Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Из воспоминаний Николая Марковича Юдина о революционных событиях в 1917 году в Бодайбинском районе

Из книги «Воспоминания участников Гражданской войны в Восточной Сибири 1918-1920 годов (по материалам ГАНИИО)».

Пишущий эти строки в революцию 1917 года находился на работах Ленских золотых промыслов.
Перед воспоминаниями о ходе революции в этом отдельном краю необходимо кратко остановиться на том положении рабочих этого предприятия... Хозяином золотых промыслов являлось акционерное общество (Лензолото) - это акулы крупного русского и иностранного капиталов.
Рабочих было на всех предприятиях около двадцати тысяч человек. Заработная плата была мизерная, так например - рабочим, чтобы заработать на выезд в жилое место (выражение приисковое) приходилось работать для этой цели десяток лет, жилищные условия были отвратительные, на одну кубическую сажень приходилось 2-3 человека.
[Читать далее]О жилищных условиях инженер Тульчинский писал в Петербург в 1912 году так: «Помещения для рабочих таковы, что рабочие после каторжного труда, ложась спать, вставая, отдирают примерзшие волосы головы от стены и что свою обувь, мокрую от работы находят совершенно замерзшей и принуждены оттаивать у печек». После событий 1912 года, когда за протест рабочих, чтобы не кормили гнильем и не примораживали волосы к стене, были расстреляны больше 500 человек рабочих, после этого был усилен штат стражи до того, что получилось целая армия держиморд, шпионаж был развит до максимума. Так что вести какую-нибудь работу среди рабочих было почти нельзя, но всё же небольшие группки ссыльных кое-какую работу вели, но весьма осторожно, в очень ограниченном кругу рабочих.
Администрация приисков проявляла максимум произвола, и рабочие вынуждены были подчиняться всему, что творилось на приисках - ибо своей классовой организации не было ни профсоюзной, ни партийной.
Длина рабочего дня была от 10 до 12 часов. После такого крайне непосильного труда рабочие, безусловно, не могли ни о чем думать, кроме как об отдыхе. В таком состоянии был рабочий класс на Ленских приисках к моменту Февральской революции 1917 года.
Весть о свержении самодержавия до этого края дошла значительно позже, чем оно произошло в Петербурге. К нам, группе рабочих в 300 человек работавших в 60 верстах вверх по реке Витиму, от Бодайбо - эта весть пришла таким путем - человек двадцать пять нас, на лошадях выехало на русло речки и намеревались по льду ехать вверх по реке, но услышали крик - «стой». Увидев, что кричит наше непосредственное начальство, мы остановились, тем более что оно возвращалось из города Бодайбо. Многие желали узнать новости. Начальство подъехало, поздоровалось, что-то подозрительно и недоверчиво посмотрело на нас, мы все сгруппировались и в недоумении смотрели на него, думая, - в чем дело? Потом начальство отправилось, вынули бумажку из кармана, и стало говорить: «Вот что, ребята - пришла из Петербурга телеграмма от Главного директора прииска Граумана, я вам её сейчас прочитаю». Стал читать: «Правительство вместе с царём свергнуто и арестовано, власть перешла к Государственной Думе. Оставайтесь все на местах, не ослабляя работы». Мы с минуту стояли молча, переглядываясь друг с другом, и смотрели на начальство, думая, так ли это.
Затем получился шум, движение, человека 3 пустились в пляс (что называется), лишь ичиги заговорили. На лицах у всех появилась радость, и ясно было видно, что люди получили весть о конце их векового страдания, и что цепи, которыми они были скованны, порвались навсегда. Потом я стал задавать вопросы - как и что в г. Бодайбо? Начальство нам сообщило, что в городе полиция отстранена, некоторые арестованы, рабочие ходят с красными флагами и сами управляют городом, после этого, кто-то крикнул: «Пойдемте обедать, довольно наработались!» Все как один сели на коней и поехали.
Дня через три нас человек двадцать поехали в город, хорошенько узнать, в чем дело. Приехали в город в нерабочий день, по городу рабочие ходили группами с красными флагами и плакатами, на которых были написаны революционные лозунги. Для охраны образована милиция. Местная буржуазия как будто превратилась в революционеров, т. к. она также нацепила красные бантики и разгуливала по городу. Остановились на квартире. Я поспешил пойти к знакомым товарищам узнать, как построена новая власть, в чьих руках она, и какие имеются партийные группировки и т.д. Выяснилось, что вместо всех атрибутов самодержавия создан комитет общественной безопасности, куда входили эс-эры всех мастей, эс-деки, кадеты и другие, вплоть до отъявленных черносотенцев. В этом винегрете преобладали эс-эры, а вместе с эс-деками составляли незначительно большинство. Гарнизон, состоящий человек из 300, находился под влиянием и частью эс-деков, верхи милиции были частью эс-эры, частью эс-деки, эс-де большевиков совершенно не было заметно. Профсоюзов не было организовано, советов тоже. Словом, был такой момент, когда эс-эры, меньшевики со всей местной буржуазной сворой праздновали и справляли свои именины, а рабочие, уничтожив самодержавные атрибуты, присматривались к окружающему и соображали, что делать дальше. Но уже было заметно во время заседания комитета общественной безопасности, что рабочие весьма недовольны тем, что их дело, их судьбу решает местная буржуазия в лице главного бухгалтера всех приисков монархиста Голубева и других, а не они сами. Но сделать ничего не могли, ибо эс-эро-меньшевики при малейшем возмущении рабочих старались их уговорить в том, что это так необходимо.
Вскоре мы - человек пять, решили повести агитацию среди рабочих об организации профсоюза, сначала в тесном кругу рабочих, а потом и в широкой массе. На одном из заседаний человек в двадцать - мы решили устроить митинг с агитационной целью за создание профсоюза, как классовой организации, которая будет защищать интересы рабочих. Было избрано на этом заседании организационное бюро из пяти лиц, которым и было поручено провести работу по организации профсоюза.
Через короткое время был устроен митинг, и тут же по окончании митинга началась запись в члены профсоюза, которая продолжалась три дня. Затем было устроено общее собрание членов союза, где и было избранно правление союза.
Правлению Союза пришлось также ввести своих представителей в Комитет общественной безопасности для противодействия буржуазии.
Вскоре союзом был поднят вопрос о создании совета рабочих и красноармейских депутатов, который в непродолжительном времени был избран опять-таки в надежде, что этот пролетарский орган будет являться органом, который не даст возможности местной буржуазии проводить в жизнь свои намерения. Но, увы, не тут-то было, ибо и в этом пролетарском органе первую скрипку стали играть эс-эры и меньшевики, и рабочие, которые вошли в совет, по неопытности попали под влияние этих группировок. Красивые лозунги - «В борьбе обретёшь ты право свое», «Земля и воля» - сбили рабочих с их классового пути и они, не зная программы и идеологии эс-эров, в большинстве своем записались в партию эс-эров. Таким образом, создалось положение, при котором эс-эро-меньшевики и буржуазия стали обретать в борьбе с рабочими право для буржуазии.
Одним из моментов приобретения такого права для буржуазии был такого рода случай. Приготовились праздновать пролетарский праздник Первое мая. На одном совместном заседании эс-эров и меньшевиков обсуждался порядок проведения, на котором пришлось присутствовать и мне. По окончании обсуждения вопроса о порядке празднования Первого мая, один из эс-эров делает заявление, что штабс-капитан Санжаренко желает участвовать в манифестации Первого мая вместе с гарнизоном и просит гарантии, чтобы с ним рабочие и солдаты ничего не сделали. И тут же со своей стороны предлагает дать такую гарантию. Я, услыхав имя штабс-капитана Санжаренко, спросил: «Не тот ли это Санжаренко, который в 1912 году при Ленских событиях являлся непосредственным убийцей 500 человек, не тот ли Санжаренко, который командовал “Пли”». Мне ответили, что тот самый.
Я просил слово. Мне в порядке очереди дали, но перед тем, как мне говорить, высказался ряд ораторов, которые, к моему великому удивлению, говорили за то, чтобы он участвовал в манифестации и дать гарантии в его личной безопасности. Только некоторые не советовали допускать его на манифестацию, боясь возмущения рабочих, которые над ним произведут самосуд. После этого высказал я свои соображения о недопустимости, чтобы палач, который вчера убил 500 человек местных рабочих, учувствовал вместе с рабочими в пролетарском празднике и предлагал - вместо того, чтобы он с нами праздновал Первое мая, немедленно арестовать [его] и как палача народа - держать в тюрьме.
Но при голосовании большинством эс-эровских голосов, было принято: допустить Санжаренко к манифестации и дать гарантии. Тогда я заявил протест и сказал, что буду вынужден во время демонстрации указать и рассказать рабочим, кто такой этот офицер, т. к. большинство не знало его. Мне заявили, что если я позволю себе это сделать, то буду немедленно арестован. И вот была устроена эс-эрами на великом пролетарском празднике действительно возмутительная картина.
Во время манифестации Санжаренко шагал вместе с командиром гарнизона капитаном Лепиным под флагами и музыку, которая исполняла революционные песни.
Когда один из ораторов говорил о погибших в борьбе с самодержавием и предлагал почтить память снятием головных уборов, в это время музыка заиграла похоронный марш - палач Санжаренко держал руки под козырек, стоя в центре, окружённый со всех сторон верхами эс-эров.
О таком поступке эс-эров и меньшевиков рабочие узнали и страшно были возмущены. После этого явилась возможность, до некоторой степени, вести агитацию среди рабочих, эс-эров по недоразумению, а также широкой массе рабочих, против тактики эс-эров и меньшевиков и агитировать за необходимость поддержки партии большевиков. Но надо отметить, что весьма скудные сведения из центра о работе и линии поведения большевиков, тормозили дело с организацией партийной ячейки, а также не давали возможности широко развернуть дело с агитацией.
Вся большевистская литература, которая приходила в Бодайбо, заключалась вначале в одном «Астраханском рабочем», и этот приходил очень поздно и редко. Эс-эро-меньшевики самым отвратительным образом на митингах и собраниях, с пеной у рта, старались доказать, что Ленин и Троцкий - германские шпионы, которые привезены в запломбированном вагоне и т. д., самыми низкими приемами старались очернить большевиков. Эс-эро-меньшевистская литература была в изобилии, местная газета издавалась ими, и никакие статьи, возражающие эс-эро-меньшевикам, не помещались.
Всё, о чем говорилось выше, происходило в г. Бодайбо. В районе приисков происходило то же самое. Рабочие, не доверяя Комитету общественной безопасности, почти одновременно с городом организовали профсоюз и совет рабочих депутатов (приисковый). Таким образом, вначале было два профсоюза и два совета.
Впоследствии профсоюзы - приисковый и городской - слились и образовали один профсоюз Горнорабочих. А советы, приисковый и городской, существовали раздельно, вплоть до приезда палачей - эс-эра Растомошвили и черносотенца Красильникова.
Так продолжалось до Июльского восстания в Петрограде. Из Иркутска было получено предписание эс-эро-меньшевиков, в котором говорилось, чтобы Бодайбинские эс-эро-меньшевики разъяснили рабочим вероломство большевиков и призвали к поддержке временного правительства.
Срочно было созвано заседание Совета, на которое были приглашены представители гарнизона - капитан Лепин, фельдфебель с четырьмя «Георгиями» и два интеллигентных солдата. На этом заседании очень много было вылито грязи на большевиков, выступали эс-эры, меньшевики и капитан Лепин с фельдфебелем проклинали большевиков. Получив в конце заседания слово, я пытался доказать ошибочность их взгляда на восстание и в конце предложил присоединиться к восстанию, и в Бодайбо всю власть взять Совету рабочих и солдатских депутатов. Меня прервали и не дали больше говорить. При голосовании за поддержку правительства голосовало большинство, один против и два воздержались.
На этом заседании Совета было решено созвать митинг рабочих и граждан Бодайбо, на котором решено было разъяснить о вероломстве большевиков в Петрограде.
Я, как член Совета, заявил, чтобы мне Советом было гарантировано слово на этом митинге. Мне в этом в самой грубой форме было отказано, правда, небольшим большинством, и тут же предупредили, если я выступлю, то буду немедленно арестован. Но все же после этих угроз у меня было намерение выступить с целью хотя бы в кратких чертах познакомить собравшихся на митинге рабочих (на митинге их было много) о восстании. Несколько раз я просил всуе слово, мне отвечали - в порядке записи имеется таковое, но, как впоследствии узнал, мое слово переносили умышленно последним, а давали говорить эс-эрам и меньшевикам. И когда осталось три оратора, в том числе и я, то было предложено закрыть митинг, что и было сделано. Таким образом, я был лишён возможности в этот, теперь исторический, день опровергнуть всю гнусную клевету на великих пролетарских вождей тт. Ленина и Троцкого, которую на этом митинге эс-эры и меньшевики проводили.
А клеветали эс-эры и меньшевики на этом митинге так, что я не верил своим глазам, когда вижу хорошо знакомого эс-эра или меньшевика на трибуне. Да и матёрых эс-эро-меньшевиков, которые имели десятилетний стаж, и вдруг они во всеуслышание перед рабочими и буржуазией кричат, что Ленин и Троцкий шпионы германские, подкупленные кайзером. Я говорю, что не верил своим глазам и думал, что это не эс-эры и меньшевики говорят, а отъявленные черносотенцы и провокаторы. То же самое произошло в приисковом Совете.
Но это, я бы назвал, хулиганское выступление эс-эро-меньшевиков дало толчок мысли как рабочим, так и политическим деятелям. Рабочие задумались, почему эс-эро-меньшевики так ни с того, ни с сего обливают грязными помоями большевиков, в особенности таких людей, как т. т. Ленина и Троцкого.
И пролетарское чутье им подсказало, что тут дело у эс-эро-меньшевиков нечисто. Вскоре после этого такие товарищи как тт. Мальцев, Щербинин, Аладьин и другие постепенно стали вставать в оппозицию и, через весьма короткое время, нам с Мальцевым удалось провести первое организационное собрание по организации Бодайбинского комитета партии большевиков. …борьба была очень трудная, власть находилась у эс-эро-меньшевиков и буржуазии, вырвать её было нелегко, а нас было очень мало.
Но вот Октябрьская революция. В Петрограде власть с оружием в руках взята пролетариатом.
Из Иркутска такая же телеграмма, как и в июле, говорила о вероломстве большевиков и призывала к поддержке временного правительства, которое мозолистой рукой пролетариата уже было низвергнуто.
У нас в Бодайбо опять было устроено заседание Совета, на котором эс-эро-меньшевики пели все те же отвратительные песни, как и раньше. Но на этом заседании я был уже не один. При голосовании за поддержку временного правительства голосовало 2/3 Совета. Конечно, это большинство дали эс-эро-меньшевики из интеллигентской среды. То же самое произошло и в приисковом Совете. После заседания Советов, как и в городе, так и на приисках, происходят митинги, на которых наша небольшая партийная группа выступала и раскрывала всю ложь эс-эро-меньшевиков. И указывала рабочим на то, что весьма вредно идти за такими группировками как эс-эры и меньшевики, которые своей тактикой явно подготавливали господство буржуазии и рабство пролетариату. Вскоре после этого к нашей партийной ячейке примкнул ещё ряд товарищей, как то: тт. Алымов (расстрелянный Красильниковым), Захаров, Поручиков (сброшен в Байкал в числе 32 Сычевым), Зверев, Долгушев и другие. Но всё же после этого мы были значительно слабее эс-эро-меньшевиков, которые в тесной компании с местной буржуазией напрягали все усилия к тому, чтобы удержать власть в своих руках, применяя при этом самые гнусные приемы.
Для успешной борьбы с эс-эро-меньшевиками мы на одном партийном Заседании решили провести усиленную агитацию среди местного гарнизона, которая впоследствии дала положительные результаты. Наша борьба в Бодайбинском районе, главным образом, усугублялась тем, что в Иркутске после Октября, властвовали эс-эры и меньшевики, которые грозили, что в случае перехода в Бодайбо власти к Советам будет прекращен подвоз всяких продуктов, то есть грозили уморить голодом нас. (Прием, достойный озверевшей буржуазии).
…в работе по поднятию производительности и налаживании хозяйства вообще мы дожили до мая месяца 1918 г...
Но вот нами были получены сведения, что в Якутске свирепствует белогвардейщина, которая арестовала наших товарищей и в тюрьме над ними издевается...
В период этого времени, т. е. борьбы с якутскими белогвардейцами в Западной Сибири начали свирепствовать чехи, которые занимали город за городом и восстанавливали власть эс-эров, меньшевиков и буржуазии. Узнав об этом, Киренские эс-эро-меньшевики и буржуазия немедленно восстали, благо, что военный комиссар оказался эс-эром... Таким образом, в момент восстания гарнизон оказался на стороне белых. Арестовав наших товарищей, они немедленно организовали отряд из ранее приехавших туда офицеров и юнкеров и повели наступление от Киренска вниз по течению Лены. Так как сопротивления не было, то они быстро заняли деревни по берегу Лены и подходили уже к Витиму...
К этому времени чехи заняли Иркутск, и нам в Бодайбо очень строгая была прислана телеграмма, в которой говорилось, чтобы мы немедленно передали власть Комитету общественной безопасности, в противном случае нам грозили расстрелом. Потом тут же вторая телеграмма: «Комиссаров всех арестуйте и посадите в тюрьму, организуйте местную власть». Получив такую телеграмму, мы, члены Исполкома, собрались, обсудили положение и решили вести борьбу до конца, т. е. до тех пор, пока у нас будет, чем сопротивляться, и если все военные припасы выйдут, уйти всем в тайгу. После этого весьма грубо ответили в Иркутск телеграммой, в которой примерно говорили, что власть возьмете тогда, когда нас не будет живыми.
…из Иркутска на нас, непокорных бодайбинских большевиков, выслан был самый кровожадный, отъявленный черносотенец полковник Красильников. Спрятавшиеся в г. Киренске от нашего отряда местные белые банды знали о выезде Красильникова с отрядом и тщательно, конечно, от нас скрывали это.
…белые на пароходе первым отрядом под командой эс-эра Растомошвили подошли к городу и открыли пулеметную стрельбу по пароходу, стоявшему на левом берегу Витима. Но пароход выбросил белый флаг и стрельба прекратилась. Белые, дойдя до этого парохода и узнав, что этот пароход мелководный, пересели на него и пошли дальше.
Поднявшись верст шесть по Витиму, из-за наступления ночи, наш отряд вынужден был пристать к берегу. Тем временем, белые молча подходили к нашим пароходам, на которых находился наш отряд.
Здесь необходимо отметить, что пароход, на который пересели белые и на котором теперь они подходят к нашему отряду, являлся пароходом, отставшим от нашего отряда с небольшим количеством красногвардейцев, и поэтому наш отряд ожидал его. Но на нем, как выше указано, был отряд белых под командой эс-эра Растомошвили и состоял под видом красных и готовил убийство нескольких десятков рабочих с приисков. При приближении белых наши, предполагая, что это свои, несколько раз спрашивали: «Это вы?», белые отвечали «Мы, чего орете, говорите лучше, где пристать?». А сами в это время закладывали пулеметные ленты, готовились к убийству...
Звери эс-эры подошли к нашему пароходу на расстояние 25 сажен и открыли пулеметный огонь в стоящих на борту парохода красногвардейцев. Раздался пронзительный крик умирающих, много красногвардейцев бросилось в воду с парохода, а часть искала спасения на пароходе, а стрельба продолжалась. Белые быстро подошли к пароходу, перебрались на него и стали вязать оставшихся живых. В этот момент было убито до 30 человек, и много раненных. После этого дикого убийства наших товарищей я пробыл на свободе несколько часов. Я был арестован в час ночи и под усиленным конвоем был препровождён в здание городской думы, где велась первая запись арестованных, и где местные эс-эры и буржуазия определяли, насколько важный большевик попался им в руки.
Буржуазия меня встретила криками: «Вот это один из продовольственных комиссаров, который отбирал у нас товаропродукты, бей его по морде». Подводят меня к столу, слышу вопрос сидящего за столом: «Как ваша фамилия?» Я намеревался ответить, но увидел, что сидящий за столом не кто иной, как гр. Шарендо, который 10 часов тому назад ехал со мной вместе со съезда Советов. Тогда я сказал, что фамилия моя вам известна. Он смутился и больше не спрашивал. Через пять минут меня повели на пароход, для представления перед грозными очами эс-эра Растомошвили. Привели в каюту, где сидел Растомошвили. Доложили, что пойман кассир. В это время я увидел сидевшего рядом с Растомашвили местного эс-эра Дудоладова, который что-то шептал ему на ухо. Через минуты две меня повели в каюту, где сидели уже т. т. Поручиков и Бурштейн. Тут я от них узнал, что расстрелять белогвардейцы решили всех комиссаров. Об этом им сказали часовые.
Затем привели еще многих товарищей к нам со словами: «Это тоже в расход». Таким образом, мы всю ночь ждали расстрела, но утром нас повезли в тюрьму, где многих товарищей раздели и обобрали. В тюрьме, в ожидании расстрела, мы просидели 11 дней, получая ежедневно сведения, что Красильников решил расстрелять 10 человек, потом 12 человек, потом 8. И, наконец, на 12-й день получили сведения, что решено в Бодайбо не расстреливать, а вести в Иркутск. И действительно, в этот день нас посадили на пассажирскую барку и повезли в Иркутск.
Путь следования от Бодайбо до Иркутска был для нас настоящей пыткой...
Называя наш путь пыткой, я имею в виду следующее: весь отряд за малым исключением всю дорогу был пьян, в особенности атаман Красильников. Без всяких поводов с нашей стороны к нам придирались, старались вызвать какие-нибудь поступки, чтобы потом расстрелять.
Таким образом мы доехали до Усть-Кута, где нас из пассажирской барки пересадили в товарную открытую баржу. Вечером еще было светло, к нашей барже подъехал отряд человек 50 юнкеров с офицером с Лихаревским во главе и вызвал одного из наших товарищей (мадьяра), фамилию не помню. Наблюдая за тем, что будут делать с товарищем, мы увидели, что среди отряда стоит еще один наш товарищ (мадьяр тоже), только после этого мы стали догадываться, что товарища хотят расстрелять. Через пять минут Лихаревский отдал распоряжение, чтобы нас покрыли брезентом, и тем самым лишили возможности наблюдать за дальнейшим, и тут же подошел один из юнкеров и потребовал, чтобы ему подали вещи товарища, выведенного из нашей баржи. Товарищ Захаров подал вещи и спросил, куда переводят нашего товарища. Юнкер ответил, что мы сейчас сами узнаем о месте назначения наших товарищей по залпам, которые сейчас последуют.
О каком-либо сопротивлении было думать бесполезно. Малейший протест мог быть предлогом расстрела для всех, но и без этого мы предполагали, что за этим товарищем тут же расстреляют некоторых из нас. Палачи отвели этих двух товарищей сажень на тридцать от нашей баржи и произвели в них два залпа и тут же добили выстрелом из револьвера. После расстрелов мы ожидали в самом напряженном состоянии, когда придут за кем-нибудь из нас, но этого не случилось.
Но самое тяжелое состояние у нас появилось тогда, когда мы услышали ссору, которая чуть не перешла в драку, среди юнкеров, при дележе вещей расстрелянных товарищей.
Ссора происходила тут же на барже, где сидели мы, в помещении караула, и эта ссора произошла, главным образом, из-за новых ботинок, снятых с одного расстрелянного товарища.
На второй день нас повезли дальше и через несколько дней мы прибыли в Жигалово.
Из Жигалово в ночь нас погнали пешком до Верхоленска. По дороге отставших от усталости били нагайками и прикладами. От Верхоленска нас уже посадили на крестьянские подводы и повезли до Иркутска. В Иркутске посадили в тюрьму. А так как в тюрьме свирепствовал тиф, то нас вначале посадили в карантинный барак во дворе тюрьмы, где дня через два заболело нас человек 15. После размещения по камерам потянулась тюремная жизнь со всеми ее прелестями.
В это время почти ежедневно выводили из тюрьмы наших товарищей и расстреливали, а отъявленный белогвардеец генерал Яковлев время от времени появлялся в стенах тюрьмы и спрашивал, нет ли каких претензий. Мы на все эти вопросы отвечали гробовым молчанием и презрительными взглядами. И в свою очередь зорко следили за героической борьбой наших товарищей в России и за действием красных партизан, и были вполне уверены, что нам удастся еще принять участие в борьбе с нашим врагом, и мы не ошиблись...





Tags: Белые, Белый террор, Гражданская война, Меньшевики, Рабочие, Рокомпот, Россия, Февральская революция, Эсеры
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments