придется отложить до освобождения России, где радость соприкосновения с родной землей, может быть, заглушит стремления к мелочному разъединению.
В антибольшевистском лагере, скоро после начала активной борьбы с большевиками, стало вырисовываться течение, не выдвигавшее своей положительной программы, но характеризовавшее само себя отрицательными признаками: враждебным отношениям одновременно к большевикам и к их противникам, ведущим вооруженную с ними борьбу. Постепенно выбрасываются формулы: «Ни Ленин, ни Колчак», «ни Ленин, ни Деникин», «ни Ленин, ни Врангель». К сожалению, очень немногие сторонники «нинизма» удерживались на почве фактического нейтралитета к Колчаку, Деникину и Врангелю, многие «нинисты» определенно проявляли свое враждебное к ним отношение и, тем самым, лили воду на мельницу Ленина. В Сибири, на Кубани и в друг. местах иные с.-р. антибольшевистского толка сознательно или бессознательно, вольно или невольно, но работали ad majorem gloriam Ленина, содействуя разрушению военной мощи колчаковской или деникинской армии. После крушения фронта ген. Врангеля к формуле «ни Ленин, ни Врангель» стали примыкать и некоторые ярые противники в недавнем прошлом основ «нинизма». Правда, при наличии крымского фронта, эта группа деятелей не выявляла своего оппозиционного отношения к политике и личности ген. Врангеля, перейдя в открытую оппозицию лишь после крушения крымского фронта, когда не может даже подниматься вопрос о косвенной помощи большевикам. С исчезновением последнего клочка государственной территории, неподвластной большевистской власти, исчезла свыше трех лет существовавшая опасность косвенного содействия своему же врагу. Социалистические группы до конца остались верны себе и до конца подкапывались под «генералов». Группа парижских к.-д., хотя бы сумела не выдвигать вовне своего отношения к ген. Врангелю, считая даже возможным оказывать посильное содействие крымскому правительству, против главы которого начата была кампания лишь тогда, когда армия ген. Врангеля оказалась на Лемносе и в Галиполи.
Во всем этом ясно сказалось, между прочим, и отсутствие чувства меры, столь присущее русскому человеку. Все у нас сводится к крайностям, от радости к отчаянию у нас почти всегда один только шаг, от энтузиазма до маразма — дистанция отнюдь не громадного размера. Безмерная полярность настроений сказывалась при частых на Юге сменах власти: при большевиках кляли большевиков и ждали добровольцев, скоро после прихода добровольцев начинали ругать последних...
Естественная и понятная отмена всех основных большевистских декретов при очередных изгнаниях из южных губерний большевиков сопровождалась аннулированием и того бесконечно-малого, что сделали положительного большевики. Новый стиль, введенный еще Вр. Правительством, был сохранен и советской властью, этого оказывалось достаточным, чтобы добровольцы сейчас же по своем приходе вводили стиль старый. Население успевало уже привыкнуть к новому стилю, возвращение к старому влекло за собой ряд неудобств практического характера, но все это не останавливало рвения «реставраторов», формально ссылавшихся на отсутствие решения церкви по вопросу о перемене стиля. Не соблюдалось на Юге чувство меры и при расследованиях «аттестационной кампанией» обстоятельств службы определенных лиц в красной армии или же гражданских советских учреждениях в моменты занятия данной губернии большевиками. От новой, антибольшевистской власти зря отталкивались элементы, которые могли бы быть ей полезными, в среду их вносилось ненужное озлобление, ибо не принималось упорно во внимание то обстоятельство, что весьма многие служат в большевистских учреждениях поневоле, за страх, а не за совесть...
Совершенно понятно, что революция, особенно на первых порах и при первых своих шагах стремится всегда всячески отмежеваться от всего дореволюционного, старорежимного. И русская революция первоначально усиленно старалась ни в чем не подражать дофевральским порядкам. Стали разрушаться навыки, приемы и явления, нуждающиеся в перестройках, достройках или переменах, но не в сломе. Бюрократизм, канцелярщина, формализм, единоличное усмотрение — вещи нестерпимые, когда они чрезмерны, но полное отрицание бюрократического делопроизводства, канцелярского порядка и соблюдения установленной формы, а также возведение в систему длительного коллегиального рассмотрения даже мелких текущих административных вопросов — тоже, ведь, к добру не приводить. Сперва у нас стали отрицать весь внешний уклад старого чиновничьего строя, но скоро спохватились и завели революционную канцелярщину, не меньшую, чем при царском режиме, но, надо сознаться, порядка и стройности в ней было меньше.
С течением времени стали проникаться мыслью о том, что во внешнем порядке старого режима имелись свои положительные стороны, которые отнюдь не зазорно воспроизводить. Но это отнюдь не означало того, что дух учреждений должен оставаться старый. У нас же легко стали менять название учреждений или должностей, сохраняя в них в качестве руководителей людей, безнадежно зараженных старорежимной психологией и навыками («дома новы, но предрассудки стары»). Как бы ни было трудно у нас находить людей для замещения ряда ответственных постов, нельзя поручать их людям, которым органически чужд дух революционного времени. Между тем — пример один из тысячи — генерал А. С. Лукомский, человек правый и типичный «старорежимник», умудрился перебывать начальником штаба верховного главнокомандующего при ген. Корнилове, председателем особого совещания при ген. Деникине, представителем ген. Врангеля в Константинополе с подчинением ему начальников ведомств на Балканах. Результат от подобного выдвигания на ответственные политические посты людей явно для того, по духу времени, непригодных, оказался чреватым многими немаловажными последствиями. У нас сперва одним росчерком пера отмахнулись от чуть ли не всего старого чиновничества, потом только додумались до необходимости строго индивидуальных оценок, но и тут не было проявлено достаточно критического чутья и на сцену стали выводиться вновь фигуры, если не одиозные, то раздражающие, если не карьерно приспособившиеся, то внешне только маскирующие свой старый облик. И в этой области обе крайности неприменимы: нельзя огулом отрицать все, служившее старой власти, как царской, так и большевистской, как нельзя опираться только на неопытных новичков или же признавать только старых служак…
Несоблюдение правил осторожности при назначениях на различные административные посты всегда используется большевиками в интересах их специфической пропаганды. Сколько шуму наделали в большевистской печати некоторые назначения, произведенные, напр., ген. Врангелем! Покойный А. В. Кривошеин — умный, бесспорно, человек и, казалось, не лишенный тонкости политик, но он счел возможным принять пост главы правительства, привлекая к работе в нем целую плеяду видных бюрократов царского периода — гг. Климовича, Глинку, Лукомского и др., а также вызывая из-за границы для участия в севастопольском экономическом совещании, среди прочих, и ряд представителей правой петроградской бюрократии. Большевистская печать захлебывалась от восторга, перечисляя весь этот «букет» имен. Антибольшевистскими кругами было принято, как вызов, назначение в качестве заведующего департаментом полиции г. Климовича, преисполненного духом старой «охранки». Нелегко, конечно, найти «святого человека» для заведывания политическим розыском, нельзя, конечно, расследование и наблюдение большевистской «работы» в тылу поручать неопытным идеалистам, но все это еще не свидетельствует о необходимости выдвигать на первый план одиозную для общественности фигуру с очень уж «громким» именем.





Tags: Белые, Большевики, Гражданская война, Интеллигенция, Крестьяне, Россия
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments