Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Ремешевский о белом терроре

Из книги «Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири 1918-1920 годов (по материалам ГАНИИО)».

…будучи раненым, я очутился в хате у железнодорожного сторожа, имея на голове шапку с железнодорожным значком, так что походил на железнодорожного рабочего. У сторожа я пробыл дня два, он очень хороший товарищ, подсказал мне, чтобы я назвался проводником какого-либо вагона, и что во время обстрела убежал от большевиков и спрятался у нашего железнодорожного сторожа. Все это было приемлемо, но беспокойство за то, что меня обязательно узнает кто-нибудь из белых как активного работника в Иркутске и как командира дружины, была определенной, и, продумывая всевозможные способы, чтобы забраться куда-либо подальше от фронта, [я] ничего все же не успел придумать. Белые, торжествуя победу ради нашего разгрома, были довольно в хорошем настроении, заходили к сторожу, покупали молоко, хлеб и рассказывали о своих победах. И о том, что остатки красных, человек в 200 и больше, будучи окружены, сдались, что действительно и было. Сколько и кто был убит, ранен из дружины, невозможно было установить, но жертв с нашей стороны было много. На второй день сторож мне рассказал, что белые очень озверели и собираются расстрелять всех пленных за убийство их полковника Ушакова, что они в действительности и сделали. Из окна будки сторожа было видно мне, как вытаскивали наших из вагонов, отводили на полянку у леса и стреляли. Так они перестреляли больше 200 товарищей, чехи в особенности издевались над мадьярами, так что из них редко кто уцелел. Ужасные переживания мои неописуемы, видя, как товарищей выводят и стреляют, через окно из будки, я закрывал глаза, метался с одного угла в другой, не понимая, что делаю, и сердце, сжимающееся от боли и перебоев, казалось, выпрыгнет через рот. Чувствуя свою беспомощность, я от злости невольно заплакал и решил ожидать дальнейшей своей участи на авось: а вдруг да мне удастся уцелеть, и тогда я сумею отомстить за зверства над безоружными сдавшимися товарищами, и с этой клятвой и передался я воле судьбы...
[Читать далее]
Окромя меня в бараках недалеко от будки сторожа действительно скрывалась группа железнодорожных рабочих: тут были и кочегары, слесаря из парохода «Байкал», которых вывели оттуда, с тем, чтобы их отправить в Мысовую к коменданту, к ним пристроился и я. Нас погрузили на открытую платформу, на которой лежало 4 человека наших, голые, все исколотые штыками. Это были знакомые товарищи из мадьярского отряда, взятые в плен и замученные чехами. Нас довезли до Мысовой и сдали коменданту. Там нас поместили в арестное помещение при станции, где кое-кого освободили, остальных погрузили в подошедший с передовой линии эшелон, где наших были набиты полные вагоны. Втиснув нашу группу в один из вагонов и поставив часового, старший чехов нам заявил, что если кто-либо убежит, весь вагон будет расстрелян. В дороге я мог бежать на ходу поезда, но из-за меня погибнут все остальные, а всех нас в вагоне было человек 65, мы стояли стоя, так как сесть было негде...
Утром рано, часов в 5, мы прибыли в Иркутск, стали выгружать и строить в ряды для отправки в тюрьму. При выгрузке я увидел многих моих дружинников, и они меня, видя, что я переименован как железнодорожник, ребята смекнули, в чем дело и не разговаривали со мной, будто меня не знают. Наши все ребята были поголовно босиком, без шапок и в одном белье, у нас голова у кого была завязана полотенцем или какой-либо тряпкой. В этом эшелоне увидел обеих сестер Мосиных, Нину и Зою. Одни обе были ранены, среди наших было много легкораненых тоже, но многие это скрывали, в том числе и я. Проходя по городу, нас провожала любопытная публика, среди которых было много спекулянтов [и] им подобных мерзавцев. Ругая нас всякими словами, некоторые бросали камнями, кричали: «Убивать их, грабителей, насильников надо!» и т. д. Среди публики были и знакомые или родственники дружинников, присматривались, нет ли сына или мужа, брата и т. д. Иркутская встреча говорила сама за себя, что теперь наше дело советское, а главное мое, если узнают - прикончат, а не узнают - это лишь просто счастливая случайность.
В тюрьме нас поместили в бараки на дворе, где ранее находились пересыльные, тогда наших было не так много, в противоположном бараке находились женщины... В тюрьме народу было очень много, все активные работники Совета и члены его, все профработники, оставшиеся в городе, не отступившие с нами, находились тут... Затем с каждым днем наши бараки пополнялись, прибывала партия за партией наших ребят, многие из которых были уцелевшие мои дружинники. Через неделю нам стали давать прогулку, мы сидели месяц, никаких допросов с нами не было, и вдруг нас посетил эсер Яковлев, губернатор при белых, и его заместитель эсер Клячко, которых мы спросили, долго ли нас думают держать, и за что нас держат. Они нам обещали, что скоро нас допросят, и кого нужно, оставят, а прочих освободят.
…привели новую партию, среди которой был начальник Лиственичной рабочей дружины тов. Вавилов, у него было избито все лицо, он был босиком, в одном белье нижнем, без шапки, его сразу поместили в одиночку... Вообще, тюрьма была битком набита нашими товарищами и нам сочувствующими.
Tags: Белые, Белый террор, Гражданская война, Интервенция, Чехи
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments