Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Г. В. Немирович-Данченко о врангелевском Крыме. Часть I

Из книги Г. В. Немировича-Данченко «В Крыму при Врангеле. Факты и итоги».

Крымская катастрофа поразила всех своею неожиданностью. Уже более двух лет прошло с тех пор, как обломки русской национальной государственности волею судеб были прибиты к негостеприимному Босфору, а между тем в противобольшевистском стане еще не сложилось определенного взгляда на обстоятельства, приведшие русскую армию к роковому исходу.
При этом, как всегда бывает в подобных случаях, каждая политическая группа хотела бы видеть в крушении дела В. С. Ю. Р. не то, что имело место на самом деле, а то, что ей для данной обстановки выгодно и на чем она могла бы нажить политический капитал.
…правые склонны объяснять печальный финал обороны Крыма недостаточной ясностью поставленных Ген. Врангелем лозунгов, при которой не исключалась возможность влияния на политическую обстановку партий, принявших участие в русской революции, неоднородностью состава Правительства Юга России, искавшего половинчатых решений, и проникновением на территорию В. С. Ю. Р. таких лиц, одно имя которых вызывало крайнее раздражение в сред скитальцев Земли Русской, нашедших в «Крымской бутылке» свое последнее прибежище.
И те, и другие забывают, что незначительная территория Крымского полуострова, его изолированность от всего миpa, бедность крупными политическими центрами и крайняя ограниченность открывавшихся пред Правительством Юга России возможностей вообще исключали самую мысль о политической окраске его деятельности. И если Правительству Ген. Деникина, власть которого распространялась на половину Европейской России, можно было бы поставить в вину взятый им неудачный политический курс, то у бар. Врангеля было слишком мало выбора, чтобы привлекать к государственной работе одних несомненных демократов и отталкивать монархистов или наоборот.
[Читать далее]Недаром Врангель постоянно подчеркивал в беседах со своими сотрудниками и с представителями печати, что в Крыму — не место партийной борьбе.
«Когда опасный для всех призрак большевизма исчезнет», говорил Главнокомандующий: «тогда народная мудрость найдет ту политическую равнодействующую, которая удовлетворит все круги населения…» /От себя: типа невидимой руки рынка./
Врангель избегал партийных людей. …вся трагедия Крымской борьбы с большевиками заключалась в том, что люди, взявшиеся помогать Ген. Врангелю, не сумели обходиться без своих выцветших, лживых и своекорыстных политических программ...
Строго говоря, что может иметь любой патриот против временной диктатуры генерала, вся жизнь которого, с молодых лет, была посвящена не на словах, а на деле служению русскому государству, русскому народу, русским интересам и готовности жертвовать собою во имя достоинства России? Но так как все, что осталось честного, доблестного и любящего родину в России вверило ему свои жизни, вполне естественно, что такой вождь должен устранить от себя политических спекулянтов, которые привыкли, под защитой чужих спин, играть чужими головами. /От себя: как знакомо и современно звучит - что может иметь любой патриот против диктатуры замечательного человека, пекущегося единственно о благе России? Вот если бы только не плохие бояре…/
...Ген. Врангель, несмотря на огромную тяжесть выпавшей на его долю задачи, был в гораздо более благоприятных условиях, чем его предшественники. Русская армия, правда, была в осажденной крепости, но, при длине фронта в период осады в три десятка верст, глаз предусмотрительного военачальника легко справлялся с де лом наблюдения за неглубоким тылом. Русская армия чувствовала себя в Крыму более дома, чем на Дону или Кубани. Она очистилась до известной степени, оставив на Кубанских степях разлагавшие ее элементы, шедшие с нею лишь в периоды ее успехов.
В тылу, по крайней мере до середины лета, не было всевозможных «кругов» и «рад» — наследия Керенщины, где заворачивали авантюристы медвежьих углов, тянувшиеся к портфелям губернских министров.
В Крым отошло ядро армии, ее идейная сущность — все горячая, смелая молодежь, для которой вооруженная борьба с палачами и растлителями России была долгом совести, стоящим выше каких-либо партийных расчетов или оправданий.
Как видно из приводимого донесения полковника Ноги Штабу Главнокомандующего, обстановка на фронте к 12 марта 1920 г. складывалась следующим образом:
«После Юшунских боев противник отступил от Перекопского перешейка на север, и мы почти потеряли с ним связь. Объяснение этого:     на Украине, в тылу красных, поднялись восстания крестьян во главе с Махно. Есть много и других партизанских отрядов, которые не дают покоя красным... И Ген. Шиллинг (Главноначальствующий в Крыму), и Ген. Слащев смотрят на эти явления весьма доброжелательно, но, не зная, как на эти явления смотрит Ставка, конечно, мер к контакту с восставшими Махно и другими —            естественно не принимают. Я считаю этот вопрос первостепенной важности, ибо вижу в этом спасение общего стратегического положения. Его надо кардинально выяснить, и чем скорей, тем лучше. По-моему, сейчас настолько серьезный момент, что нашим девизом должно быть: «Кто против красных — все с нами.
Фронт исключительно держится личностью Ген. Слащева; человек «особенный», энергичный, безусловно храбрый и не останавливается ни пред чем для достижения успеха на фронте и противодействия развалу в тылу. Он только один удержал Крым до сих пор и он только один, облеченный диктаторской властью, может его удержать. Назначение Ген. Шиллинга и Покровского были ошибками и внесли только запутанность как в тылу, так и на фронте.
Я особенно боюсь, что последуют какие-то новые назначения, что вызовет безусловное ухудшение положения как на фронте, так и в тылу. Если сможете повлиять, то рекомендуйте, до приезда в Крым и до личных переговоров со Слащевым, ничего не предпринимать, иначе можно ожидать развала и общей гибели. Надо помнить, что фронт держится только Слащевым, войска его любят и ему лишь одному верят, а вся мерзость тыла лишь одного его боится.
Отношение к вашей Добровольческой армии и к Главкому (Деникину) почти во всех слоях — отрицательное: высшее офицерство боится, что, с прибытием частей Ген. Кутепова естественно произойдет двоевластие.
Опасаемся заразы, которую может занести усталое и недовольное офицерство. Боимся, что «орловщина» быстро пополнит в тылу свои ряды недовольными прибывшими. Опасаемся, что среди прибывших окажутся лица, который пожелают здесь делать старую политику...»
Однако положение в Крыму было тем благоприятно, что в нем никогда не было крупных политических центров, если не считать за таковые глубоко провинциальный Симферополь и Севастополь, который, с уходом оттуда большевистской матросни, потерял атмосферу очага военных бунтов. Уездные же города, вроде Евпатории, Ялты, Феодосии и даже Керчи, благодаря своему местоположению, издавна приобрели характер мирных курортов, далеких от политических претензий.
Теперь они были наполнены волной нахлынувших со всего Юга России беженцев, с ребятишками и домашним скарбом, которые страшным опытом своих скитаний дошли до сознания полной неприемлемости «рабоче-крестьянской» власти. Что же касается коренного населения — татар, немцев-колонистов и караимов, то хотя они и роптали на стеснения от пришельцев, но все же сознавали, что ведь не ради удовольствия прокатиться зимой во время сыпняка в телячьем вагоне сорвалась вся эта масса богачей и бедняков, стариков и детей, буржуев и рабочих с насиженных мест и заполнила в Крыму все жилые углы вплоть до сараев и собачьих конур. Видно, с Севера шла действительно какая-то злая сила, которая способна довести людей до готовности броситься в бурное зимнее море.
Еще в первый свой приход весною 1919 года в Крым большевики успели настолько осточертеть татарам и колонистам, что они не строили себе никаких иллюзий относительно советского строя.
Крепостного права сельское население Тавриды никогда не знало; не знало и раздутой эсеровщиной ненависти к «панству», на которой культивировалась махновствующая гайдаматчина на Украине, ни вольного казачьего духа Дона, Кубани и Терека, стоившего Добровольческой Армии многих напрасных усилий и моря крови. Это население было трудолюбиво, хозяйственно и лояльно... /От себя: если всё было столь замечательно, почему же врангелевская затея рухнула? Почему трудолюбивое население под руководством жертвующего собой генерала пребывало в нищете? Почему то же население, которому была неприемлема рабоче-крестьянская власть, было готово «броситься в бурное зимнее море», но не готово защищать от осточертевших большевиков свой рай земной?/
Много хлопот в зимний период Крымского сидения доставили власти Севастопольские рабочие, но и они, доведя своими требованиями дороговизну до абсурда /От себя: так вот кто виноват в дороговизне!/, присмирели, когда власть заговорила с ними энергичным языком. Каждая забастовка влекла за собою закрытие военно-морского завода, а так как рабочие не столько работали в порту, сколько тащили из него все, что попадалось под руку, и затем продавали спекулянтам для вывоза на дубках в Константинополь, то лихорадка забастовок, подогреваемая большевиками, к весне спала, а летом и совсем прекратилась...
И несмотря на все это, настроение Крымского тупика до мая месяца было крайне подавленным. Фронт держался, благодаря мужеству горсточки юнкеров /От себя: так почему всё же население, лояльное белым и ненавидевшее красных, не встало в едином порыве на защиту благословенного строя от большевицких орд?/ и личной отваге такого азартного игрока, каким был Ген. Слащев, и то только потому, что главное внимание красных было сосредоточено на Кубани, где находилось ядро Добровольческой Армии... Продовольственный кризис с каждой неделей делался все острее, и в городах недоедание стало обычным явлением. /От себя: а как же «белые» агитки и сегодняшние «историки», утверждающие, будто продовольственные проблемы были только на территории, контролируемой красными?/ Панику довершали беженцы, которым посчастливилось выбраться из Крыма на иностранных пароходах, и многочисленные семьи тыловых военных и морских офицеров, сидевшие на уложенных чемоданах (а весьма многие — избравшие местом постоянного жительства военные корабли!) и готовые ежеминутно броситься к пароходным трапам.
И вот в такое время всеобщего развала и отчаяния, когда никто никому не верил, а впечатлительным людям казалось, что само небо рушится на их головы, когда никто уже не помышлял о далеких политических перспективах… когда генералы ссорились друг с другом, а офицеры поднимали против них восстания… Крым был потрясен радостной вестью, что Генерал Деникин передал главное командование Генералу барону Врангелю.
Имя нового Главнокомандующего было чрезвычайно популярно в армии и в населении... Особенно же поднялся авторитет Врангеля, когда стало общеизвестным содержание его письма к Ген. Деникину, наполненного тяжкими упреками и обвинениями по адресу армии и высшего командования.
Словом все складывалось так, что обещало новому Главнокомандующему авторитет в рядах армии и доверие населения. Некоторые почему-то считали его, кроме того, и убежденным германофилом, а потому для тыловых политиков открывалась возможность «сосчитаться» в будущем с ненавистной Антантой... /От себя: то есть Антанта уже ненавистная, а любовь к Германии, устроившей посредством Ленина и пломбированного вагона революцию, уже приветствуется? Сложно поспеть за белогвардейскими метаморфозами./
При взгляде на его высокую, стройную фигуру… невольно думалось, что именно таким должен быть вождь борцов за русскую национальную идею, именно такими словами он заставит повиноваться себе, именно в нем найдет армия все то, что отсутствовало в невзрачной фигуре пережившего свою популярность Генерала Деникина...
В настоящее время уже не составляет секрета, что Ген. Врангель был выдвинуть на свой пост правыми группами Крымской общественности и теми немногочисленными политическими деятелями, которые еще верили в жизненность белого движения...
Как крысы с тонущего корабля, бежали первыми от Деникина в Париж представители кадетской партии, входившие в состав Особого Совещания. За ними последовали правые эсеры, квалифицированные журналисты, патентованные политики, профессора...
Главную же моральную поддержку Ген. Врангель нашел в Правительствующем Сенате, который, с тех пор, как Ген. Деникин отказался от предложенной ему в январе 1920 г. военной помощи сербов, встал по отношению к последнему в резкую оппозицию. Поэтому, если бы Ген. Деникин промедлил бы с передачею власти бар. Врангелю, приходилось считаться с возможностью государственного переворота...
По меткому выражению одного военного журналиста, «тыл был развинчен и шатался между Константинополем и чувством долга».
К тому же дух фрондерства пустил такие глубокие корни в среде элементов, составлявшим мозг армии, что чрез неделю после принятия главного командования Ген. Врангелю пришлось проявить всю силу своего авторитета, дабы положить предел их разлагающей работе.
Я имею в виду враждебную позицию, сразу же занятую в отношении Главнокомандующего казачьими генералами Сидориным, Кельчевским и Кисловым и газетой «Донской Вестник», редактировавшейся графом дю-Шайла, который в Крыму пробовал посеять раздор между казачьими и неказачьими частями армии...
Отрешив генералов от должностей с преданием их суду (дело кончилось высылкой всех виновных за границу) /От себя: но мы-то знаем, что такое наказание практиковали только большевики./, Ген. Врангель еще раз напомнил о необходимости полного единения для выполнения долга пред родиной...
Подвернувшийся случай помог Главнокомандующему выявить и демократизм новой власти и показать, что она может быть сурова даже по отношению к тем элементам, которые способствовали Врангелю выдвинуться на пост руководителя вооруженных сил юга России.
Я имею в виду «монархический заговор»...
Во всей этой истории, в которой «заговорщики» проявили чисто юношеское легкомыслие и самоуверенность, власть же — ничем не оправдываемую подозрительность и суровость, — многое остается невыясненным и странным. По-видимому, в данном случае имела место попытка группы молодых офицеров обратиться через герцога Лейхтенбергского к Великому Князю Николаю Николаевичу с челобитной возглавить, под монархическими лозунгами, вооруженную борьбу с большевиками, ибо генералам молодежь уже переставала верить.
Какой-то военный юрист подсмотрел в одном из магазинов Севастополя, как офицеры покупали золотой шнурок. Кто-то пустил слух, что «заговорщики» собираются возводить на Крымский престол Герцога Лейхтенбергского и что будто бы одна дама шьет уже для него мантию.
В результате — 29 мая последовал арест Герцога и 14 офицеров флота и армии, а также отрешение от должностей нескольких командиров военных судов. Только благодаря заступничеству А. В. Кривошеина, Герцог избег более сурового наказания, и в отношении его дело ограничилось высылкой, под конвоем двух агентов контрразведки, в Константинополь.
Следствию не удалось обнаружить никакого фактического материала по обвинению остальных арестованных в государственной измене, тем не менее старшие морские начальники были отчислены по флоту, а молодежь - в количестве семи человек - отечески наказана Главнокомандующим. Их отправили без суда на фронт, где они должны были служить в корпусе Ген. Кутепова, несмотря на то, что некоторые из них были больны последствиями тифа. Позднее, когда чувство крайнего раздражения Ген. Врангеля несколько ослабело, военно-морскому прокурору Ген. Ронжину удалось добиться амнистии для осужденных. Во всяком случае эта история не прибавила популярности Главнокомандующему, и в кругах офицерской молодежи за ним упрочилась репутация человека жестокого, легко отдающегося порыву мстительности, когда ему казалось, что кто-нибудь покушается на его верховенство... /От себя: я только не понял, где в этой истории демократизм Врангеля, а где – суровость./
Когда Ген. Врангель принял на себя командование русской армией, его первой заботой было найти себе опытного помощника по гражданской части, и его выбор пал на А. В. Кривошеина.
Говорили, что по приезде в Севастополь Кривошеин наотрез отказался занять какой-либо официальный пост. По его мнению, у русской армии был всего один шанс на сто удержаться в Крыму.
Но ему дали понять, что его отъезд произведет чрезвычайно неблагоприятное впечатление на население Крыма, которое скажет: «Вот приезжал Кривошеин, поставил безнадежный диагноз и уехал»...
Тогда Кривошеин согласился принять предложенное назначение и, несмотря на противодействие военной партии, дошедшее до того, что Начальнику Штаба Ген. Махрову пришлось впоследствии оставить Крым, в короткое время сумел приобрести совершенно исключительное влияние на Главнокомандующего.
При таких условиях на долю Помощника Главнокомандующего по гражданской части выпала крайне тяжелая задача по упорядочению разрухи Крымского тыла. /От себя: но мы-то, благодаря известному произведению, знаем, что разруха была только у красных – и то, потому что она у них была в головах./ Это было, пожалуй, труднее одержания военных успехов на фронте, так как опыт добровольчества показал, что белым гораздо легче победить красных, чем самих себя.
А. В. Кривошеин принадлежит, несомненно, к числу наиболее крупных фигур отошедшей эпохи. Призванный П. А. Столыпиным в бурную пору первой русской смуты к сотрудничеству, А. В. Кривошеин навсегда связал свое имя с землеустроительной реформой последнего царствования. Осведомленные лица объясняли его успехи умением выбирать себе помощников, которые делали за него большую часть работы, оставаясь в тени… и несмотря на репутацию консерватора, поддерживать хорошие отношения с либеральной Думской оппозицией. Только благодаря этим отношениям, ему удалось добиться для своего ведомства особо привилегированного положения в смысле сметных ассигнований и, всячески раздувая успехи землеустройства, привлечь в ряды своих подчиненных первоклассные бюрократические силы.
Среди государственных людей Императорской России обращает на себя внимание особый тип сановников... Они всегда сосали двух маток: старались совместить явную верноподданность с тайным фрондерством, а зачастую и преследованием далеко не бескорыстных интересов.
Хотели бы, по образцу Гоголевского городничего, надеть «красную кавалерию», но в тайне рассчитывали со временем заслужить и «голубую». Носили шифр Статс-Секретаря Его Величества, но поддерживали добрые связи с оппозиционным дворянством и земством, а зачастую, конечно, лишь «для пользы дел российских» и с интернациональными банкирами.
Щекотали Русь сладкими мечтами о конституции, сами же успокаивались обычно на Щедринской «севрюжине с хреном» и были готовы ко всем возможным политическим неожиданностям, редко оставаясь в результате в положении Буриданова осла.
С этой категорией русских сановников имел много сходных черт покойный А. В. Кривошеин, снискавший, несмотря на свое сотрудничество с П. А. Столыпиным и И. Г. Щегловитовым, совершенно особое уважение в кругах русской общественности и на страницах оппозиционной прессы.
Думается, что Ген. Врангель, выбирая в Помощники А. В. Кривошеина, остановился на нем, как на видном дельце царского времени со статс-секретарским штампом. Это последнее обстоятельство в глазах Врангеля, не умевшего выбирать людей и полного придворно-гвардейской закваски, заслоняло все остальное, тем более, что умный и красноречивый Кривошеин сумел обворожить Главнокомандующего и обмануть его увлекающуюся, восторженную натуру. Кривошеин, в полном смысле этого слова, обошел Врангеля, сыграв с ним ловко мефистофелевскую роль соблазнителя прямолинейного солдата, не обладавшего государственным кругозором. К несчастью, Ген. Врангель слепо вверился во всем, что не касалось, чисто военных вопросов, человеку недостойному его доверия, которым, по глубокому убеждению многих живых свидетелей Крымской эпопеи, был Кривошеин.
В оправдание Главнокомандующего следует признать, однако, что как будто другого выбора и не было. Прежде всего для того, чтобы придать начатому в Крыму делу необходимый моральный авторитет в России и за границей требовалось громкое имя. Но это имя безнадежно было бы искать в рядах скомпрометировавших себя в Деникинский период умеренно-революционных партий... Наконец требовалось такое имя, которое могло бы примирить оставшееся в Крыму население  с теми, кто слишком рано отряс прах родины от ног своих. Другими словами нужен был мост, который должен был соединить национальные и правые элементы, не оставившие армии в годину испытаний, с кадетами, поторопившимися пропеть в Париже отходную безумству храбрых... /От себя: а большевики смогли обойтись без громких имён…/
Вступив в отправление своей должности в июне месяце под недоброжелательный шепот завистников и осторожно ощупывая под ногами почву, А. В. Кривошеин пользовался к концу лета полным доверием Ген. Врангеля, который неоднократно отмечал в приказах и официальных речах живейшую признательность своему Помощнику по гражданской части.
Тем не менее следует выразить известное сомнение в том, что Врангель был до конца искренним в этих демонстративных изъявлениях своей благодарности. Вполне возможно, что на первых порах, слабо разбираясь в вопросах гражданского управления, Главнокомандующий мало входил в их подробности... Впоследствии же, когда слава Кривошеина, как о «злом гении» и о «Романовском» Крыма находила себе подтверждение в фактах тыловой разрухи, Ген. Врангель махнул на все рукой и предпочел этими благодарностями маскировать свой неудачный выбор отстранению своего Помощника по гражданской части от должности пред общей катастрофой.
Но на примере пребывания А. В. Кривошеина у власти даже слепые могли убедиться в том, что сановники времен Империи, сколь бы они ни были на месте в дореволюционной России, оказывались совершенно беспомощными в атмосфере гражданской войны.
Боясь оторваться от привычных форм и шагнуть в неизвестность, они тускнели, блекли и терялись, когда каждый час приносил им новые политические шарады.
Неспособность работать на склоне лет по 20 час. в сутки в обстановке бивуака, вне привычного для них комфорта и служебной дисциплины, лишала их возможности поспевать во время за событиями и проводить в жизнь нужную меру в нужный момент. Когда были необходимы единоличные, быстрые решения, они, по старой памяти, цеплялись за авторитет тяжеловесных междуведомственных комиссий, и само собою разумеется, не могли соперничать в быстроте и ловкости рук со своими антиподами...
Но самое печальное было то, что А. В. Кривошеин привлек за собою в Крым и укрепил в Севастополе связи с группировавшимися в Париже представителями русско-еврейского финансового и промышленного миpa. Страсть к делячеству, сближавшая его столь разительно с покойным С. Ю. Витте, налагала на всю его деятельность в Крыму своеобразный отпечаток какой-то финансовой аферы... Недаром, вслед за назначением Кривошеина на его пост, один из руководителей Севастопольской газеты «Великая России» усомнился, в беседе со мною, в бескорыстии стремлений Помощника Правителя. Тогда (это было в июне) это мнение меня поразило, но, когда в Севастополе появились из Парижа инж. Чаев, зять Троцкого Животовский, А. И. Гучков, П. Л. Барк, М. М. Федоров, и др., откуда уже было рукой подать до В. Ф. Давыдова, Высоцкого, Шайкевича, Б. Каминки, Лесина и проч. банковских дельцов, я понял, что действительно А. В. Кривошеин, при всем его несомненном уме и дальновидности, был для маленькой территории Крымского полуострова слишком дорогой роскошью...
При пустой казне (так говорил А. В. Кривошеин) в Крыму плодились и множились управления, отделы и канцелярии, наполненные бюрократами третьего сорта, жившими впроголодь и получавшими содержание в полторы-две турецкие лиры по курсу, влиявшему на Крымскую дороговизну. /От себя: выходит, не только рабочие на дороговизну влияли?/ Зато все это поднимало престиж Правительства Юга России, создавая иллюзию государственности, зато заседали междуведомственные комиссии, зато мог А. В. Кривошеин и тесный круг близких к нему лиц получать содержание в иностранной валюте.
Короче говоря, пред лицом доверчивого Врангеля, хитрый А. В. Кривошеин к концу лета вывел ослепивший Главнокомандующего показной фасад государственной работы, скрывавший под собою безнадежное разложение всего тыла. Главному архитектору успешно помогали десятники и подручные — Бернацкие, Струве, Глинки и др. Большевики о лучшей помощи себе в нашем тылу и думать не могли...
Неизменно благосклонное отношение Главнокомандующего разделял с А. В. Кривошеиным другой Помощник Правителя Генерал-Лейтенант П. Н. Шатилов...
Говорили, что он имел большое влияние на барона Врангеля в смысле умения склонить его к пересмотру решений, носивших слишком поспешный характер.
Так называемая «военная партия»… пробовала использовать это влияние Шатилова для борьбы с возраставшим авторитетом Помощника Правителя по гражданской части, но безрезультатно. Шатилов был слишком осторожен... Более того, к концу лета, когда обнаружились все отрицательные стороны деятельности А. В. Кривошеина, и Крымская катастрофа могла быть еще отодвинута или смягчена своевременными и решительными мерами, отношения между двумя Помощниками Правителя не оставляли желать ничего лучшего. П. Н. Шатилов не смог разгадать А. В. Кривошеина, так как, несмотря на все свои природные дарования, он так же, как и Врангель, не обладал кругозором государственного деятеля и пасовал пред А. В., сумевшим войти в доверие и Шатилова. В общем и Врангель, и Шатилов, упоенные властью, на каждом шагу околпаченные окружающими (вспомним хотя бы историю «укрепления» Крыма Ген. Иозефовичем!), похожи были на героиню Лафонтеновской басни с сыром во рту, под которыми хитрые лисицы вершили свои дела под покровом льстивых фраз, пока сыр не выпал и не разразилась катастрофа...
Из остальных сподвижников Ген. Врангеля здесь следует остановиться на Начальнике Гражданского Управления С. Д. Тверском и его Помощнике, Начальнике о, Сенаторе Е. К. Климовиче. Что касается первого из них, то, будучи по прежней своей деятельности опытным прокурором и администратором, С. Д. Тверской, встав во главе Гражданского Управления в Крыму, обнаружил все характерные недостатки дореволюционного губернатора, не сумев проявить ни одного из его достоинств...
К сожалению, С. Д. Тверской совершенно не дал себя увлечь воодушевлением борьбы за национальную идею... В его приемах управления Таврической губернией не чувствовалось ни творчества, ни новизны, и в каждом распоряжении сквозили разочарование и усталость.
Обмолвившись как-то крылатым словом о том, что русская армия была всего только «повстанцами», Начальник Гражданского Управления был подавлен необычной для него обстановкой разгоряченных политических страстей, и все лето провел в препирательствах с военачальниками, нападавшими на назначенных им начальников уездов. А подбор этих должностных лиц, за исключением Начальника Ялтинского уезда А. Н. Мандрыки, попавшего на эту должность вопреки желанию С. Д. Тверского, действительно наводил на печальные размышления.
Зато вполне на месте был Ген. Е. К. Климович… к тому же был безупречно честным человеком — обстоятельство, помогшее ему в 1918 г. быть оправданным в Петрограде большевистским революционным трибуналом, который при всем желании свести счеты с б. Директором Департамента Полиции, отпустил его на все четыре стороны... /От себя: да ведь всем известно, что большевики творили беззакония, не останавливаясь ни перед чем и убивая безвинных людей пачками./
К сожалению, наши контрреволюционеры… не любят заниматься грязной, полицейской работой, а потому состав контрразведок был заполнен лишь в незначительной степени идейными людьми.


Tags: Белые, Врангель, Гражданская война, Крым, Рабочие, Разруха, Ужасы тоталитаризма
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments