Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Г. В. Немирович-Данченко о врангелевском Крыме. Часть V

Из книги Г. В. Немировича-Данченко «В Крыму при Врангеле. Факты и итоги».

Несмотря на то, что я запасся всеми необходимыми удостоверениями для погрузки на «Рион» и подлежал «обязательной эвакуации», на пароход удалось попасть каким-то чудом, после шестичасового стояния в толпе и душу раздирающих сцен у трапа.
На «Рионе» держал флаг Ген. Петров (комендант Главной Квартиры Штаба Главнокомандующего), а пассажирами этого гигантского парохода должны были быть многочисленные офицеры тыловых учреждений армии: интендантства, снабжения, продовольствия, контрразведок, гауптвахт и мест заключений, т. е. самая храбрая и доблестная часть военного элемента, которому армия, может быть, более всего была обязана происшедшей катастрофой. Но, конечно, в минуту опасности все эти господа оказались первыми у пароходных трапов.
[Читать далее]На глазах у чаявших попасть на спасительный пароход сперва грузили свиней для питания тыловых превосходительств и ящики с увозимым казенным добром, а тем уже под вечер вспомнили о «штатских»: журналистах, врачах, сестрах милосердия, профессорах и прокурорах. Генерал Петров распоряжался порядком эвакуации, уцепившись обеими руками в «загривки» двух своих ординарцев и брыкая ногами в лицо запоздавшим женщинам. Когда какая-нибудь унылая фигура не повиновалась его окрикам, тогда появлялись рослые молодцы с винтовками с примкнутыми штыками, и пожитки несчастного летели в море.
Еще на берегу чернела густая толпа народа, когда трапы начали панически убирать… и доступ на пароход был прекращен. Полурастерзанные, оглушенные тумаками и площадной бранью, грохнулись мы наконец на палубу «Риона»...
На огромных палубах буквально яблоку негде упасть от людей в форме. Военный элемент преобладает и задает всему тон.
Все сидят или лежат на бесчисленных ящиках имущества, подлежащего ликвидации на туманном беженском пути. Ненавидят друг друга до бешенства, до желания выбросить за борт, точно каждый видит в своем соседе виновника этого отступления...
Тащим на буксире миноносец «Звонкий». К его корме, в свою очередь, в Севастополе прицепилась маленькая шхуна с сестрой милосердия и юношей-кадетом, которых отказались принять на борт.
И вот в море шхуну эту оторвало волной…
На это на «Рионе» никто не обратил даже внимания. — Где там!
Вся палуба — сплошной военный лагерь, напоминающий пир Батыя после битвы при Калке. Вся эта публика чертыхается, чавкает, храпит, справляет естественные потребности, толкается отчаянно коленями и локтями, орет и запугивает друг друга чудовищными угрозами.
То тут, то там разнимают сцепившихся тыловых полковников и капитанов, готовых друг друга застрелить из за кружки кипятку или передвинутого чемодана.
Ходят друг другу по ногам, обливают борщом и кипятком, ругаются в очередях у уборных площадной бранью, не стесняясь близостью женщин и детей.
А в каютах расположилась привилегированная публика, в погонах и без оных. Вся тыловая накипь, квалифицированные авантюристы, шакалы и гиены гражданской войны со своими самками, червонные валеты в фантастических формах, исполненные показного апломба, способные на любую низость вплоть до убийства беззащитного — все это пьянствует, поедает консервы, неуклюже переваливаясь немытым телом и скручивая корявыми пальцами бесчисленные собачьи ножки...
В этой атмосфере хамства и сквернословия пришлось провести восемь дней на дожде и ветре, без воды и пищи, и если бы не американский крейсер Сен-Луи, который взял нас в 80 милях от Босфора на буксир, мы бы наверное погибли.
Американцы же доставили нам немного продовольствия и сами распределяли его между женщинами и детьми, не доверяя назначенным Ген. Петровым лицам...
Оставляя «Рион», один из моих спутников назвал его «кораблем пиратов». И действительно, огромный пароход, вздрагивавший от злобных выкриков, тумаков и ругательств, переполненный людьми, потерявшими человеческий образ, в темноте ночи представлял собою жуткое зрелище.
…в Крымской катастрофе виновны все, разделявшие судьбу русской армии, начиная с Главнокомандующего и кончая последним канцелярским сторожем...
Но стократ виновнее те, кто не принял участия в кровавой страде русской армии...
Ведь если на 140 000 беженцев, прибывших в начале ноября ст. ст. в Константинополь, только одна пятая приходилась на боевой состав русской армии, каким ничтожным процентом было число защитников Крыма по сравнению с количеством апатичного, трусливого, умевшего только проклинать большевиков «мирного» населения!
…если бы ответственные руководители русской армии, бывшие полновластными хозяевами в маленьком Крыму, кое в чем отступили бы от традиций Особого Совещания Ген. Деникина и попробовали бы отыскать иные способы для борьбы с равнодушием тыла, хотя бы служа населению добрым примером трудолюбия, бескорыстия, хозяйственной предусмотрительности и патриотизма, результаты от этого всего не замедлили бы последовать совершенно иные, чем осенью 1920 года.
Как-никак в населении Тавриды были хорошие задатки, с которыми не сравнится ни пассивность хохла, ни казачья неустойчивость...
…в эпопее борьбы русской армии за последнюю пядь родной земли… отразились все характерные особенности антибольшевистких движений: героизм и подвижничество единиц, трусость и своекорыстие множества, отсутствие продуманной системы у власть имевших, пассивное послушание у подвластных, беспечность у тех и других.
Как метко охарактеризовал Крымский тыл какой-то острослов: «Сверху прострация, посередине саботаж, а внизу спекуляция»...
У белых не нашлось даже теплой одежды, чтобы защитники Крыма не замерзали на двадцатиградусном морозе, и армия Врангеля разделила судьбу Добровольческой Армии из-за самоуверенности ее руководителей...
Если же к этому прибавить, что при взятии Крыма красные вовсе не располагали таким подавляющим над белыми численным превосходством, которое делало бы всякое дальнейшее сопротивление русской армии бесполезным, то невольно закрадывается сомнение относительно военных талантов ее вождей и вдохновителей…
Отвратительное укрепление позиций Ген. Юзефовичем, несмотря на тактическую доблесть войск, не позволило им оказать на позициях надлежащего сопротивления противнику.
Экономическая политика Бернацкого, обратившая тыл в спекулянтский лагерь, и попустительство Ген. Врангеля Кривошеину лишило армии резерва, который легко бы мог быть создан в тылу, но при создавшихся условиях собран быть не мог.
Таким образом недобросовестность подготовки обороны Крыма, внезапно обнаружившаяся для Главного Командования, есть главная причина военной неудачи в октябре 1920 года. Врангель и его Штаб безусловно виноваты, проглядев эту недобросовестность... В том же, что армия была раздета и голодна, были виноваты исключительно Кривошеин и его сотрудники, позволившие себе игнорировать даже распоряжения Главнокомандующего и лишившие интендантство возможности сделать это в нужном масштабе своими силами.
Но если у Правительства Юга России не было серьезной заботы о своей главной опоре и поддержке — об армии — то оно не отличалось также и стремлением к независимой международной политике...
С 1918 года Poccия пережила ряд интервенций, которые неизменно оканчивались отступлением интервентов и стихийным ростом национальной ненависти по адресу немцев, англичан, французов, поляков и т. п. «Без лести преданный» англичанам Ген. Деникин, стоя под Орлом, был ими предан в Архангельске и под Петроградом. Этот тяжелый урок не должен был пройти бесследно для преемников Главнокомандующего Добровольческой Армии. Не надо было рискованных авантюр, вроде сближения с немцами или с Кемалем-Пашою, зревших в горячих головах Севастопольского тупика, но не надо было и той угодливости, с которой еще непризнанное никем Правительство Юга России, напр., торопилось «признать», чрез Парижских торгово-промышленников, долги Императорского Правительства западноевропейской буржуазии.
Гораздо более правильно понимало психологию широких слоев населения советское правительство, когда утверждало, что эти долги оплачены русской кровью и теми выгодами, которые приобрела Антанта своей победой над Германией, благодаря героизму русского офицера и солдата.
В мае месяце стало общеизвестным, что английская поддержка русской армии прекращается. Наступивший «французский сезон» не изменил к лучшему положения русской армии, кроме того, что в Севастополь нахлынула туча интернациональных корреспондентов...
И пред всеми этими прекрасно одетыми господами, с высокомерными физиономиями и иностранной валютой, пресмыкалась русская государственная власть, как будто любезности по адресу каких-нибудь колониальных полковников или командиров миноносцев могли умилостивить заскорузлое сердце Ллойд Джорджа или заставить французских виноторговцев вспомнить о своем долге пред Страстотерпицей Россией!
Им отводились лучшие помещения в городах (а офицеры, приезжавшие с фронта, ночевали под открытым небом), они были повсюду на положении высшей расы, и даже сам Главнокомандующий заботился о том, чтобы ни одного слова горькой правды… не проникло в печать о их правительствах. …Правительство Юга России… делало все от него зависевшее, чтобы в глазах населения России за Ген. Врангелем упрочилась бы репутация «прислужника европейской буржуазии».
Преклонение перед иностранцами очень характерно для нас, русских. Мы ведь национального чувства не воспитали в себе, а пресмыкаться пред европейцами всегда любили. …всплывшие на поверхность лица, возглавлявшие антибольшевистское течение, в первую голову не у себя искали спасения... Не тем духом жили, не тем воздухом дышали все время до катастрофы на Юге России и переродиться по мановению волшебной палочки Врангеля не могли. Лучшим доказательством того, насколько мы измельчали, служит… политическая грызня эмиграции за границей. Лозунг «За Веру, Царя и Отечество» для большинства оказался непрочной вывеской без внутреннего содержания. В России не нашлось людей, чтобы поднять религиозное движение против святотатцев, чтобы спасти Государя ценою своих жизней, чтобы сплотиться воедино для борьбы с общим врагом, позабыв свои платформенные мечтания. Убивают Набокова и не покушаются на Бронштейна. Имеют средства для борьбы, но предпочитают их тратить на себя. Сидят по заграницам и ждут, чтобы кто-то все для них сделал. Врангель всего этого не учел раньше, да и не мог учесть, так как у него у самого на многое глаза были в шорах. Честный, энергичный гвардеец — вот Врангель. Но не государственный ум...
Точно так же и во внутренней политике трагедия Ген. Врангеля, подобно другим «белым генералам», заключалась в том, что он, не будучи не только связанным с какими-нибудь буржуазными группами, но даже не получая элементарной благотворительной помощи для раненых, вдов и сирот со стороны отечественных толстосумов, должен был, в силу бедности воображения тыловых политиков, восстанавливать в освобождаемых от красных местностях прежние социальные отношения. Открещиваясь всеми способами от заподозреваний в монархизме (а между тем русский народ на всем протяжении революции был и остался приверженцем единоличной власти, и за коллегиальное или выборное начало стояла лишь часть интеллигенции), они раздражали сельское население и рабочих тем, что, вместо твердой власти, давали зависимость помещика, фабриканта или торговца-спекулянта, которые стремились использовать непродолжительный сезон военных успехов белых не для самоотверженной борьбы с хозяйственным развалом, но для самообогащения.
Невольно вспоминаются хитроумные, законы, выработанные Особым Совещанием Ген. Деникина по всем правилам кадетского катехизиса, но которые одним своим внешним видом раздражали население. Как ни нелеп советский строй, приходится, однако, признать, что многие из его декретов успели произвести такие глубокие изменения в народной психологии, что, может быть, было бы гораздо целесообразнее при освобождении тех или других местностей от красных ограничиться удалением из большевистской администрации инородцев и… временно воздержаться от восстановления дореволюционных социальных отношений при помощи никуда не годного административного аппарата.
…на всем протяжении гражданской войны в России настроение не участвовавшего в борьбе населения было неизменно враждебным существовавшей власти: в Москве ждали Деникина, а в Ростове и в Екатеринодаре ничего не имели против прихода «товарищей». Происходило это потому, что и та, и другая власть делала одну и ту же ошибку: росчерком пера разрушала все без разбора сложившиеся социально-экономические взаимоотношения и водворяла новый хаос.
С другой стороны, если в нашем населении можно было возбудить враждебное чувство к старому режиму, то оно проявлялось у него отнюдь не в виде неприятия этого режима как формы государственного устройства. …главная волна народной ненависти была направлена не против Царя, но против его недоброжелателей и врагов — маленьких самодержцев: помещиков, генералов, купцов и промышленников. Поэтому, если бы белые, не побоявшись обвинений в восстановлении привычных для народа форм государственного устройства, сумели бы влить в них новое содержание, отвечающее потребностям крестьянства, Деникин мог бы выбросить совершенно из своего лексикона любезную эсерам Учредилку, а Врангель — без всяких обиняков и экивоков — объявить себя монархистом.
Вместо этого Деникин, под необычной формой какого- то демократического цезаризма, пробовал, при ближайшем участии Шкуро и Мамонтова, восстановить Свод Законов Российской Империи с новеллами Астрова и Соколова, а Врангель… дал себя увлечь теми кругами, которые были в сущности ему враждебны.
…Правительство, возглавляемое умным Кривошеиным, словно фатально стремилось повторить ошибки своих предшественников, которые Врангель, отставленный в декабре 1919 года от командования Добровольческой Армией, столь исчерпывающим образом перечислил в своем нашумевшем письме к Ген. Деникину.
В первую половину своего правления Ген. Врангель опирался на правых, хотя и издал левый закон о земле, обещал населению «Хозяина», под которым все подразумевали законного Царя...
Однако, стоило ему начать одерживать некоторые успехи, как кадеты сделали все, чтобы свести на нет влияние национальных кругов в Севастополе. Mot d’ordre, данный из кабинета Главнокомандующего о том, что армия должна быть вне политики, был истолкован, как отказ от национальной политики и как приглашение кадетов к власти и к политическому влиянию. Опять запахло «Романовским». Началась «большая политика», для успеха которой надо было придать слову «хозяин» более демократический оттенок и зато позволить буржуазному воронью слететься в Севастополь, чтобы поживиться около агонизировавшей родины.
Казалось бы, что кадетская пария, не принесшая удачи ни одному из режимов, которые она поддерживала, должна была получить достойный отпор в своей попытке сделать еще один трагический опыт.
Но, вставь на путь боязни политики… Главнокомандующий поторопился связать судьбу русской армии с элементами, бывшими плохими товарищами русской армии в периоды ее неудач, но желавших тем не менее нажить на ее успехах политический капитал.
Ему… надо было… покровительствовать целому ряду русских капиталистов в Париже, которые намеревались зажечь русские сердца огнем патриотизма путем восстановления на юге России диктатуры кадетско-банковского прилавка.
…«министры», в расчете на признание Врангеля Антантой, были подобраны так, чтобы удовлетворить самым взыскательным вкусам записных парламентариев и демократов запада.
Но почему-то у нас в России за время гражданской войны повелось, что так называемая прогрессивная общественность, приобретая влияние на политическую жизнь, неизменно тянет за собою банковских и промышленных хищников, торгующих родиной на Парижской бирже, и не столько печется об интересах «широких слоев демократии», сколько изыскивает способы, как бы побольше вытянуть из России для пополнения партийных касс и субсидирования на чужбине прогрессивных газет. 
Поэтому нет ничего удивительного, что в Крыму повторилась та же самая картина, которая наблюдалась в свое время в Ростове, Киеве, Харькове и Одессе. И если сподвижники Ген. Врангеля по гражданской части могли допустить эту вакханалию спекуляции и расхищения национального достояния на маленькой территории Таврического полуострова, то можно себе представить, в какие формы вылилась бы опека кадетов и банкиров русской армии, если бы территория В. С. Ю. Р. увеличилась бы в несколько раз!
С такими данными трудно было идти спасать Poccию... И, если решающим фактором в крушении предприятия Ген. Врангеля было военное поражение, оно в значительной мере объяснялось утратой русской армией веры в успех борьбы при виде недостойного поведения высших должностных лиц, призванных бороться с разрухой тыла.
При этом нельзя сказать, чтобы Главнокомандующий не был преисполнен самых благих побуждений. Но обстоятельства складывались так, что все его добрые побуждения выливались в форму пламенных приказов, не находивших себе, однако, таких же пламенных исполнителей. Какое-то заклятие лежало, напр., на попытках Ген. Врангеля улучшить материальное положение строевого офицерства. На все стремления подобного рода Правителя Юга России неизменно отвечали указанием на отсутствие средств, чтобы обеспечить голодных защитников Крыма. Однако средства тотчас же находились, когда надо было выдать многомиллионную ссуду какому-нибудь бездействовавшему промышленному предприятию или снабдить авансом или субсидией в иностранной валюте какого-нибудь сомнительного прожектера или заезжего журналиста.
И несмотря на то, что крутой и решительный нрав Главнокомандующего не допускал никаких противоречий,  в области экономики Кривошеин с Бернацким делали все, что хотели, искусно избегая неудовольствия Главнокомандующего и неизменно пользуясь его полным доверием и расположением. Рассказывают, что, когда образовавшийся в Крыму крестьянский союз пробовал в особой записке, поданной на имя Правителя Юга России, открыть ему глаза на злоупотребления должностных лиц в области торговли хлебом, Врангель наложил следующую резолюцию: «Считаю тон таких записок неприличным и предлагаю впредь не беспокоить».
Справедливость требует отметить, что такой манерой обращения Главнокомандующий оттолкнул многих, которые льнули к нему и могли своею преданностью и нелицеприятным голосом сослужить ему полезную службу. Но Правитель Юга России был окружен непроходимой стеной «придворных льстецов», ревниво оберегавших Б. Дворец от проникновения в него свежих людей. Они искусно внушили «Барону» сознание его непогрешимости, недоступности и самодержавности. В результате в конце лета Главнокомандующий, хотя и был признан Мильераном и кадетским комитетом в Париже, зато потерял духовную связь с армией и девять десятых своей прежней популярности в населении. И чем выше превозносила его дворцовая челядь и заморские гости, тем менее был осведомлен Врангель об истинных настроениях фронтовиков и о положении на местах.
Врангель был уверен, что одно обнародование приказа о земле вызовет такой подъем среди населения, что поход русской армии к центрам России превратится в триумфальное шествие. Недаром его советчики мечтали, что на гребне волн народного восторга армия без выстрела в пол-лета дойдет до Москвы.
Более осторожные, хотя и относились к этому скептически, но были убеждены, что население не останется глухим к призывам в войска Правительства Юга России боеспособной молодежи.
Однако ни мечты первых, ни более скромная уверенность вторых не оправдались. Население отнеслось к изданному закону более чем равнодушно, а главное - ему не поверило.
Точно так же не только не приняло, но прямо отнеслось с враждебностью население северной Таврии к обнародованному в конце июля закону о волостном земстве. …крестьяне называли закон о волостном земстве «барской выдумкой», при существовании уездного земства совершенно ненужной сельскому населению и обрекавшей его на новые поборы для кормления волостной интеллигенции.
Конечно, все это могло и не быть секретом для Главнокомандующего, если бы он пользовался каждым случаем для того, чтобы входить в непосредственное соприкосновение с населением. Но этому мешали те же препятствия, которые до революции ставились покойному Государю в его сношениях с внешним миром: окружающие начинали запугивать Главнокомандующего готовящимися на него покушениями.
С точки зрения своих эгоистических интересов эти господа были совершенно правы. Если бы одно из большевистских покушений на жизнь Главнокомандующего — не дай Бог — увенчалось бы успехом, ему всегда нашелся бы достойный преемник в среде его боевых сподвижников, но новый Главнокомандующий привел бы с собою в Б. Дворец уже свой штат адъютантов, комендантов и секретарей. А это было для дворцовой челяди горше сдачи Крыма большевикам, ибо комфортабельная эвакуация ей-то уж во всяком случай была обеспечена.
…едва ли кто-нибудь из тыловых сподвижников Врангеля мог быть противопоставлен гг. Бронштейнам, Свердловым, Апфельбаумам или Дзержинским. В силу этого кратковременные успехи, достигнутые на фронте, аннулировались в тылу людьми, видевшими в борьбе с большевиками не патриотический долг, а надоевшее, опасное и едва ли не безнадежное дело.
Нужна была железная метла большевистского комиссара, чтобы вымести весь этот сор из последнего прибежища русской армии, но мероприятия Правительства Юга России становились все мягче, все деликатнее, пока эта метла не застучала по-настоящему у ворот Перекопа.




Tags: Белые, Врангель, Гражданская война, Кадеты, Крым
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments