Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Иван Криворуков о борьбе за Бессарабию

В Бессарабии в ту пору, благодаря беспощадному террору румын, было сильно развито партизанское движение...
Многие смелые молодые борцы сложили свои головы в неравной борьбе с реакцией боярской Румынии. А с другой стороны к организациям примазывались разные проходимцы и тем самым еще сильнее усугубляли и без того тяжелое положение бессарабских подпольных организаций...
Если бы в этот период кто-либо, в качестве наблюдателя, имел бы возможность следить за всей лихорадочной жизнью Одессы с ее резкими контрастами, смотреть, как одни с напускной беззаботностью беспрерывно предавались ночным кутежам, как бы заливая тоску по утерянной, былой славе и сладкой жизни; с другой стороны, если бы этот же наблюдатель заглянул в рабочие кварталы и в подпольные квартиры, где трезвая жизнь била ключом, где шепотом друг друга выслушивали, подготовляя переворот и свержение власти; если бы, наконец, он посмотрел в петлюровский и ему подобные клубы, в которых всякий уголок дышал заговором, то он вынес бы никогда не забываемые, неизгладимые впечатления...
Вскоре до румынской «сигуранцы», которая до некоторой степени работала в контакте с добровольческой охранкой, дошли слухи о нашем общежитии и о нашей работе. Нас стали разыскивать.
Однажды, часов в 12 ночи, открывается дверь и в общежитие врывается с вещами никому не известный субъект. Назвавшись бессарабцем из г. Болграда, по фамилии Ярым, он заявил, что недавно лишь перешел границу и что в Одессе никого не имеет. Однако на второй день выяснилось, что Ярым связан с болгарским консулом, а также с другими подозрительными личностями. Затем один из наших товарищей перехватил его переписку с румынской охранкой в Бессарабии, и таким образом мы его расшифровали.
[Читать далее]
Т. Попа (бывший офицер царской армии, а затем энергичный командир 399 стрелк. полка 45 дивизии, храбро погиб в бою с поляками), недолго думая, отправился в милицию, где настоял на аресте Ярыма. Последнего арестовали, собственно, не потому, что он оказался шпиком вообще, а оттого, что он был шпиком румынским, а румынских шпионов не любили даже добровольцы и скоропадцы.
И вот, Ярым водворен в тюрьму, и ему предъявлено обвинение в шпионаже.
Правда, он не был осужден, а при советской власти даже освобожден. Дошло до того, что впоследствии он, под другой фамилией, стал казначеем одной из частей бессарабской 45-й стрелковой дивизии, откуда в один прекрасный день исчез вместе с кассой...
Через некоторое время по соседству с нами в том же подвале, только за загороженным досками простенком, открылась столовая для французских офицеров.
Постоянная шумная выпивка (а известно, что французы без вина и шагу не делают), выкрики экспансивных французских офицеров «Vive le bolchevik!», «Vive la France!» постоянно нарушали наш сон. А раз, чтобы перед нами извиниться за причиняемое нам беспокойство, взломав простенок, французы прошли в нашу половину с бутылками и стаканами, приглашая нас выпить, так как они «сами большевики и любят русских большевиков». Затем тут же они разворотили наши подпольные листовки на французском языке, еще совсем свежие, и стали читать их вслух с большим чувством Не ожидая такой «смычки», мы были в большом смущении, ибо они своими выходками портили нам «репутацию», ставя нас в чрезвычайно рискованное положение. Тем не менее, опорожнив с ними несколько бутылок вина и хорошо закусив, мы, расставшись друзьями, улеглись спать...
В городе не прекращались грабежи, а по вечерам Одесса погружалась в полный мрак.
Грабежи были настолько дерзкие, что раз вечером вооруженная группа в масках, заскочив в польский клуб, вскрикнула: «Руки вверх!». Заняв предварительно все ходы и выходы, шайка ограбила там всех офицеров и богатых расфранченных дам, весело проводивших вечер на балу. «Храбрые» офицеры были настолько ошеломлены, что совершенно забыли о «рыцарской» защите дам.
Тем временем командование лихорадочно готовилось к походу, а провокаторы и так называемые общественные деятели, идеологи добровольчества, вроде профессора Твердохлебова, взялись усиленно за популяризацию добровольческой армии и вербовки охотников на фронт.
Среди этих агитаторов особенно выделялась фигура провокатора Чекана, бывшего бессарабского попа, который накануне оккупации румынами Бессарабии, получив от бессарабской кооперации 250.000 руб., выехал на Украину, якобы за покупкой сахару, а затем исчез со всеми деньгами.
Чтобы упрочить свое положение, Чекан, скинув поповскую рясу, поступил на службу в добровольческую охранку...
Чекан же, будучи открытым, вскорости принужден был покинуть Одессу, а потом, когда весной 1919 г. была установлена на Украине соввласть, Чекан каким-то образом пробрался в екатеринославский совет рабочих депутатов, но, будучи там опознан, бежал и, быть может, здравствует где-нибудь и по сие время.
А чего доброго, быть может, по злой иронии действительности, он «примазался» и где-нибудь крутит целым округом. Наш Союз велик, и такие, как Чекан, места себе найдут...
Петлюровцы в то время решили во что бы то ни стало сбросить Скоропадского, и для этой цели они готовы были войти в контакт с большевиками. Как известно, у сторонников Петлюры заранее было решено: на другой же день по свержении гетмана, расправиться со своими союзниками, т. е. с нами.
Надо сказать, что такие же намерения были и у нас, то есть вместе с петлюровцами бить сначала Скоропадского, а затем покончить с петлюровскими бандами. Знали ли петлюровцы об этом — трудно сказать; однако, как потом показали события, судьба сыграла с шовинистической украинской властью злую шутку, так как большевики, быстро расправившись с гетманщиной, еще стремительнее поразили своих вчерашних союзников, и остатки петлюровских сил принуждены были искать убежища на территории Польши...
Тем временем с фронта стали получаться неблагоприятные вести, вызвавшие у власти нервную лихорадочность, а последнее обстоятельство послужило к заметному усилению репрессий против рабочих.
Открытая ненависть к угнетающей власти не только со стороны рабочих, но и со стороны остального населения города настолько усилилась, что в подпольной организации возникло опасение о возможности преждевременной вспышки против добровольцев.
Дошло до того, что почти каждую ночь в разных частях города находили трупы убитых офицеров.
С своей стороны, подполье, толкаемое энтузиазмом масс, на репрессии отвечало оживленной деятельностью...
Наконец, наступил момент развязки — вражеские силы разбиты и бегут к Одессе. В городе, в лагере буржуазии, паническое настроение, а пролетариат, вооружившись, готовится к выступлению.
Вот в авангарде отступающих войск по улицам Одессы растерянно тянутся остатки частей греческого корпуса... За греками спешно движутся к порту, чтобы сесть на суда, французские солдаты, а за ними панике бегут добровольческие офицеры.
По городу шум и беспорядочная стрельба. Это восставший пролетариат Одессы гонит вон контрреволюцию.
…комбриг частей 6-й Украинской дивизии Живодеров, имевший большие претензии не больше и не меньше, как на пост Главковерха. Вся его бригада состояла из команды его личного поезда, и называли ее «Бригада Живодерова на колесах».
Это бывший матрос, сын кулака и отъявленный хам с бандитским уклоном и притом совершенно безграмотный. ЕЕго фамилия как раз соответствовала его психологическому содержанию. Он, Живодеров, поистине сдирал с живой советской рабочей власти шкуру. Мне вот помнится характерная для того времени картинка. Застаю как-то Живодерова в помещении Реввоенсовета, где он настоятельно и в весьма трубой форме требует для содержания своей «бригады» шестьсот тысяч рублей… Тов. Щаденко стал с ним торговаться и сошлись они на 500.000 рублях. Живодеров достал грязный маленький клочок бумаги и каракулями нацарапал на нем расписку «пятьсот тысяч Живодеров», и такая расписка, таким образом, служила для того времени достаточным денежным документом, а Живодеров время от времени высасывал из тощего государственного сундука последние его соки.
Деньги эти шли обыкновенно на кутежи... За все время пребывания Живодерова на так называемом тираспольском фронте он никогда трезвым не был. Характерна и такая вот деталь. В составе поезда Живодерова были несколько цистерн со спиртом; к ним то и дело прикладывалась вся команда поезда; поэтому становилось понятным, почему в районе «действий» Живодерова совершались возмутительнейшие преступления, которые в корень дискредитировали советскую власть.
Сам Живодеров жил в салон-вагоне, буквально утопая в роскоши. В этом салоне, наряду с ценнейшей картиной Репина, можно было увидеть богатую скульптуру великого мастера; пол салона был устлан дорогими мехами, а на столе красовалась четверть с недопитым спиртом, за столом же спал мертвецки пьяный сам Живодеров...
Революция, зная многих безымянных героев, испытывает и жало измены, а Живодеров был патентованный мародер революции, который впоследствии по заслугам нашел смерть за измену в пользу Махно. На этом и закончилась его своеобразная карьера.
В Александровск, после короткого боя с противником, первой вступила наша 133 бригада, составлявшая по фронту левый фланг дивизии...
Вскоре наша разведка доносит, что с Правобережья по льду переправляется армия Махно, которая двигается на Александровск.
Действительно, через короткое время Махно вместе со своим штабом и кавалерией вступил в город и занял под штаб самую большую гостиницу.
Через несколько часов на киосках и заборах дворов от имени Махно появились объявления, в которых было сказано, что батько назначает начальником гарнизона Щуся, а кого-то другого комендантом города.
Таким образом, город был поставлен перед фактом существования двух властей: Красной Армии и Махно.
Такое положение не только не могло считаться нормальным, но и совершенно недопустимым. Поэтому мы обратились к Махно с запросом, почему он назначает начальника гарнизона и коменданта, когда таковые имеются, выдвинутые армией, занявшей город, которой и присвоено право назначать свою военную власть. На наш запрос Махно ответил, что он не признает никакой власти, а Александровск входит в сферу его влияния.
Свои пехотные части Махно расквартировал по окрестным селам, а обоз, тянувшийся на протяжении десятка верст и двигавшийся со стороны г. Никополя, стал переправляться через Днепр по льду...
После некоторого времени получаем приказ начать переговоры с Махно, предложив ему влиться со своей армией в Красную Армию или, заняв самостоятельный боевой участок, вместе с Кр. Армией повести наступление на Деникина.
Для переговоров с Махно пошел я, как военком, и комбриг т. Левинзон.
Первое, что бросилось нам в глаза и сильно поразило, — это необыкновенно сильная охрана, которая была расставлена вокруг гостиницы, занятой под штаб, а равно по лестнице и коридору.
О нашем прибытии было доложено штабу, а последний сообщил Махно, пока же нас наверх не пускают, и мы стоим на улице у дверей гостиницы.
Наконец, сверху дают знать, что можно нас пропустить, и мы идем в штаб.
Нас принял командир 2-го корпуса армии Махно. Он заявил нам, что батько болен и принять нас не может, поэтому просит изложить ему о цели нашего посещения для передачи батьке.
Изложив предложение Реввоенсовета, ждем ответа.
Из осторожных разговоров и всяких намеков чинов штаба можно было догадаться, что Махно пьянствовал всю ночь, а теперь лежит в постели с головной болью, еще не вытрезвившийся.
Наконец, начштаба возвратился из «покоев» батьки и передает нам дословно следующее: «От Гуляй-Поля до Симферополя вся территория принадлежит Махно, следовательно, он у себя дома и решил поэтому после перенесенных боев отдохнуть. Вливаться в Кр. Армию не находит нужным, а воевать будет тогда, когда сочтет для себя нужным». На этом закончились первые наши переговоры.
После донесения штабу нашей дивизии о результате переговоров мы получаем от Реввоенсовета новый приказ, предложить Махно, если тот действительно себя считает революционером, погрузиться со всей своей армией в эшелоны и отправиться на польскую границу для защиты рубежей революционной страны от вторжения польского панства. Причем за Махно обеспечивается право командарма и руководства своей армией. В заключение в приказе говорилось, что армия Махно в достаточной степени будет снабжена как боевыми припасами, так и лазаретами с соответствующим медицинским персоналом.
Предложения эти мы на повторных переговорах объявили Махно, на что он дал следующий ответ: «Я никому не подчиняюсь, воюю, с кем хочу и когда считаю удобным, сейчас отдыхаю, а ответ вашему Реввоенсовету сам пошлю».
Ответ этот опять-таки передан нам через начштаба, так как Махно к себе нас не допустил. Его ответ мы сообщили по телеграфу начдиву, после чего Реввоенсовет шлет последний свой приказ, в котором Махно объявляется врагом революции и предлагается арестовать его вместе со штабом, а всю его армию, разоружив, распустить по домам.
Последний приказ был отпечатан и распубликован.
В то же время нами велись тайные переговоры с некоторыми членами реввоенсовета армии Махно. В результате этих переговоров нам удалось добиться его раскола с привлечением при помощи этой группы в ряды Красной Армии части кавалерии и одной батареи...
Одновременно на долю нашей бригады выпали две задачи:
1. Арестовать Махно и его штаб и
2. Разоружить его армию.
Чтобы выполнить эти операции, мы вывели свои части из города и, связавшись с 41-й дивизией, приступили к совместному окружению города.
Махно, будучи предупрежден о наших намерениях, переодевшись крестьянином, на крестьянской подводе выехал из города, а его штаб, воспользовавшись затруднительными условиями, мешавшими нам быстро выполнить намеченные операции, внезапно выступил вместе с кавалерией из города.
Тем временем комбриг т. Левинзон с частями 133 бригады успешно разоружал пехотные отряды Махно, расположенные по окрестным селам, а также удачно расставил цепи и пулеметные команды вдоль дороги, по которой двигался махновский обоз.
Чтобы приостановить дальнейшее движение обоза, я развернул кавалерийский полк под командой т. Няги и загородил путь движущимся тачанкам и артиллерии, а т. Левинзон при помощи пехоты разоружал сидевшее на тачанках войско, отбирая у последнего все без исключения, кроме носильного платья.
Понятно, что без инцидентов такая операция пройти не могла, но суровые взгляды и железная воля красноармейцев поневоле внушали махновцам почтение к себе, и последние сдавались без особых нажимов.
Обоз был огромный, необозримый и состоял исключительно из одних тачанок, запряженных тройкой и четверкой лучших лошадей, ограбленных у немецких колонистов; среди лошадей попадалась масса кровных производителей.
Войска, находящиеся на этих тачанках, производили впечатление нашествия Батыя.
Прежде всего, это войско являлось отборным, состоявшим из вполне испытанных бандитов с большим уголовным прошлым. Они все до одного были одеты в новенькие костюмы, пальто на меху, с меховыми воротниками, на голове каракулевая или меховая шапка,
«Воины» важно восседали на перинах, а разноцветные английские плюшевые, шелковые или бархатные одеяла укрывали им ноги. На тачанке рядом с «воином» возлежали одна, а то две «возлюбленные», в обнимку со своим «рыцарем», и воспевали махновский «гимн»: «Эх, яблочко, куды котисся!..»
Картина поистине была достойна пера художника, ибо она создавала неизгладимое, никогда незабываемое впечатление.
Неудивительно поэтому, если наши красноармейцы, полуголодные, плохо одетые при первой же встрече с этой дикой армией глубоко возненавидели ее и с большим рвением сбрасывали их с тачанок.
Красноармейцы прекрасно понимали, что махновцы не один город ограбили, чтобы одеться, как настоящие куклы.
Много жертв, крови и слез было принесено этой кровавой бандой, которая на трупах замученных ею людей устраивала пиры и дикие оргии.
Это была часть отборной пехоты Махно, которая утопала в роскоши, бриллиантах и золоте, а вся остальная обманутая темная масса, голодная, босая, оборванная, плелась пешком позади «гвардии» и сотнями и тысячами гибла от сыпного тифа по крестьянским дворам или, истекая кровью, умирала без всякой медицинской помощи в борьбе с Деникиным.
Такова была картина в момент разоружения махновской армии.
В результате мы разоруженную армию распустили по домам, взяли двести пулеметов на тачанках, одну английскую батарею в полной упряжи, много оружия и множество тачанок обоза, но сам Махно с остатком своей кавалерии бесследно исчез.
Tags: Гражданская война, Махно, Махновцы
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments