Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Валентин Батурин о колчаковских «эшелонах смерти»

Из сборника воспоминаний «Гражданская война в Башкирии» под редакцией П. А. Кузнецова.

После оставления города Велебея советскими войсками летом 1918 года и образования «учредиловки», мы, арестованные, содержащиеся в местной тюрьме, получили вскоре печальную весть об оставлении нашими войсками и города Уфы. Белебей заходился в то время в руках так называемого военного штаба.
Штаб был образован офицерами, составляющими тайную «организацию офицеров в борьбе с большевиками до конца»...
Правые эсеры рассчитывали взять власть в свои руки, но это им не удалось и вся власть перешла в руки офицеров. Вскоре был организован «штаб обороны». Начальником штаба был назначен полковник Витковский… адъютантом — прапорщик Невзоров… и зав. следственной частью — прапорщик Маненков, все — ярые реакционеры. Организовалась и контрразведка во главе с прапорщиком Садовским.
В руках контрразведки и находилась, главным образом, вся власть. Начались гонения не только на видных советских деятелей, но даже и на простых служащих в советских учреждениях. Пошли репрессии, обыски, аресты. Тюрьма быстро наполнялась заключенными.
Более видных работников, в числе 35 человек, отправили из местной тюрьмы в губернскую, в г. Уфу. Распоряжение исходило из штаба обороны и от контрразведки, которыми были составлены списки, кого именно отправить. Эта отправка была вызвана еще тем, что накануне, 2-го августа, нами был устроен «бунт» в тюрьме. Это был протест против насилия со стороны некоторых лиц, стоявших у власти. Но главное, вызвано это было следующими обстоятельствами.
[Читать далее]Одной из арестованных женщин пьяный начальник милиции, Соловской, сделал гнусное предложение, при заявлении, что судьба ее мужа зависит от ее согласия, и обещал освободить мужа. Это быстро дошло до нас и мы потребовали для объяснения начальника тюрьмы, прапорщика Блюмрейха, который сначала категорически отказался явиться в камеру и явился только после «бунта» — нашего протеста против действий н-ка милиции Соловского.
Когда наша камера была выведена на прогулку, мы постарались быстро оповестить о готовящемся протесте всю тюрьму. В камерах началось волнение. Мы с прогулки были загнаны в камеру: тут же из нашей камеры послышался «Интернационал», поддержанный соседними камерами, и вскоре заволновалась вся тюрьма. По городу разнеслись самые нелепые слухи о происходящем бунте в тюрьме, устроенном политическими заключенными. Быстро прибыла к воротам тюрьмы рота местного полка, преимущественно из добровольцев и офицеров, вооруженных пулеметом. В камеру к нам явился чешский комендант, по коридорам бегал поручик Богоявленский. Коменданта окружили солдаты с винтовками.
— Что, бунтовать вздумали, сволочи? Всех расстреляю без суда и следствия! Я чешский комендант! — были первые слова коменданта.
Комендант долго кричал, приставлял дуло револьвера к лицу каждого арестованного, а в особенности к Калинину. За этот бунт вся камера наша была переведена на карцерное положение: всех лишили передачи и свидания. Это-то событие, т. е. «бунт» в тюрьме 1 августа 1918 г., и ускорил наше отправление в Уфу.
После обычной канцелярской волокиты и тщательных обысков мы были построены по четверо и вечером отправлены на вокзал. Сопровождал нас усиленный конвой...
На станции Белебей стоял приготовленный для погрузки товарный вагон из-под угля, без нар. В этот вагон нас и поместили, набив как сельдей в бочку. В вагоне было темно, грязно и душно, так как двери и люки были наглухо закрыты. Когда мы попробовали было зажечь свечку, то и последовало категорическое распоряжение — потушить и больше не зажигать.
Хотя отправление нас из тюрьмы ночью секретный характер, но о нем узнали некоторые из родственников и товарищей наших, которые прибыли уже на ст. Аксаково, в 12 верстах от Белебея, чтобы проститься, но никто из них допущен к нам не был... Никакие свидания и разговоры с арестованными не разрешались. Находившиеся в конвое чехи особенно усердствовали в бдительной охране и никого не допускали к вагону на несколько шагов, быстро разгоняя всех собравшихся на платформе. Так простояли до ночи. Ночь прошла кошмарно: было тесно и душно, почти никто не спал. Поезд тронулся поздно ночью.
Стояли жаркие дни. При такой обстановке мы прибыли на ст. Уфа, где около двух суток на вокзале с нетерпением ожидали отправки нас в тюрьму. Но так как «дел» наших с нами не прислали, то Уфимская контрразведка, в лице полковника Солодовникова, нас не приняла и мы были возвращены обратно в Белебей. Те же ужасные условия и на обратном пути в грязном, душном, закрытом вагоне. По возвращении на ст. Аксаково находившиеся здесь офицеры и представители местной буржуазии и купечества обращались к конвою с вопросом:
— Почему вы не расстреляли эту сволочь, а привезли обратно?
Наш вагон передали на ст. Белебей, где мы простояли до вечера. Был вызван конвой из города, по прибытии которого нас повели в тюрьму.
Как бы то ни было, но после 3-4-дневного скитания в грязном, душном вагоне, без достаточного количества хлеба и воды, все были очень рады, когда вновь очутились в Велебеевской тюрьме. Наложенное на нас перед отправкой в Уфу наказание карцером за бунт отменено не было. Тюремная жизнь вошла снова в обычную колею. Арестованные прибывали. В начале августа были арестованы: комиссар почт и телеграфа, быв. офицер Федоров, студент Котенев, председатель исполкома быв. офицер Клюев, а еще ранее были арестованы первыми коммунисты Калинин, доктор Владимирский, затем адъютант штаба красной гвардии и секретарь военного отдела исполкома Батурин (организатор красной гвардии, б. офицер), комиссар финансов — студент Михеев, помощник комиссара земледелия Злыдников, матрос Самочкин и др. Были арестованы на несколько дней даже три офицера «нар. армии»: Летин, Аннораут и Андреев «за сочувствие к большевикам» и еще комендант ст. Давлеканово Торохов «за слабость к арестованным».
В связи с шатким положением у белых на фронте, небезопасно было оставлять арестованных в Белебее, а потому в начале октября 1918 года опять повезли нас в Уфу. На этот раз в партии находилось уже около 50 человек, причем в нее целиком вошел весь прежний состав.
— Имя, имя, сволочи, имя! — кричал помощник начальника уфимской тюрьмы, прапорщик Селиверстов при приеме нас у ворот тюрьмы.
— Это вам не совдепия! Расстрелять надо всю эту большевистскую сволочь! — напутствовал Селиверстов, принимаемых им арестованных от караула, доставившего нас вокзала до тюрьмы (караул усиленный, солдаты польского легиона).
Тюрьма приняла нас в свои объятия. Ввели в следственный корпус. В нашу камеру поместили 15 человек. Темно, душно, грязно. Сырость, тяжелый вонючий запах. Никто не раздевался...
14 октября. Сегодня у них праздник «покрова». По губернии массовые аресты, белые зверствуют. Буржуазия отчаливает на Сибирь. Со стороны Самара-Белебей проехать сюда невозможно: поезда набиты беженцами, армейцами. Чехи катят в Сибирь, они заявляют, что будут воевать только совместно с казаками, но не с народоармейцами. По их слова, большевизм пустил глубокие корни. В семье большевик не только сын или отец, но жена и дети — вое большевики. Бороться трудно: они (чехи) вернутся опять сюда, но уже тогда никакой пощады большевикам не будет. На вопрос, что они будут делать с арестованными, чешский офицер заявил: «арестованных и пленных у нас не будет»...
Поезд с арестованными самарцами простоял на ст. Уфа несколько дней, а затем был направлен дальше. Это был «поезд смерти», первый эшелон с арестованными, последовавший в Читу...
Народоармейцы дезертируют. В Усть-Катане и на других заводах волнение. Власти растерялись. Карательные отряды двигаются усмирять. Наша тюрьма переполнена...
15 октября. В Златоусте расстрелы: расстрелян машинист, отказавшийся ехать по приказу офицера...
17 октября. Арестованные прибывают. На довольствии 961 чел. В нашем срочном корпусе 405 чел...
19 октября. Буржуазия платит большие суммы денег, чтобы выехать из Уфы. Офицерство и их жены чувствуют себя полными хозяевами. Солдаты бегут. Начальство их, в лице прапоров и поручиков, занялись насилиями, мародерством...
21 октября. Разгружаются одиночки. Прибывают арестованные из Стерлитамака, партия в 137 чел. К нам в камеру сегодня перевели из второй одиночки 5 человек... В перкой одиночке сидят восемь человек с смертников-народоармейцев... Расстрелы производятся если не в эту ночь, то в следующую...
Расправляются без суда и следствия, а особенно в подвалах быв. губернаторского дома, где расположена знаменитая контрразведка Солодовникова и Кутушева.
Теплые трупы вывозятся на автомобилях... Ужасный случай с Евтиховым, брошенным в р. Белую с камнем на шее...
Оставление Самары и других городов вызвано «выравниванием фронта и входило в планы высшего командования». Оставление Уфы в подобные планы не входит. И вообще — «Уфе не угрожает никакой опасности». Таково мнение белого командования.
Хотя оставление Уфы «не входит в планы белого командования», но эвакуация города происходила усиленным темпом, отступление же происходило форсированным маршем...
Арестованные мензелинцы рассказывали о расстрелах, производимых офицерством в г. Мензелинске. Там были расстреляны комиссары, члены исполкома и вообще все более или менее видные советские работники...
Вечером 26 октября началась погрузка. Арестованные красноармейцы из лагерей были погружены раньше нас.
Вся партия состояла приблизительно из 1600 человек с арестованными, находящимися в лагерях. Размещали в товарные вагоны по 35—40 человек в вагон. Все вагоны были холодные, без нар и без печей. Многие из товарищей имели только летнюю одежду и старались укрыться одеялами, матрацами (вернее мешками) и различным тряпьем, защищая от холода зябнувшие тела. Некоторые из товарищей захватили с собой из тюрьмы казенные одеяла и матрацы, и вот эти-то арестантские постельные принадлежности служили и верхней одеждой. Другие были одеты в рваные одеяния, а некоторые были даже в одних летних рубахах, т. е. в том, в чем были арестованы в июне—июле месяцах; часть арестованных товарищей имела только лишь нательную рубаху на плечах.
Наш эшелон сопровождал помощник начальника уфимской губ. тюрьмы, прапорщик Селиверстов, конвоиры же были чехи, под начальством чешскою поручика.
Это второй «эшелон смерти» после первого, самарского, отправившегося из Уфы 14-15 октября...
Погрузка на товарном дворе ст. Уфа закончилась к 9 часам вечера. Наступила холодная, ужасная для нас ночь, которую почти никто не спал от холода. Поезд тронулся утром на другой день. Довольствия никакого не выдавали. Хлеб был выдан только лишь на третий день за г. Златоустом, в количестве всего не более полфунта на человека на 3-4 дня. Люди положительно замерзали от холода и голода; некоторые дни совершенно не давали не только кипятку, но и воды, в хлебе же все время ощущался недостаток. Люди голодали, из-за отсутствия одежды и недостатка пищи некоторые из товарищей не выдерживали и заболевали; валялись на грязных нарах, сделанных уже в дороге. По своему изнутренному виду и рваному одеянию, которым было едва прикрыто тело, некоторые из товарищей представляли ужасную и жалкую картину...
Как рабочие, так и их семьи по пути следования нашего эшелона по Уралу, Сибири и Забайкалью относились к нам очень сочувственно... Они посвящали нас в настроение пролетариата, который, по их словам, весь был настроен против власти колчаковских насильников, говорили о готовящемся выступлении рабочих по всей Сибири, удачных налетах партизан и т. д., а нас просили быть терпеливыми и верить в победу пролетариата над белогвардейцами...
Почти весь путь следования из Уфы до Омска вагоны оставались запертыми, открывались только по утрам минут 15-20. В это время мы пользовались случаем запастись дровами... Люки окон были все время закрыты... Вагоны не были приспособлены для отопления, не было труб, поэтому при топке печи вагоны быстро наполнялись сажей и дымом, который застилал глаза. Все были грязные, прокоптелые, не умывались неделями и более. В некоторых же вагонах не было печей. Кто замерзал от холода, кто задыхался от копоти и дыма...
Вот и Курган. Здесь нас выстроили на обед и повели на сборный пункт. Когда нас вели, то толпа жителей бросала нам хлеб, баранки и проч... Часовой спешил разгонять толпу, брал наизготовку винтовку...
А «эшелон смерти» шел дальше и дальше...
Много из наших товарищей… остались в Сибири и Забайкалье - умирали от холода, голода и от тифа. Много было зарыто в ямы в лагерях Заиркутского военного городка... Расстрелы, издевательства, голод, болезни унесли немало жизней... Кто не помнит расстрела рабочего ст. Чишмы С.-Злат. ж. д. Молчанова на глухой станции Хушенга Забайкальской ж. д. по капризу начальника конвоя прапорщика Овсенко?..
Кто не зияет о вынесенных трупах из вагонов нашего эшелона на путях Урала, Сибири, Забайкалья?..
Многих мы не досчитались, многих нет среди нас, но память о них должна жить в сердце каждого партийца, каждого рабочего, каждого товарища, испытавшего все «прелести» комуча и репрессии колчаковщины.





Tags: Белые, Белый террор, Гражданская война, Чехи
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments