Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Ф. Терехин о белом и красном терроре в Казани

Из сборника материалов о чехо-учредиловской интервенции в 1918 г. «Борьба за Казань».

Когда товарищ Муштаков, отправившись верхом в Суконную слободу, хотел узнать, как далек противник, он вынужден был признаться в полной дезорганизованности Красной Армии и предательстве комсостава. Так, из батальона имени Карла Маркса три роты перешли на сторону «белых» и только одна осталась верна Советской власти. Шла беспорядочная стрельба из пулеметов и ружей... Как только товарищ Муштаков возвратился обратно, он сообщил о своих наблюдениях и предложил мне вместе с ним выехать из Комиссариата. Несколько раньше (в 3 часа дня 6-го августа) я отправился на улицу с целью выяснить возможность свободного проезда. Тогда мне пришлось убедиться в появлении на всех углах новорожденной подпольной белогвардейской организации. Напротив нас стоял солдат с офицерской выправкой держал винтовку «на изготовку», собираясь стрелять. Тогда я вошел во двор — в помещение сторожей. Скоро белые вошли туда и я, не узнав их, пошел им навстречу, и они как мне, так и остальным предложили выйти на улицу в надежде выпустить нам залп в спину — я отказался; нас приставили к стенке. Всего нас было семь человек... У меня отобрали револьвер «Наган» и документы, это было мое упущение, что я не успел их ни уничтожить ни спрятать.
[Читать далее]
После каждого обнаруженного документа, начиная с пропуска за подписью т. Кина и др., мне угрожали расстрелом... На мой протест о том, что я не признаю самочинных расстрелов, мне приходилось получать 15 или 20 пощечин, а также здорово поплатиться за попытку к побегу. Когда были рассмотрены все документы (в то время разразился гром и получилась жуткая картина), был отдан приказ расстреливать все семь человек. …командир подошел ко мне и выпустил в двух шагах две пули. Одна пробила левое легкое и оставалась в спине, а другая ранила левую руку навылет. Я, не успев опомниться, встал и мне в спину были выпущены еще две пули.
Потом в упор в меня были выпущены еще две пули, одна из них пробила навылет шею, а другая ранила в голову, но не опасно. Выпустив в меня шесть пуль, командир подошел к часовому, которого убил наповал седьмой пулей. Тем временем тов. Муштаков, подойдя к неизвестному часовому, на его запрос кем он является, показал документ Военного Комиссара, часовой отобрал документ, затем потребовал отдать оружие, что тов. Муштаков и сделал и был отведен к командиру их отряда... Там неизвестным командиром было сказано: «таких-то нам и нужно»; приказал ему идти на улицу. Когда тов. Муштаков пошел, ему в спину были выпущены из отобранного револьвера три пули, одна пролетела мимо, а две другие попали в правое легкое и он тяжело раненый упал под водосток около дома. К этому времени завязалась перестрелка между отрядом красноармейцев, засевших в быв. доме Смоленцева, и расстреливающим отрядом во дворе Пирогова. Вскоре подошли Таткоммунистические отряды. Я, воспользовавшись уходом белых со двора (белые предполагали, что я убит), поднялся и спрятался в подвале...
7-го утром я был обнаружен белыми... Я был арестован и увезен на лошади, под конвоем гвардейского офицера, сначала к коменданту станции, а потом к коменданту города. Последним я был направлен в военный госпиталь, но в госпитале я благополучно пробыл до 25 августа. С 25-го по 27 был на гарнизонной гауптвахте, с 27-го по 10-е был в губтюрме и 11-го освобожден. Тов. Муштаков пробыв до 8-ми часов вечера под дождем, ползком добрался до двора Комиссариата, там стояла лошадь Военкомата и он на ней окольными путями добрался до комклуба, где увидал Ефремова. Последний предложил ему или выехать за пределы Казани на автомобиле или идти в госпиталь. Муштаков, будучи тяжело раненым, согласился идти в госпиталь, куда был направлен под чужой фамилией (Александра Маркелова) и находился в хирургической палате, где мы с ним встретились и были вместе до 25 августа. Отсюда он был направлен в пересыльную тюрьму и освобожден 11-го сентября...
Во время нашего пребывания в госпитале чехи не знали, что мы Военные Комиссары, т. к. Муштаков был под чужой фамилией, а я, хотя сначала и был записан Военным Комиссаром, потом, по какой-то случайности, в списках близко не оказался. В то же время по ночам чехи приходили в госпиталь и предлагали тяжело раненым красноармейцам и матросам, кто мог, идти с ними. Частью их уводили в тюрьмы, а частью в овраги и др. места, где и расстреливали их «пачками». Мы не были уверены в своей судьбе, но спустя три дня комендантом города был отдан приказ — «без суда и следствия не расстреливать». Числа 20-го к нам с тов. Муштаковым пришли на допрос, от которого мы отказались ввиду болезненного состояния.
Т. Муштаков был выдан шофером, перешедшим от красных к белым, а я был найден в списках, а также, видимо, был выдан врачом. Этот врач выдал одного из уфимских работников...
В то время, когда контрреволюционное офицерство свирепствовало, врачи и весь медперсонал, относился ко всем больным безразлично, более или менее сносно, конечно к лицам белого полета отношение было самое дружественное, а к Комиссарам — формальное. Издевательств не было, т. к. врачи не надеялись на прочность белогвардейской власти. Вскоре пришел прапорщик Муравьев с двумя часовыми и с издевательствами предложил нам идти, но мы отказались. Тов. Муштакова отправили в санитарной повозке в пересыльную тюрьму, а я был отправлен пешком, но, пройдя полдороги, отказался и на остановленной частной лошади с большими мучениями был довезен до пересыльной тюрьмы. Вместе со мной был отправлен уфимец и арестованный Муравьевым за пьянство белогвардейский офицер, грозивший нам расстрелом...
Одну и единственную ночь на гауптвахте я провел в самой холодной камере. На следующий день, вследствие того, что комендант гауптвахты оказался знакомым до войны офицером, я был переведен в более хорошую камеру. Затем комендантом города Григорьевым был отдан приказ о переводе всех политических в губтюрьму, куда нас в количестве 40 человек и отправили.
Я попал в общую камеру, в которой было 10 человек, преимущественно офицеры, кроме двух-трех человек, в том числе быв. редактор газеты «Знамя Революции», левый эсер Ионов (судьба которого решалась неоднократно в военно-полевом суде, получалось 4 голоса против расстрела и 5 за).
В гауптвахте… был расстрелян тов. Шейнкман, который говорил, что его товарищи отомстят за его смерть. За ним вызвали тов. М. Межлаук, арестованного из номеров «Франция». Недели через две всех оставшихся направили в губтюрьму... На 4-й день пребывания на гауптвахте был получен приказ Григорьева прекратить самочинные расстрелы и расстреливать лишь по приказу полевого суда, вследствие возбужденного настроения населения после конференции. Офицерские караулы были заменены рабочими. Положение арестованных улучшилось. Стали пропускать газету и комендант объявил мне: «Ваша жизнь в безопасности и вас переведут в губтюрьму», что и начали делать с 22-го числа, и не знаю, для какой цели, водили по всем улицам.
Дезертиров в народной армии было около половины из всего количества заключенных в тюрьме (около 250 человек). Народоармейцы в первое время отказывались от службы из-за отсутствия заинтересованности, дисциплины и из-за привилегированного положения чехов. Другая половина состояла из политических заключенных, красноармейцев (30—40%) и остальная часть были политработники и рабочие, незначительный процент был комсостав Красной Армии. 3-го сентября было восстание Пороховских рабочих. Всех арестованных из женского отделения перевели в арестный дом в Плетенях. Тогда же были беспорядки во втором народном полку, находившемся в быв. Журавлевских казармах, в Адмиралтейской слободе... В женское отделение приводили рабочих, участников восстания и расстреливали «пачками», что продолжалось несколько дней. 7-го вся администрация тюрьмы, вследствие меткой стрельбы артиллерии Красных войск и усиленного наступления, бросила тюрьму... Ионовым были найдены списки лиц, подлежащих расстрелу (около 50 человек)... Некоторое время спустя пришли два белых офицера — чехи и немедленно позвонили по телефону, вызвав отряд чешской кавалерии в 60 человек, которые взяли охрану на себя. 7 и 8-го перестали выпускать из камер. В ночь с 9-го на 10-е была сильная стрельба и на рассвете вошел отряд Красной Армии под главным руководством Балабанова, и нас всех освободили...
11-го сентября первые отряды Красной армии вошли в Казань. Я уже успел побывать в нескольких концах города и, в первую очередь, у артиллерийских казарм, где проходили первые отряды. Вопреки слухам, распускаемым белогвардейцами, что красноармейцы будут вырезать все население, Красные Войска под руководством т. Троцкого вели себя в городе очень дисциплинированно и сдержанно. Никаких самочинных расстрелов и арестов не было, несмотря на то, что были потеряны десятки и сотни лучших товарищей—красноармейцев рабочих и крестьян. Все это производилось соответствующими организациями, хотя и был объявлен красный террор в ответ на белый террор; он применялся в первую очередь к попам, стрелявшим из пулеметов с колоколен, и подобным личностям. Он выполнялся не самочинно, а авторитетной Чрезвычайной Комиссией во главе с столь же авторитетным председателем ее, т. Лацисом.


Tags: Белый террор, Гражданская война, Интервенция, Красный террор, Попы, Чехи
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments