Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Процесс над колчаковскими министрами. Часть IX

Из сборника документов «Процесс над колчаковскими министрами. Май 1920».

Червен-Водали. …Уже при проезде от Владивостока до Омска настроения в разных кругах и среди тех пассажиров, с которыми мне приходилось встречаться, до некоторой степени вселили в меня догадку, что настроения, которыми живет Сибирь, далеко не те, как мы себе представляли, когда мы получили сведения об организации этой власти на юге. Проезжая через владения в Забайкалье, через владения Семенова, как мы впоследствии их называли, мы уже чувствовали определенное реакционное настроение и проявление определенных резких выходок со стороны представителей власти, возглавляемой там, в Забайкалье, Семеновым...

[Читать далее]Проживши здесь около двух-трех недель и ознакомившись с господствующими здесь настроениями и той обстановкой, при которой развивалась и действовала эта власть, для нас стало совершенно ясно, что действительная власть вся сосредоточена не в руках Совета министров, а в руках военных и что, в конечном итоге, все начинания, какие бы ни производились Советом министров, являлись совершенно ничтожными по сравнению с той деятельностью, которая устанавливалась военными властями. В особенности принимая во внимание, что в этот период, когда мы приехали, вся Сибирь была объявлена на военном положении и везде были главнокомандующими реакционные генералы с определенными тенденциями взять в свои руки все гражданское управление.
Таким образом, когда меня принял к себе адмирал Колчак, я уже был достаточно осведомлен о том направлении деятельности, которое здесь в это время царило. И я в совершенно определенных и ясных выражениях указал Колчаку на гибельность такого рода политики и невозможность такого рода работы в вопросах внутреннего управления и доказал необходимость изъять из кругов военных властей всю часть гражданского управления и сосредоточить гражданское управление в органах гражданской власти, установив такой режим, который объединял бы правительство с обществом, с земствами, с городами и т. д. и, таким образом, не отдавал бы население на произвол и распоряжение тех военных генералов, которые действовали не только сами по своему усмотрению, но давали возможность [так же] действовать всем своим представителям на местах в самых мельчайших городах. Коменданты и всякие другие под всякими наименованиями военные — каждый из них чувствовал себя [местным] диктатором. И поэтому происходили те картины, которые с такой яркостью и определенностью обрисовали здесь, на этом [судебном] процессе.
Как характерные и определенные указания на то, что гражданская власть фактически бездействует, мне пришлось говорить не только о фактах, но и тех материалах, которые имелись в качестве предметов военного законодательства. Это именно приказ, например, — я не помню за каким номером, — который трактует о военно-гражданском управлении в пределах полосы фронта и прифронтовой полосы. А так как понятие о прифронтовой полосе — довольно неопределенное понятие, то под этот приказ подходили районы вплоть до самого Омска.
Я до этого еще сделал доклад о тех точках зрения, которыми мы жили, которые [были] изложены в тех документах, которые здесь имеются перед трибуналом, Совету министров. Я сделал соответствующий доклад с указанием тоже на невозможное положение по вопросу о гражданском управлении. Но эти два доклада — и у Верховного правителя, и в Совете министров — сразу поставили меня в положение оппозиции. И мне, в сущности говоря, уже с того времени не пришлось видеться с Верховным правителем и быть им принятым до дня, предшествующего последним дням отъезда из Омска. Т. е. в течение всего полугода, которые я провел здесь, я ни разу не был принят Колчаком, хотя один раз в качестве делегата от Государственного экономического совещания я должен был быть у него для целого ряда сообщений, о которых я сейчас буду говорить. Эта делегация также не была принята, и мне пришлось сразу встать в ряды оппозиции.
Будучи членом Государственного экономического совещания, я являлся участником земской [и] городской группы, вообще оппозиционно настроенной к правительству Колчака. И затем при разрешении целого ряда вопросов о положении вещей здесь, в Омске и в Сибири, Государственное экономическое совещание становилось на определенную точку зрения признания целого ряда ошибок и преступлений со стороны отдельных лиц. Была избрана специальная делегация, которая должна была представить Колчаку соображения о необходимости коренного пересмотра всей деятельности правительства и о переходе к более целесообразному и более демократическому методу управления. По этому поводу была организована делегация, в состав которой был избран и я в качестве представителя земской и городской группы. Эта делегация добивалась того, чтобы она была принята. И нам пришлось ограничиться разговорами с Вологодским, которому мы изложили свою точку зрения о необходимости сейчас же созвать Земское совещание, для того чтобы организовать демократическое большинство, которое бы дало определенный противовес тем настроениям, которые царили здесь в военно-реакционных кругах. Но этой делегации не пришлось быть принятой. И только уже в конце октября месяца [1919 г.] был вновь поставлен вопрос о необходимости сделать представление адмиралу Колчаку о необходимости смены правительства и отдельных лиц, и в частности смены председателя Совета министров. Опять была избрана делегация, которая была принята Верховным правителем. И здесь были сообщены соображения, в которых предъявлялись требования об изменении политики, о смене некоторых особенно одиозных фигур как военной, так и гражданской власти.
Вот в каких настроениях пришлось мне пережить здесь несколько месяцев в Омске. И когда я уехал в Иркутск, то я был очень далек от мысли, что я могу при каких бы то ни было условиях вступить в то правительство, которое мною таким образом характеризовалось. В Иркутске произошел у меня с [В. Н.] Пепеляевым разговор такого рода. Пепеляев сообщил о том, что он получил предложение от адмирала Колчака составить кабинет министров. Я одним из первых был у Пепеляева и стал доказывать, что невозможно Пепеляеву браться за эту ответственную роль, потому что имя Пепеляева, связанное с министерством внутренних дел и связанное с представлениями населения о его внутренней политике, является совершенно невозможным. И такое правительство не сможет пользоваться доверием, которое необходимо сейчас, хотя бы даже при изменившемся курсе. Но В. Н. Пепеляев указал мне на то, что курс политики должен быть совершенно круто изменен, что он становится на все те точки зрения, о которых я в свое время говорил в Омске, и если он, Пепеляев, не войдет [в правительство] и откажется [стать его председателем], то, по имеющимся у него сведениям, около Верховного правителя адмирала Колчака велась уже работа со стороны реакционных военных кругов о том, чтобы всю власть гражданского управления сосредоточить в руках одного из реакционных генералов, который был при Ставке.
Вот тогда мне был поставлен Пепеляевым вопрос: можно ли отказываться от власти при условии, если вместо нового направления, совершенно [не]реакционного и стремящегося найти общение с земствами и городами и вообще найти выход из создавшегося положения, и если эта власть не будет создана, то будет создана реакционная власть. И результат мог быть чрезвычайно печальным как для населения, так и для всего Сибирского края. Таким образом, ко мне была обращена просьба взять на себя управление министерством внутренних дел [и обещано], что из состава старого правительства выйдут такие фигуры, против которых мы все возражали в свое время, а именно: Сукин, фон Гойер, министр снабжения [и продовольствия К. Н. Неюпотин]...
По вопросу освобождения тех или других лиц мне пришлось встретиться с таким фактом. В Нижнеудинске был известный общественный деятель, частный поверенный… приехавший в Иркутск по вопросам о безобразиях, творившихся в Нижнеудинской тюрьме. И когда он вернулся в Нижнеудинск, то по распоряжению генерала Марковского… это лицо было арестовано. Причем ко мне обратился председатель [Нижнеудинской] городской думы Константинов с указанием на то, что этому лицу грозит расстрел ввиду того, что он предан военными властями суду... Здесь с полной очевидностью выявляется, насколько трудно говорить о виновности ведомства внутренних дел, о виновности его в тех арестах, которые чинились представителями контрразведки и военными властями.
Затем я позволю себе заметить, что когда я был министром внутренних дел, в г. Иркутск происходил целый ряд собраний определенно революционного направления, в том числе заседание городской думы, которое выразилось в определенном мнении о необходимости [антиколчаковского] переворота. Причем в связи с этим заседанием не было произведено ни одного ареста, ни одного обыска. Таким образом, только благодаря решительному насилию со стороны правительства над военными властями этих арестов не происходило.
В тот же самый период в так называемом клубе [имени] Патлых происходили почти ежедневные собрания. Также и здесь ни одного ареста за все время моего пребывания [министром] не было. Затем, были очень большие демонстрации и крупные собрания в Союзе земских и городских деятелей и вообще политических деятелей социалистической мысли. Было [23 декабря] собрание в [городском] театре, относительно которого мне было известно, причем мною были даны указания управляющему губернией Яковлеву, что препятствий к такому собранию не имеется. Тем не менее ко мне явился командующий войсками Яковлев, который заявил, что Иркутск находится на военном положении, поэтому он допустить собрания не может и желает принять соответствующие меры. Тогда после моих настояний эти меры свелись к тому, что собранию было объявлено, что оно считается незаконным и должно разойтись. И тут ни одного ареста не было произведено, ни одного эксцесса. Таким образом, я указываю на этот ряд фактов, которые указывают на совершенно беспомощное положение министра внутренних дел: как ему приходится просить, уговаривать и достигать соглашения.
…был поставлен вопрос о том, чтобы вопросы о введении военного положения в той или другой мере должны были проводиться не иначе как через Совет министров, но никоим образом не через командующих войсками или главнокомандующих, которым подчинялись все войска округа. При разработке этого законопроекта мне пришлось встречаться с материалами, которые с совершенной очевидностью рисуют гражданскую власть в качестве совершенно беспомощной, не способной на проявление власти.
Даже такие вопросы, как цензура, и те находились в ведении Ставки. И когда мною было обращено внимание не невозможное положение органов печати и сделан был запрос командующему войсками Иркутского военного округа, которому подчинялся заведующий цензурой штаб-офицер, который с исчерпывающей категоричностью требует не пропускать ни одной статьи, которая так или иначе отзывается критически об органах власти гражданской или военной, то также стали такие распоряжения проходить.
В настоящее время контрразведка военная находится в распоряжении командующего войсками, не подчиняясь даже военному министру, а [подчиняясь] непосредственно Ставке. Таким образом, в сущности говоря, Совет министров — отдельный представитель власти — является совершенно беспомощным и не способным что-нибудь сделать, потому что сила всегда находится в руках военных властей...
Здесь, между прочим, указывал представитель обвинения на то, что по требованию одного из членов Совета министров… было сделано представление о том, что поручается министру внутренних дел или управляющему МВД озаботиться тем, чтобы лица, осуждаемые следственными комиссиями на высылку из пределов губернии, не высылались [на территорию Сибири], так как эти лица являются пропагандистами и поэтому должны быть изолированы и не выпускаться из пределов губернии. Такое поручение действительно Советом министров было дано. Но те инструкции, которые были даны [министерством внутренних дел, и] предъявленные нам [фотографические] карточки с изображением ужасов Новониколаевска совершенно не соответствуют тем мерам, которые были приняты.
Между прочим, я должен заметить, что Новониколаевск находился в районе фронта, где гражданские власти никакого значения не имели. Тем более в том хаосе, который возникал при всеобщем отступлении. За той жизнью, которая происходила в Новониколаевске, ни Совет министров, ни управляющие министерствами ответственности нести не могли...
Я должен отметить, что если бы здесь ту обстановку, при которой пришлось работать в Иркутске, перенести к той психологии, которая характеризует Сибирь в течение целого предыдущего периода, в особенности к таким событиям, как ликвидация восстаний по системе Розанова, [к] таким событиям, какие здесь раскрывались с полной ясностью, как 22 декабря [19]18 года; если бы эти события отнести к той психологии, я представляю (каждый из присутствующих слышал эти ужасы, которые нам описывали), какие результаты должны были [бы] быть в Иркутске, если бы вместо [э]той власти была власть реакционного направления, которая проводила бы эти [действия] с тем изуверством и с той определенной жестокостью, какие являлись в этих случаях...
Я позволю себе перейти к периоду восстания [в Иркутске с 26 декабря 1919 г. по 4 января 1920 г.], где прежняя власть является властью в таком положении, в котором мы очутились в Иркутске, — властью беспомощной.
…я с определенностью встретил заявление [генералов] Сычева и Артемьева, что [они] имеют категорическое предписание со стороны своего непосредственного начальника Семенова, чтобы принять соответствующие меры к подавлению беспорядков, не считаясь ни с чем, не останавливаясь перед мерами определенного воздействия и ареста, так, как они признают нужным. Таким образом, выходило, что военная власть не подчинялась тому решению, которое могло быть принято на следующий день в связи с переговорами. И, таким образом, эти дни переговоров, в течение которых мы устанавливали условия, являлись днями, которые можно было использовать, чтобы нарушить все условия, которые нами намечались. Таким образом, определенно была угроза для нас оказаться в состоянии людей, связанных обстоятельствами и не способных их отбросить.
…начался период борьбы чисто военного характера с повстанцами. Этот период… прежде всего характеризуется тем, что здесь власть уже всецело перешла в руки военных, которые руководились указаниями Семенова. И гражданской власти приходится выступить здесь в роли совершенно неавторитетной власти, в роли людей, которым приходится не требовать, повелевать, а просить и устанавливать единственно возможные решения. В первую же ночь в [гостиницу] «Модерн», где мне пришлось находиться, стали поступать арестованные контрразведчиками.
…увезли их четвертого [января] в тот момент, когда мы вели переговоры [с Иркутским Политическим центром]. Увез их Сычев вместе с той группой [военных], которая удрала из Иркутска.
В этот период, когда мы вели еще переговоры с представителями Политического центра, был вызван из японской миссии Ларионов, и ему русские представители японской миссии заявили, что, по имеющимся [у них] сведениям, Сычев вместе с группой офицеров из семеновского отряда бежал, захватив с собой арестованных. Ларионов, как он мне заявил, сделал распоряжение сейчас же по телеграфу, чтобы арестованные были возвращены. А затем была подписана телеграмма, о которой я говорил, которая была передана при посредстве чешского командования Сипайло и Сычеву. Таким образом, все, что могли гражданские власти сделать, они сделали. И я полагаю, что [нет] никаких оснований для того, чтобы связывать имя тех людей, которым пришлось в это тяжелое время принять на себя бремя власти, связывать с тем преступлением, которое совершено с арестованными...
Шумшовский. …Одним из первых законов, проведенных мною, — это был закон о биржах труда, задача которых состоит в борьбе с безработицей... Мой законопроект подвергся сильному искажению...
Следующий крупный закон — это закон [от] 8 января [19] 19 года о больничных кассах. И опять-таки когда я проводил этот закон, то мне пришлось встретиться со многими затруднениями. Одни затруднения шли извне, со стороны тех кругов, которые не хотели нести никаких жертв в пользу рабочего класса. Другие затруднения шли со стороны отдельных членов Совета министров. У меня по первоначальному проекту был широкий охват страхуемых: страховались не только рабочие, но и все служащие городских, земских и правительственных учреждений. Совет министров этого не одобрил. И страхование стало распространяться только на одних рабочих, занятых в чисто промышленных предприятиях.
Извне отношение было еще более резкое, прямо враждебное. И так часто упоминаемый здесь Жардецкий уже позднее никак не мог примириться с самим существованием этого закона, и советы больничных касс он называл совдепами...
Подвергались эти кассы известным гонениям со стороны военных властей, и мне неоднократно приходилось вступаться за их интересы. Когда наши войска наступали на Урал, то в Перми у окружной больничной кассы было конфисковано 2 500 000 рублей, у Уральской кассы было конфисковано около 1 600 000 рублей и [в] Тагильской окружной кассе было конфисковано 800 000 рублей...
Я уже говорил о том, что закон о больничных кассах был в значительной мере урезан в Совете министров. Я внес новый закон: если нельзя ввести принудительного обязательного страхования, то, может быть, к этому вопросу можно подойти путем добровольного соглашения... Законопроект был принят в междуведомственном совещании, но погиб в недрах Государственного экономического совещания...
Как только были денационализированы предприятия, сейчас же со стороны промышленников появилось стремление разделаться со всеми обязательствами, которые лежали на них по отношению к рабочим. Эти попытки были сделаны, например, с очень большими предприятиями, с копями, где масса рабочих должна была быть выкинута в голодную пустыню и степь. Мы послали туда правительственную организацию, которая приняла на себя управление копями и принудила владельцев копей уплатить рабочим 500 000 рублей...
Много внимания обращалось мной на то, чтобы так или иначе обеспечить промышленные предприятия снабжением. И тут опять-таки приходилось сталкиваться с чрезвычайными затруднениями и с прямым противодействием. Рабочие Келлеровских рудников получили никуда не годный хлеб с полынью. Они начали волноваться, стали заявлять протесты, и этими протестами хотели воспользоваться опять-таки с той целью, чтобы изобразить их действия как стремление к бунту. Я собрал все необходимые сведения, опять-таки сделал Колчаку доклад, повторил этот доклад несколько раз и, в конце концов, добился того, что под угрозой отобрания копей в казну рабочие были снабжены доброкачественными пищевыми материалами...
Тяжело обстояло дело с профессиональными союзами: многие из них погибли, многие потеряли наиболее видных, наиболее энергичных и наиболее преданных своих членов. Но это была вина кого угодно, но не того министерства, управлять которым судьба заставила меня...
Мне удалось парализовать — с большими, правда, усилиями — усилия нанести решающий, окончательный удар этим профсоюзам. Вокруг Колчака тоже действовала какая-то камарилья. Он тоже был окружен стеной шептунов. И вот во время одного из моих докладов он совершенно неожиданно мне заявляет о том, что он закроет все профсоюзы Сибири, уничтожит их орган, журнал «Наш путь», и над всем этим делом поставит крест. Я ответил на это решительным протестом и заявил ему, что закон [от] 12 апреля 1917 года такого отношения не допускает. Я добился в конце концов того, что эта мера, быть может предпринятая [Колчаком] под влиянием возбуждения, внушенного окружающими, не была приведена в исполнение. И даже редактор злополучного «Нашего пути» не был арестован и предан суду.
Но все-таки, повторяю, профессиональным союзам жилось тяжело...
Много внимания приходилось уделять отдельным заступничествам за тех лиц, которые подвергались административным гонениям...
Заступаясь и за отдельных лиц, и за коллективы, я опять-таки могу только с грустью констатировать, что влияние зла окружающего, влияние военщины, которая бесчинствовала кругом, было настолько велико, что из этих моих требований и домогательств только часть — и, быть может, незначительная часть — была удовлетворена. Представители здешней больничной кассы могут вспомнить о том, что благодаря министерству труда и его хлопотам перед администрацией был освобожден член правления Титов. Члены больничной кассы Томской засвидетельствуют о том, что только благодаря министерству труда было освобождено разгромленное правление, которое было арестовано чехами. В Иркутске благодаря мне [была] освобождена известная работница профсоюза Забайкальской железной дороги Тараканова. По моему требованию было поднято расследование относительно рабочих, расстрелянных на Амурской железной дороге японцами. Мы тут уже упоминали о том, что было наряжено следствие и было командировано отсюда лицо, которое должно было расследовать кошмарное событие, происшедшее в г. Петропавловск, когда был расстрелян бывший комиссар труда, его новый заместитель и ряд других лиц. К сожалению, оказалось, что все эти зверства были совершены лицами, которые находились вне нашей досягаемости. Но и только потому, а не по нежеланию министерства труда они не понесли должной кары.
Тут, между прочим, было упомянуто о том, что в составе министерства труда и его центрального органа находились лица, которые раньше состояли в ведомстве полиции... Фетисов был полковником и находился на военной службе... Работал здесь во время власти большевиков и после их ухода, [а] после организации [Временного] Сибирского правительства подвергался чрезвычайным гонениям. И я принял его к себе... И другие служащие, бывшие также на советской службе, были изгнаны из других ведомств и нашли себе приют в министерстве труда. В этом отношении я с политической физиономией не считался и своих служащих отстаивал.
В частности, мне пришлось иметь дело с различного рода телеграммами, которые настойчиво, в секретных бумагах, требовали его немедленного удаления. Я, конечно, этого требования не исполнил. Я добивался несколько раз освобождения представителей министерства труда на местах, которые там подвергались беспрерывным гонениям. Два раза были арестованы инспекторы труда Шемелов в Барнауле и в Семипалатинске Булах...
Если угодно, я хлопотал в качестве министра труда не только за тех лиц, за которых я обязан был хлопотать уже по своей должности. Если было можно, я хлопотал и за других лиц. И семипалатинцы, может быть, вспомнят арестованного капитана Либеева, который был посажен в тюрьму за то, что он отказался от участия в гражданской войне. Он соглашался пойти на Германский фронт, но категорически отказался открыть оружие против большевиков. Он был посажен в тюрьму...
И как только в Барнауле произошел [антибольшевистский] переворот и начались расстрелы и аресты, моей первой статьей после вынужденного закрытия «Алтайского луча» была статья «Не надо мести»...
Впечатления жизни иногда были чрезвычайно кошмарные. И я под влиянием этих переживаний падал духом и подавал прошение об отставке.




Tags: Белые, Белый террор, Виктор Пепеляев, Гражданская война, Интервенция, Рабочие, Чехи
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments