Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Олег Будницкий о еврейских погромах. Часть III

Из книги Олега Витальевича Будницкого «Российские евреи между красными и белыми (1917—1920)».

Пик добровольческих погромов на Украине пришелся на сентябрь — начало октября 1919 г.; вторая волна погромов прокатилась зимой 1919/1920 гг., в период отступления деникинцев под натиском Красной армии.
А.А. Гольденвейзер, живший в переходившем несколько раз из рук в руки Киеве, вывел «непреложный социологический закон»: «в гражданской войне в момент перехода власти, обе борющиеся стороны одинаково враждебны и одинаково опасны для населения. Завтрашняя власть, естественно, отождествляет его с враждебной ей партией, под ферулой которой оно еще находится; вчерашняя же власть, потеряв надежду удержаться, теряет вместе с тем и всякий интерес к населению — к его безопасности, к его пропитанию, к его политическим симпатиям. У нас часто случалось, что отступавшие войска творили больше бед, чем сменявшие их завоеватели».
Еврейский погром стал почти обязательным атрибутом при захвате белыми городов и местечек на Украине. В.Г. Короленко, на опыте Полтавы, заметил, что большевики отлично «вступают» и только после, «когда начинают действовать их чрезвычайки, — их власть начинает вызывать негодование и часто омерзение». Деникинцы же «вступили с погромом и все время вели себя так, что ни в ком не оставили по себе доброй памяти, впечатление такое, что добровольчество не только разбито физически, но и убито нравственно».
[Читать далее]Погром в Полтаве продолжался три дня. Казаки как будто считали трехдневный грабеж своим правом. Офицеры иногда разгоняли грабителей, били их по лицу рукоятками револьверов, но в большинстве случаев смотрели на происходившее сквозь пальцы. У погромщиков была своеобразная этика. Так, некий Макс Беркович, отправив жену и детей к знакомому ему Короленко, ночевал дома, поскольку на втором этаже были поселены казаки, уже награбившие в других местах и относившиеся к хозяевам квартиры снисходительно. Тем не менее ночью другие «освободители» выломали окно и ограбили Берковича. Когда тот разбудил «своих» казаков, они были возмущены: «Если ты казак, приходи днем, бери, что нужно. А то влезли в окно... Жулики!»
Погром в Полтаве был почти бескровным: добровольцы без каких-либо причин расстреляли учителя гимназии еврея Ямпольского, труп которого оставили лежать на улице, и некоего Левина, оказавшегося однофамильцем чекиста.
Добровольческая армия дважды брала Киев. Первый раз в самом конце августа. Обошлось без эксцессов. Однако, по воспоминаниям женщины-еврейки, вышедшей встречать добровольцев с цветами, ненависть к евреям «объединила всех, и какая ненависть: “жиды, жидовка, комиссар, комиссарши”». «Бить, резать, грабить». В толпе был слышен «только один разговор» на общую для всех тему: «жид». Все без исключения отождествляли евреев с большевиками и требовали для них кар. Паломничества киевлян на Садовую улицу, где находилась ЧК, неизменно сопровождались избиениями евреев и «чекистов». Понятно, что настоящие чекисты находились совсем в другом месте, и обвинения в сотрудничестве с грозной Чрезвычайкой служили поводом для сведения счетов или просто способом выместить злость и отчаяние на ком-нибудь подходящем. «Подходящими» оказывались, как правило, евреи.
В нескольких местах одновременно узнавали и ловили «Розу- чекистку», торжественно хоронили офицеров, павших под Киевом в боях с полком, состоявшим, по утверждению Шульгина, «исключительно из евреев».
Эти дни отразились в дневнике 16-летней московской школьницы Нелли Пташкиной, происходившей из состоятельной, ассимилированной и, возможно, принявшей христианство еврейской семьи... В дневнике, типично девчоночьем, многословном, полном размышлений о будущей любви, рассуждений о литературе и т. п., еврейская тема длительное время вообще не возникала. Возникла она неожиданно в долгожданный день освобождения от большевиков, прихода добровольцев:
«22 августа [ст. ст., 1919, Киев. — О. Б.]... радостное настроение постепенно сменяется тяжелым предчувствием. Воздух жужжит от несущихся со всех сторон ругательств на евреев: “Жид, жид, жид!” Ужасно!..»»
Настроения населения и армии были вполне созвучны. Однажды обрусевшая еврейская семья пригласила на ужин двух солдат из числа добровольцев, стоявших во дворе их дома под дождем. Порадовавшись поначалу их боевому духу, хозяева были немало смущены мечтательными словами одного из своих гостей: «Вот теперь бы на Подол забраться жидов резать. Самая подходящая погода».
Киевский «тихий погром» 17—20 октября 1919 г., возможно, в наибольшей степени свидетельствовал о степени деградации белых войск. Этот «ползучий» погром разразился после того, как город был сдан на несколько дней большевикам, а затем отбит обратно. О киевском погроме сохранилось, возможно, наибольшее количество свидетельств: в городе, находилось немало литераторов, сумевших зафиксировать происходившее. Причем литераторов разного толка — от идейного антисемита Василия Шульгина до тогдашнего сторонника Белого движения Ильи Эренбурга. Описание «тихого» киевского погрома, впрочем, было сходным.
Свидетели отмечали «деловитость» погрома. Не было стихийности, широты, разрушений, пуха из распоротых перин и звона разбитых стекол. Погромщики точно знали, чего они хотят. Технически погром выглядел следующим образом: группа вооруженных людей заходила в квартиру, выставив у дверей подъезда охрану. Один из военных произносил речь, обвиняя евреев в большевизме, уклонении от службы в Добровольческой армии, стрельбе по добровольцам из окон. В порядке компенсации грабители требовали деньги и драгоценности, угрожая в случае отказа произвести обыск, и, если ценности обнаружатся, расстрелять обитателей квартиры. Если сумма, предложенная жителями, устраивала борцов с большевизмом, они удалялись. В противном случае обывателей ставили к стенке, имитируя расстрел, приставляли дуло револьвера к головам детей, пытали другими способами.
На окраинах происходило настоящее разграбление, причем к военным нередко присоединялись местные жители, вынося из домов и квартир все подчистую. Стекол, опять-таки, не били. Убивали в укромном месте и чаще всего не в связи с ограблениями, жертвами нередко оказывались прохожие. Иногда от убийц можно было откупиться.
«По ночам на улицах Киева наступает средневековая жуть, — писал на страницах “Киевлянина” в дни киевского погрома Шульгин. — Среди мертвой тишины и безлюдья вдруг начинаются душераздирающие вопли.
Это кричат “жиды”. Кричат от страха. В темноте улицы где-нибудь появится кучка пробирающихся “людей со штыками”, и, завидев их, огромные пятиэтажные, шестиэтажные дома начинают выть сверху донизу. Целые улицы, охваченные смертельным ужасом, кричат нечеловеческими голосами, дрожа за жизнь.
Жутко слушать эти голоса послереволюционной ночи. Конечно, страх этот преувеличен и приобретает, с нашей точки зрения, нелепые и унизительные формы. Но все же это подлинный ужас, настоящая “пытка страхом”, которой подвержено все еврейское население».
Страхи были не сильно преувеличены: в Киеве, несмотря на то, что погром был «тихим», было убито между 17 и 20 октября 1919 г. около 300 евреев.
«Что мне сказать о киевском погроме? — писал Эренбург много лет спустя. — Теперь никого ничем не удивишь. В черных домах всю ночь напролет кричали женщины, старики, дети; казалось, это кричат дома, улицы, город».
Эренбург зафиксировал, очевидно, типичную «картинку» того времени, поднимаясь одновременно до уровня художественно-философского обобщения: «Во дворе лежал навзничь старик и пустыми глазами глядел на пустое осеннее небо…»
Трагедия перемежалась с фарсом. Однажды в квартиру доктора М.И. Козинцева, тестя Эренбурга, ворвался «рослый парень в офицерской форме и крикнул: “Христа распяли, Россию продали!...”» Потом, увидев лежавший на столе портсигар, «спокойно, деловито спросил: “Серебряный?”...»
«В прежние времена, когда путем погромов боролись с еврейской эксплоатацией, — иронизировал А.А. Гольденвейзер, — жертвами погрома оказывались в громадном большинстве бедняки из предместий; теперь, когда погромы являются возмездием за большевизм, они падают исключительно на богатых...»
Оглядываясь на события 1919 года после опыта Холокоста, Эренбург замечал, что тогда «палачи еще не додумались до газовых камер; зверства были кустарными: вырезать на лбу пятиконечную звезду, изнасиловать девочку, выбросить в окно грудного младенца».
«Кустарными» зверства белых могут выглядеть лишь на фоне нацистских «фабрик смерти»; Р. Пайпс не без оснований сравнил погром, осуществленный в Фастове бригадой терских казаков под командованием полковника Белогорцева, с нацистскими Aktion: не хватало только фургонов-«душегубок». Казаки требовали денег, а если их не оказывалось, наматывали хозяину дома, куда они зашли в поисках поживы, веревку на шею, брали ее за разные концы и начинали душить до потери сознания. Потом жертву приводили в себя ударами прикладов или обливая холодной водой и повторяли процедуру. Пытавшихся вступиться родственников избивали до полусмерти или убивали. Трупы зарубленных бросали на съедение собакам и свиньям. Многих домохозяев заставляли поджигать свои дома, а затем штыками и саблями загоняли их и их семьи в огонь. В Фастове было сожжено около 200 жилых строений и торговых помещений. Сгорело заживо около 100 человек.
Настоящая охота за евреями шла по линиям железных дорог; вряд ли жертвы бессудных расправ, не говоря уже об ограбленных, могут быть сколько-нибудь достоверно учтены.
В начале 1919 г., в разгар «петлюровских» погромов, в поезде Умань — Одесса шестнадцать человек евреев, по свидетельству И.Ф. Наживина, «были зарезаны восставшими солдатами так просто, здорово живешь: подойдут, зарежут, как теленка, а потом мертвым телом вышибут окошко и выбросят труп на насыпь».
Курьер осведомительной организации «Азбука», созданной В. В. Шульгиным, прибывший из Киева в штаб-квартиру белых 19 мая 1919 г., делился путевыми впечатлениями. На этапе Киев — Полтава ему пришлось столкнуться с «повстанцами», остановившими поезд: «Первый вопрос — православный или еврей, затем есть ли крест на шее, при проверке документов обращают внимание на печать, если советская то или расстреливают (комиссаров, делегатов и проч.) или всыпают порцию шомполов». По его же сведениям, григорьевцами на станции Знаменка был задержан поезд, «причем 200 пассажиров евреев или мало-мальски похожих на них были расстреляны тут же».
Донесение могло бы послужить документальным комментарием к рассказу И.Э. Бабеля «Дорога». Рядом с его героем, едущим из Киева в Петроград, «дремали, сидя, учитель Иегуда Вейнберг с женой. Учитель женился несколько дней тому назад и увозил молодую в Петербург. Всю дорогу они шептались о комплексном методе преподавания, потом заснули. Руки их во сне были сцеплены, вдеты одна в другую». Один из остановивших поезд «повстанцев» «прочитал их мандат, подписанный Луначарским, вытащил из-под дохи маузер с узким и грязным дулом и выстрелил учителю в лицо... Поезд стоял в степи. Волнистые снега роились полярным блеском. Из вагонов на полотно выбрасывали евреев. Выстрелы звучали неровно, как возгласы».
Дроздовцы «всего лишь» выбрасывали евреев из вагонов. Проверкой на чистоту крови было слово «кукуруза». Евреи иногда не могли произнести букву «р».
Эренбург добирался в конце 1919 г. из Киева в Коктебель через Харьков, Ростов-на-Дону, Мариуполь, Керчь и Феодосию около месяца. «На станциях в вагоны врывались офицеры или казаки: “Жиды, коммунисты, комиссары, выходи!...”» Коммунистов или тем более комиссаров найти в поезде на территории, контролируемой белыми, было вряд ли возможно. Зато «жиды» были обычно под рукой. «Мы, — вспоминал Эренбург, — зарывались в темные углы теплушек, валялись в трюме пароходов, среди больных сыпняком, которые бредили и умирали, лежали, густо обсыпанные вшами. Снова и снова раздавался монотонный крик: “А кто здесь пархатый?..” Вши и кровь, кровь и вши...»
Погромы и бессудные убийства как-то заслонили еще одно «обстоятельство» жизни евреев при белых: постоянные унижения. В Харькове после захвата его белыми «начались не то что погромы, нет, услужливых и дешево кормивших и продававших еврейских торговцев не обижали, но если какой-нибудь еврей или напоминавший еврея интеллигент проявлял слишком много чувства собственного достоинства, если ресторатор или торговец не уступал при продаже или подаче — его били».
Из воспоминаний одного из уцелевших, ехавшего в июле 1919 г. в Харьков, где в то время находился штаб белых и было относительно безопасно:
«В вагонах нескончаемые разговоры о большевиках и евреях. Мешочник, мастеровой, сельский учитель, конторщик, студент, баба немытая и дама с завитушками — все трогательно солидарны. Непрерывно стучит в ухо:
—   Жиды... жиды... жиды...»
В.И. Вернадский записал в поезде Харьков — Ростов в августе 1919 г.: «“Жид” — слово, принятое в обществе, где я еду. Ясно сознают о невозможности ограничения прав евреев по закону — но желают и говорят о необходимости ограничения их фактического — общество не будет их пускать. Очевидно, что это то настроение, какое в Америке существует по отношению к юридически равноправным черным». Евреям в России в 1919 г. оставалось только завидовать черным.
Нелли Пташкина записала 14 октября 1919 г. впечатления о дороге из Киева в Харьков. Ехали рядом с «несимпатичной» публикой — «грубой офицерской молодежью»: «Нас было трое на скамье, и он (один из офицеров. — О. Б.) дерзко, в полном смысле слова, требовал места. “Этого русские люди не делают!” — говорил он на мамины протесты. Никто не возразил. Отвернувшись к окну, я заплакала. Так обидно и горько было... За что?
Всей душой любишь и желаешь добра своей родине, коей я до сих пор Россию считала, и слышишь, как тебя зачумляют словом проклятым: “жид”. Злоба бессильная, жгучая ненависть, просыпаются в душе. Теперь еще больше хочу уехать.
<...> В страшные дни погрома в Киеве я чувствовала братство, единство с евреями, нищими, омерзительными, до тех пор ненавидимыми мною. Нет, тогда они не были мне омерзительны. За что, за что?»
Погромы, осуществлявшиеся белыми, поразили современников гораздо больше, чем, скажем, «петлюровские», хотя последние унесли больше жизней и продолжались на более длительном отрезке времени. Дело не только в том, что они были «острее», как писал И.М. Чериковер. Понять, в чем было дело, помогает, парадоксальным образом, статья И.М. Бикермана, еще одного еврея-апологета Белого движения, отрицавшего специфически антиеврейский характер погромов эпохи Гражданской войны.
«Были ли на юге России еврейские погромы? — задавался вопросом Бикерман и сам же отвечал на него. — Если истребление людей и людского добра, убийства, грабежи, насилия и всякого рода разрушения составляют погром, то нет счета еврейским погромам в годы смуты, ибо лилась в эти годы еврейская кровь без меры, дотла разорены и пущены были по миру сотни тысяч еврейских семей. Но в этом общем смысле погромлена вся Россия, погромлено также пол-Европы. Слова же “еврейский погром” давно обрели значение технического термина и означали они не вообще истребление людей и имущества, а истребление всего этого среди необычных для такого дела условий, т. е. в условиях полного покоя, государственного порядка и всеобщей, за исключением громимых, безопасности».
Именно этим объясняется потрясение, вызванное во всем мире Кишиневским погромом, — не само по себе убийство пятидесяти трех человек, а измена государства, отказавшего части своих граждан в защите их жизни и имущества и, напротив, позволившего другим своим гражданам «открыто и скопом нарушать все уголовные законы и разрушать основы человеческого общежития», самому себе, измена принципам государственности — «вот то особо возмущающее, ни с чем не сравнимое, что было в еврейском погроме».
Именно это не могло не возмущать в случае с Вооруженными силами Юга России; белые стремились (по крайней мере декларировали это) к восстановлению законности и порядка; среди их вождей были преимущественно хорошо знакомые имена, ассоциировавшиеся с теми временами, когда безнаказанно убивать и грабить людей было нельзя. Не случайно во многих местечках еврейское население встречало белых как освободителей, хлебом-солью. Нередко делегации, отправлявшиеся встречать «освободителей», оказывались их первыми жертвами.
Контраст между декларациями белых и реальностью был разительным. Апологеты Добровольческой армии неизменно указывали на приказы (не очень, впрочем, многочисленные), издававшиеся командованием различного уровня с целью предотвращения насилия над евреями.
В архиве Российского посольства в Париже сохранились копии нескольких приказов, угрожавших погромщикам и направленных на защиту еврейского населения. Похоже, писались они не в последнюю очередь для «внешнего» употребления.
Командующий Добровольческой армией генерал В.З. Май-Маевский издал в Харькове 31 июля 1919 г. приказ, в котором говорилось:
«Добровольческая Армия, ведущая тяжелую борьбу за воссоздание нашей Великой Родины за установление в ней правового порядка, должна прежде всего вносить в освобождаемые от большевиков местности порядок, спокойствие и законность.
Под мощной защитой Армии, всем гражданам, без различия состояний, национальностей и вероисповедания должно быть обеспечено спокойное существование, неприкосновенность: даже и единичные случаи притеснения какого-либо класса населения, какой-либо национальности, например, евреев, не должны иметь места.
Всем чинам армии надлежит всегда и везде служить примером уважения к закону и праву.
Начальникам всех степеней принять настоящий приказ к строжайшему исполнению и руководству, привлекая к законной ответственности виновных в нарушении его».
Два месяца спустя Руссаген распространил выдержку из интервью того же Май-Маевского под шапкой «Май-Маевский о еврейских погромах», свидетельствующую прежде всего о том, что его цитировавшийся выше приказ возымел мало действия. Генерал говорил: «Главное командование всегда принимало все возможные меры к недопущению погромов; кто следит за деятельностью военно-полевых судов, тот знает, что виновные в насилиях всегда несут самые суровые кары». Очевидно, что обещание не допустить даже единичных случаев насилия выполнено не было; людям, знакомым с реальной обстановкой, было также очевидно, что, говоря о неотвратимости кары для виновных в актах насилия над гражданским населением, генерал выдавал желаемое за действительное.
Сравнивая приказы, изданные командованием белых в Киеве с интервалом в три недели, убеждаешься, с одной стороны, что генералы знали правильные слова и, вероятно, лично сами были противниками насилия над евреями хотя бы из соображений поддержания воинской дисциплины, с другой — что слова оказывались совершенно неэффективными.
Начальник Киевского гарнизона генерал Н.Э. Бредов в приказе от 22 августа 1919 г. объявлял:
«Ко мне поступают сведения об отдельных случаях насилий, чинимых над мирным населением евреев г. Киева.
При занятии Киева украинскими частями расстреляно несколько дружинников еврейской самообороны, организовавшейся для охраны города в переходный момент с ведома и в помощь городскому самоуправлению. Среди населения ведется погромная агитация. Объявляю до всеобщего сведения, что я не остановлюсь перед самыми суровыми мерами наказания в отношении тех, кто самочинными расправами, самосудами и погромной агитацией будет мешать командованию Добровольческой Армии установить в городе нормальный государственный порядок, подрывая власть Добровольческой Армии, которая считает своей обязанностью действовать в строго законных государственных рамках, не прибегая к помощи самозваных радетелей блага народного.
Командование Добровольческой Армии беспощадно в применении кар к большевикам (коммунистам) и вместе с тем оно своей полнотой власти гарантирует безопасность мирного населения без различия национальностей и самыми решительными мерами будет пресекать в корне всякие попытки самосудов, самочинных расправ и погромных выступлений».
Позднее тот же Бредов, посетивший с инспекцией Фастов после печально знаменитого погрома, сообщал, что не обнаружил там ничего ужасного.
14 сентября комендант Киева генерал-майор Павловский в очередном приказе по существу засвидетельствовал, что угрозы Бредова мало подействовали на доблестное воинство:
«Некоторые воинские чины позволяют себе чинить насилие над еврейским населением и, пользуясь еврейскими праздниками, даже разгонять молящихся из синагог и молитвенных домов, какой случай имел место в Лукьяновской части…»
Деникин, разумеется, был в курсе того, что творили его войска (хотя, может быть, и не во всех ужасающих деталях). Находясь в Одессе, он дал телеграмму командующему войсками Киевской области «для срочного исполнения»: «Ко мне поступают сведения о насилиях, чинимых армиями над евреями. Требую принятия решительных мер к прекращению этого явления, применяя суровые наказания к виновным». Приказ особого действия не возымел.
Российский посланник в Румынии С.А. Поклевский-Козелл запросил Ставку о возможности членам образованного в Кишиневе комитета помощи погромленным выехать на Украину для изучения положения и оказания помощи жертвам, пострадавшим от погромов. А.А. Нератов, фактический глава деникинского внешнеполитического ведомства, по поручению Деникин телеграфировал в ответ:
«Главнокомандующий относится с полным сочувствием к желанию Кишиневского комитета оказать помощь евреям, пострадавшим от прискорбных погромов, против коих принимаются все доступные меры, с привлечением виновных к суровой ответственности. — Однако антиеврейские настроения в населении настолько обострились за время большевистского засилья в Южной России, что поездка делегатов на места могла бы вызвать опасное брожение и даже грозить их личной безопасности. При таких условиях предпочтительна раздача пособий и вещей через посредство местных властей. К выезду пострадавших и их семейств препятствий нет, о чем сообщено Главноначальствующим подлежащих областей».
Анализ разведданных, политических и осведомительных сводок, поступавших в штаб главнокомандующего, отчетливо свидетельствует, во-первых, об источниках его сведений об отношении населения и армии к евреям, во-вторых, о том, насколько были проникнуты антисемитизмом и массы, и сами деникинские информаторы.
В сообщении начальника разведывательного пункта Донской области штаба Главнокомандующего от 24 мая 1919 г. говорилось, что популярности Григорьева, бывшего красного командира, поднявшего мятеж против большевиков, содействует «выставленный им лозунг: “Бей комиссаров, бей жидов” — кроме ненависти к комиссарам среди народа царит страшное возбуждение к евреям. Недаром один из комиссаров в Чернигове сказал, говоря о причинах популярности Григорьева, что “сейчас народ пойдет за всяким, кто крикнет: бей жидов”»...
Сам Деникин позднее признавал, что осведомление «давало факты и, вероятно, измышления, добросовестное изложение и тенденциозное, но было оно всегда мрачно-однообразным». Генерал, как бы он ни относился к качеству получаемой им информации, не сомневался во вражде, которую питало еврейское население к белым. «В какой мере это отношение создавалось a priori, и в какой являлось следствием (выделено Деникиным. — О. Б.) насилий, чинимых над евреями войсками, это вопрос трудно разрешимый», — замечал бывший главнокомандующий этими войсками. Между тем это был ключевой вопрос. Если среди евреев и было немалое число лиц, лояльно настроенных по отношению к белым, то акты насилия, чинимые над ними «добровольцами», не оставили для них выбора.





Tags: Антисемитизм, Белые, Белый террор, Гражданская война, Евреи, Казаки
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments