Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Революционная борьба рабочих Брянской губернии. Часть II

Из сборника «Из прошлого (революционная борьба рабочих Брянской губернии)».

Иван Коверзнев: Стачка на Людиновском заводе
Это было летом 1913 года. Людиновский завод — на полном ходу. Прогудел гудок. Все спешат на свои места: рабочие к станкам, тискам и печам, а служащие к конторкам и столам.
Из угла в угол носятся мастера — цеховое начальство.
[Читать далее]Изредка в уголке соберется небольшая группа рабочих. Заведет беседу, но завидя строгий глаз начальства, рабочие сейчас же принимаются за работу. Казалось, что здесь труд и капитал вели мирную жизнь, дополняя друг друга.
Директор завода И. Р. Срастбургер — «Романыч», как называли его рабочие и служащие — «отец родной, да и только»! Он слыл за либерала. В 1905 году даже выступал на «плите», распинаясь за народ, за рабочих, но когда дело доходило до хозяйского кармана, тогда «Романыч» находил сразу свое место. Этот хитроумный директор умел тонко вести свою политику эксплуатации рабочих и в то же время среди большинства из них слыть за хорошего человека. Когда пострадавшего от увечья рабочего спрашивали, почему он не судился, получался такой многозначительный ответ: «Да... попробуй, посудись». Впоследствии я узнал, что значит это «попробуй — посудись» (за увечье полагалось вознаграждение, но нужно было судиться, чтобы это вознаграждение получить). Оказалось, что «отец розной» — «Иван Романыч» призывает в контору пострадавшего и набрасывается на него с криком: «А-а-а!!! ты судиться?! Так получай расчет, ты, твой брат, отец, зять и т. д.» Месть распространялась на весь «дерзкий» род рабочего, осмелившегося судиться. Эта угроза была не шутка. Ведь рабочие здесь работали целыми поколениями и вдруг — вылетать из завода. А ведь тут у него был домик и огородик. Это дополняло хозяйственный круг. Куда ты от этого пойдешь? Поэтому надо соглашаться на все. Что тут высудишь? Остаться бы работать. Этим дело и кончалось.
А вот как производились при «хорошем человеке» штрафы за прогулы — тоже по-своему, по-мальцовски. Обыкновенно вэ всех заводах такие штрафы с рабочих удерживались при выдаче очередной получки. В Людинове был свой кодекс. Штраф извольте приносить с рук и куда же?.. — в один из ренсковых погребов Пронина.
Было смешно, досадно видеть, как рабочие и в положенное время при начальстве пьют чай, спрятавши голову в ящик с инструментами. Рабочий, попавший в эту обстановку с других заводов, сразу оказывался «на виду». Его быстро замечала администрация, главным же образом «Романыч», который непременно знакомился с таким приезжим, особенно, если он приобрел доверие в рабочей среде.
При выборах уполномоченных в больничную кассу «Романыч» интересовался теми, кто прошел от механического цеха. А-г-а... Глухов, Носов... 3-н-а-ю, это наши Людиновские, а вот этого — третьего не знаю... При таких знакомствах со вновь поступившими он был очень мил, жандармской любезностью приглашал сесть, распрашивал, где последнее время работал, каков там заработок, какие порядки. Он не забывал посетовать на «порядки» вообще, слегка ругнуть политический строй и т. п., а потом любезно распрощаться. Для чего все что ему нужно было — это понятно. Были у него и верные помощники по дипломатической части. Одним из них был начальник механического цеха — Род. Этот начинал не с любезности, как директор, а с ругательств. Придерется к новому человеку, придерется без причины, и если этот новый человек безответный, значит, на нем можно пахать, а если же, наоборот, дает сдачи, надо быть осторожным. В дополнение ко всему этому к каждому новичку в первые три понедельника после получки Род подходил вплотную: не пьян ли пришел. Так заканчивалась разведка. Таков был быт Людиновского завода...
В апреле 1913 года стачка разметчиков… продолжалась около двух недель и кончилась тем, что расценки для разметчиков были повышены, но одного из разметчиков, как подстрекателя, уволили. Спустя месяц уволили еще одного сознательного рабочего, который достаточно выявил себя во время этой забастовки, но, конечно, причины для увольнения нашли другие, для поддержания своего авторитета среди рабочих. Администрация прибегала и к таким приемам: как общее правило, в каждой мастерской был свой «святой угодник». При наступлении такого цехового праздника в мастерской служили молебен, администрация приходила поздравлять с праздником, «Романыч» произносил лицемерно любезное слово, а затем давал «на водку» и «отправляйтесь в лес пьянствовать». Нежелающему идти на пирушку выдавались на руки 19 копеек.
Началось с того, что в начале августа между начальником механического цеха и одним из товарищей… возник конфликт на почве чисто деловых производственных вопросов. Конфликт кончился расчетом этого товарища и некоторых других, к этому делу непричастных. Уволили не потому, что были «вредны», а просто расчитали, и все. Не смей спрашивать — за что! Это, очевидно, был пробный шаг для администрации: пройдет гладко — значит, можно действовать по-старому... Решили — понедельник 19 августа с обеда... Настало утро понедельника. Все чего-то как будто ждут, тем не менее ход производственной работы не ослабляется. Только администрация стала более зоркой, более подвижной, не спускает глаз с одного из уголков мастерской, где собрались руководители, готовящиеся к забастовке. Наступал обеденный перерыв, во время которого написали требования...
Через час пятитысячная толпа, собранная в одно место, слушала своих ораторов, говорящих о положении рабочих, о причинах стачки, о необходимости борьбы с капиталом... Как только окончился митинг, подошел полицейский чин и попросил познакомить его с требованиями, предъявленными администрации. Ему вручили один экземпляр и направились в контору завода для предъявления требований директору. Директор вышел из своего кабинета в общую приемную. Глаза его горели ненавистью и злобой к этим париям, которые вздумали бунтовать против «Романыча». Он произносил, трясясь от злобы «что, погулять вздумали?» «солнце светит?». Мы тоже сказали ему в свою очередь несколько теплых слов и обменявшись классовыми любезностями, разошлись до завтра. На предъявленные требования директор обещал дать ответ назавтра в 11 часов утра.
Назавтра ранее 11 часов площадь уже была полна рабочими, ожидающими ответа от «Романыча» через свои уполномоченных. Наш разговор с ним был короток. Он ничего не уступал, кроме некоторых мелочей. Мы объявили рабочим результаты переговоров. Вихрь негодований пронесся по толпе. Ставим на голосование вопрос — работать или бастовать. Все единодушно высказались за продолжение забастовки и также единодушно постановили закрыть все трактиры, пивные и монопольки. Стоявший тут же рядом с директором жандармский ротмистр, видя такое единодушие рабочих, восклицает с удивлением, хлопнувши руками по бедрам «да они все не хотят работать!»... Местное купечество к забастовке отнеслось сочувственно: больше рабочий заработает, больше даст доходу купцам... Тем временем директор, для воздействия на рабочих, распорядился закрыть больницу и баню... Наконец приехал окружный инженер Танский, «старый знакомый». Зовут уполномоченных для переговоров. Старый, глупый Танский, окруженный жандармерией и полицией, повторяет заученные слова дирекции. В результате ни до чего не договорились. Стали решать, где собраться, чтобы объявить рабочим о результатах наших переговоров. «Они»  нам предлагали взять по 15-20 человек от цеха идти в лес, а мы настаивали на общем собрании — на заводе или на площади. «Ни в заводе, ни тем более на площади»... Митинг под открытым небом считался самым преступным событием. — Этого ни в коем случае не допущу, — сказал пристав. Договорились собраться в пожарном депо. Вместимость депо была около 300 человек, а собралось рабочих несколько тысяч. Расположились около депо. Нам удалось провести митинг для всех собравшихся. На собрание явилось все начальство, как заводское, так и жандармское и полицейское. Начался доклад одного из уполномоченных о результатах переговоров. После доклада к председателю собрания обратился Павел Шаманин с вопросом «можно ли развить перед собранием шире мысль о задачах рабочего класса». — Валяй! — ответил председатель. И полилась горячая революционная речь, обобщившая борьбу людиновских рабочих с борьбой всего рабочего класса не только России, но и всего мира. Шаманин говорил о необходимости классовой борьбы, он вскрывал классовые противоречия капиталистического строя. Полиция и жандармерия всполошилась: «Как!.. Кто такой?». Стали тащить оратора со стола, с которого он говорил. Он отбивается, посылает их к черту и, наконец, доводит свою речь до логического конца. Ставится вопрос на голосование «кто за продолжение стачки — выходи на улицу! А кто работать — оставайся в депо». В депо остались жандармы и полицейские. Хохот и свист. Идите работать за нас!..
Мы переживали уже второй месяц забастовки. Завод был на положении закрытого. Несознательные рабочие начали ходить к дирекции с просьбой об открытии завода. Многие рабочие начали разъезжаться, подыскивать работу на других заводах. Администрация, не объявляя завод открытым, приступила к набору рабочих, растянув этот набор на несколько недель. Забастовка была проиграна.

А. Туркин: Борьба песоченцев:
В 1907 году рабочими Песоченского завода… были предъявлены первые требования администрации завода.
Рабочие Песоченского завода настолько были угнетены и темны, что сами никогда раньше не могли защитить себя. Но благодаря прокатившейся революционной волне 1905 года, в особенности, благодаря Бежице, где произошел целый ряд крупных забастовок, песоченцы проснулись. Руководили ими передовые товарищи, которые останутся надолго в памяти завода. Вот их имена: Дынин Николай Михайлович, который впоследствии был осужден на каторгу в 1908 году и умер в Шлиссельбургской тюрьме, Толкачев Иван Васильевич, которого постигла та же участь, что и Дынина. Они оба в то время служили в конторе и принимали в движении активное участие... Время было жуткое. Директором завода был Томинский Павел Иванович. Это был дипломат, державший себя «вежливо». Между прочим впоследствии он мстил некоторым рабочим путем выдачи скверных моделей, а двое рабочих не были приняты обратно на работу, как зачинщики вспыхнувшей забастовки... Долгое время длилась забастовка и кончилась тем, что администрация, обещавшая удовлетворить часть требований, предъявленных рабочими, впоследствии не только забыла о своем обещании, но и усилила притеснения рабочих.

Разрезов: Дятьковская забастовка
В начале 1914 года нас, рабочих Дятьковской фабрики, начали особенно притеснять в работе.
Директором фабрики был некто Эппиль. Человек он был новый. Помощником был некто О. И. Хабаров, который здесь на Дятьковской фабрике был с малолетства, так что он знал всех, как свои пять пальцев и знал каждого, кто чем дышит. Бухгалтером был некто Кондратьев — тоже скотина был порядочный. Заведующим цеха был некто С. И. Маркелов, он шел по примеру Хабарова. Заведующим шлифовной был Разрезов М. П., помощником Мышелов П. И., высылкой и приемкой заведовал Аристов М. С. — человек скверный. Заведующий хрустальным магазином был некто А. С. Аристов. Этот человек немало попил рабочей крови и немало изнасиловал девушек хрустального магазина...
В одно прекрасное время, 15-го января 1915 года, приходим утром в мастерскую и видим, что вся наша отделанная посуда не высылается в хрустальный магазин: вся забракована. Мы собираемся, идем к заведующему шлифовальным цехом, спрашиваем, почему не высылается посуда? Он нам отвечает: «за вашу работу мы не будем отвечать: нас троих оштрафовали». И, правда, видим на стене объявление такого содержания: «За недосмотр и высылку недоброкачественных изделий штрафуются: Разрезов М. П. на 15 руб., Аристов М. С. — 10 руб. и Мышелов И. — 5 рублей». Посуда же была хорошо сделана.
Мы начинаем просить, чтобы посуду выслать, но просьба наша была встречена отказом. Тогда мы собрались и начинаем обсуждать, как быть и что нам предпринимать? Я говорю всем собравшимся: «у нас есть намеченные пути выхода. Только должны сделать это организовано, как один, и в случае чего — не выдавать». Начинаю объяснять пути выхода, а именно: «сейчас пойдем в кабинет, возьмем его, посадим на носилки, обратным путем через шлифовальню в гуту, откроем печь и бросим его туда. Спасать его должны прийти Хабаров и Маркелов — и этих туда». Все были согласны. Я все-таки говорю: «обождите, пойду узнаю, там ли он; ежели там, я приду скажу».
Добежал до магазина, посмотрел, вижу — сидит, — и обратно. Беру носилки и идем, человек около ста. Когда мы подошли к Аристову, он сидел за столом в своем кабинете. Становим на пол носилки. Я предлагаю ему по чести сесть в носилки, он отказался. Тогда мои товарищи Дронов и Щедрин подходят к нему. В это время он поспешно сунул свою руку в стол, где у него лежал револьвер, но Дронов не допустил его руку до ящика, взяв его за горло. Тогда подскочили Щедрин и Яворский, схватили ему руки крест-накрест, как берут свиней, когда их режут, и свалили его в носилки. В хрустальном магазине произошел переполох, девицы закричали караул и подняли вой. Мы, не обращая ни на что внимание, ваяли носилки и понесли. Он выскочил из носилок — и хотел бежать; его поймали в вязальной, но товарищи не поняли дальнейшего моего плана и вынесли из вязальной на улицу во двор завода... План заговора был все-таки нарушен: Аристова понесли за проходную будку, где он был выброшен, как собака, в канаву, а сами спокойно пошли в мастерскую и стали работать. Минут через 15 к нам в мастерскую приходят: пристав, помощник его и урядник Садовников. Подходят ко мне первому. Скрашивают: «Разрезов, ты?» — «Да, я». — «В буйстве был?» — Я им говорю, что в буйстве я не был и что бунта никакого не было. Спрашивают: «а кто еще был?» — Я им отвечаю: «спросите, вот рядом работают». Они спросили человек у пяти и потом велели одеваться. Тогда все закричали: «Все мы были, забирайте нас всех, но не двух-трех!»
Прикончив работу, разошлись по домам. В понедельник утром 17-го января нас всех не пропустили в завод... Узнав, что нашу смену не припустили, товарищи тоже прекратили работу и вышли к нашей смене и все отправились по улице с политическими песнями, пока нас не разогнали.
Назавтра собрались в волостном правлении, побеседовали и решили послать телеграмму фабричному инспектору.
Написали прошение к его приезду и всем цехом подписались. Прошло несколько дней, приехал фабричный инспектор и предлагает нам выбрать из своей среды депутатов, а со всеми говорить не хочет. Соглашаемся, избираем шесть человек, приходим в кабинет, там сидят: инспектор, директор, помощник пристава и пристав. Мы попросили, чтобы дирекция была удалена. На это инспектор согласился. Начали расспрашивать, почему и как это сложилось. Мы подаем инспектору прошение, он смотрит, потом и говорит: «ваше прошение я могу принять только тогда, когда вы уничтожите свою подпись и оставите подписавшихся двух-трех, а остальные замарайте, чтобы их и заметно не было». Я, конечно, на эту уловку не соглашался, а остальные выборные были согласны. Так и было сделано и приступили к разбору нашего прошения. Инспектор начинает спрашивать документы на бракованную посуду. Ему принесли, только он что-то голову повесил. До обеда вся эта компания, как будто была на стороне рабочих, а после обеда и разговаривать не стали и обвинили рабочих. Инспектор с вечерним поездом сел и уехал. Рабочих стали расчитывать. В два-три дня всех шлифовщиков расчитали. Спустя дня три приехал прокурор, помощник и еще какая-то свора, сходили на «место преступления», а оттуда на третий этаж взяли по сервизу — и до свидания. Спустя еще дня три погасили гутенские печи и фабрика окончательно стала.
Прошло две недели после выноса на носилках Аристова. Восемь человек были арестованы администрацией на три месяца... Отправили нас в город Брянск под строгий арест при полиции, но мы не падали духом. Забастовка длилась долгое время, но не знаю чем она кончилась, т. к. я долгое время сидел за решеткой, а когда меня освободили, то на работу принимали рабочих по подписке, и кто не давал администрации подписки, тот не принимался на работы ни на одну из фабрик Мальцовского района. Таков был произвол в Мальцовшине до Октябрьской революции.

Расписки, взятые от рабочих после забастовки в январе 1915 г.
Господину Директору Дятьковской хрустальной фабрики.
Я, нижеподписавшийся, осуждая насилие, учиненное некоторыми шлифовщиками над заведующим хрустальным магазином, имею честь просить вас допустить меня на работу в шлифовне по существующему расценку без всякой накладки, при чем я обязуюсь подчиняться установленному на фабрике внутреннему распорядку.

Сорокин: Как рабочий Сорокин искал правосудия
15-го ноября 1905 года был митинг в Дятьковской волости… на тему о повышении заработной платы и уменьшении рабочего дня. Присутствовало около 150-200 человек.
По окончании митинга пошли по шоссе по направлению к заводу. Все присутствовавшие на митинге с революционными песнями подошли к заводской конторе, против которой находилась канцелярия М. А. Золотова с его опричниками. Выходит урядник М. А. Мотин с городовым и предложил разойтись. Не разошлись. Тогда урядник Мотин с городовым на лошадях начали разгонять толпу и пустили в ход нагайки и шашки. Много товарищей было избито нагайками, а рабочий дятьковской хрустальной фабрики П. И Сорокин ранен шашкой урядником Мотиным; на другой день Сорокин обратился в Дятьковскую больницу к врачу М. Н. Виноградову, врач признал рану очень серьезной…
Был положен в больницу, где пролежал два месяца… Товарищи Сорокина поехали в Брянск с жалобой к следователю. Следователь обещал приехать. С большим опозданием, но следователь посетил т. Сорокина и сказал ему, что он, следователь, следствия не ведет и не будет вести и что напрасно не зарубили Сорокина насмерть.
Тогда товарищи Сорокина написали прошение к исправнику, который тоже отказался снять дознание. Прошение было послано к губернатору. Тот прислал снять дознание, как с Сорокина, так и с свидетелей. После снятия дознания ожидали суда, но не дождались, а Сорокин и его товарищи получили повестки явиться в канцелярию пристава Золотова… где Сорокину приставом Золотовым было сказано, что если только Сорокин подаст еще куда либо жалобу, то он будет там, куда Макар телят не гонял; такое же внушение получили и товарищи Сорокина, а урядником Мотиным было сказано: «Куда хочешь, подавай, нам все равно ничего не будет, потому что власть наша — что мы хотим, то и делаем. Вот, вздумаю — и тебя завтра же не будет в Дятькове». Такое правосудие было у нас в Дятькове до революции 1917 года.




Tags: Рабочие, Рокомпот
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments