Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Процесс над колчаковскими министрами. Часть X

Из сборника документов «Процесс над колчаковскими министрами. Май 1920».

ЗАСЕДАНИЕ ВОСЬМОЕ
Обвинитель Гойхбарг. …у подсудимого Червен-Водали в деле имеются две биографии: одна — «Правительственного вестника», написанная для правительства Колчака, которую я оглашал здесь и которую он признал в некоторых пунктах уже биографией, [и биография,] которая [была] написана для [чрезвычайной] следственной комиссии в Иркутске. И она не содержала в себе никаких указаний на «Национальный центр» и т. д. до предоставления [обвинением] соответствующих документов. Вчера заслушана была третья биография. Точно так же у подсудимого Шумиловского имеется в деле биография, написанная для колчаковского правительства.
Так как уже здесь, в трибунале обнаружилось, что содержание биографии меняется в зависимости от времени и обстановки, и так как мне представляется, что и сами подсудимые не собираются себя канонизировать и объявить себя святыми, я считаю такую библиотеку биографий или сборник «Четьи-минеи» совершенно излишним…
[Читать далее]Во-вторых, когда предъявлялись обвинительные материалы, то те или иные подсудимые обещали давать объяснения именно по поводу предъявленных материалов. В частности, когда мною было предъявлено [обвинение] подсудимому Червен-Водали в связи с его возмущенным заявлением, что он не звал ни японских войск, ни войск Семенова, что Третьяков не содействовал назначению Семенова и посылке семеновских и скипетровских отрядов, тогда мною были оглашены разговоры и телеграммы Червен-Водали с Третьяковым, в которых было сказано: «Шлите подмогу, каждый час дорог». Или сказано: «Хотя бы какая-нибудь незначительная забайкальская часть пришла сейчас сюда». Или сказано, что Третьяков заявил, что назначен главнокомандующим Семенов и его назначение, как выяснилось из разговоров с самим атаманом, значительно облегчает соглашение с Японией, обещанные войска сейчас направляются...
Председатель. В чем заключается Ваше предложение?
Обвинитель Гойхбарг. Он обещал дать объяснения по этому поводу. Вместо этого объяснения получило[сь] нечто иное. Обвинитель мог ожидать, что будет объяснение истории с разговорами. Вместо этого получился разговор с историей. Обвинитель мог ожидать, что будет объяснение фактов или действий, которые являются с точки зрения обвинителя чрезвычайно преступными. Вместо этого была ссылка на поэтов. А в результате чего получилась такая картина, которая может быть охарактеризована если не словами поэта, то словами народной частушки: «Чай пила да булки ела, позабыла, с кем сидела».
Я считаю, что такого рода замена объяснения обвинительного материала, касающегося преступных деяний, таким безобидным разглагольствованием совершенно не является объяснением со стороны подсудимого. И так как после объяснения подсудимых будет обвинительная речь, то я полагал бы, что в интересах самих подсудимых объяснять те факты и те действия, которые им предъявлялись и которые они обещали объяснить. А поэтому предлагаю, во-первых, биографических рассуждений ввиду их бесцельности не допускать и, во-вторых, предложить подсудимым давать обещанные ими объяснения по поводу соответственно предъявлявшегося им обвинительного материала...
Председатель. …по вопросу о даче объяснений. Бесспорно, [их] можно дать в такой форме, в какой давали Червен-Водали и Шумиловский. Но такие объяснения никакого отношения к делу не имеют... обвиняемый должен давать только факты и материалы, необходимые для суда, для вынесения отсюда соответствующих выводов. Из вчерашних объяснений я увидел, что эти объяснения носили публицистический характер, что они не давали суду никаких материалов ни с точки зрения выяснения [причин], ни с точки зрения [выяснения] характера преступлений, обстановки преступления, потому что здесь идет речь об обстановке политической, а не обывательско-правовой...
В данном случае я предлагаю, чтобы сидящие здесь [бывшие] министры не смотрели на ведение процесса с обывательской точки зрения. И поэтому важно выяснение обстановки, служащей основанием для преступления, не обывательски-частно-правовой жизни, а обстановки публично-гражданской, именно политической обстановки. Потому что министры — по существу политические деятели. И сводить процесс министров к процессу обывательскому — это, я полагаю, оскорбление не только для суда, но и для самих обвиняемых...
Слово для объяснений предоставляется обвиняемому Краснову.
Краснов. …я только вел заседание, регулировал записи, производил голосования. Но должности председателя Совета министров я никогда не выполнял и таковым председателем не был. Это, конечно, странный факт, что товарищ министра председательствует в Совете министров, но, однако, и это у нас было... Так что я считаю, что эти факты, те несколько случаев, когда я председательствовал, нисколько не делают меня причастным к политическим вопросам и участником в их разрешении.
…когда мне было предложено принять участие в голосовании [по выборам Верховного правителя], как и присутствующему начальнику штаба, я в тот момент подал записку, совершенно не придавая значения тому, могу я голосовать или не могу. Вот единственный факт, в котором я, если чрезвычайный революционный трибунал считает меня повинным, признаюсь совершенно откровенно. Во всех остальных случаях я в голосовании участия не принимал.
Вся моя деятельность была посвящена моему ведомству... И много времени требовалось для борьбы с теми многочисленными злоупотреблениями, которые в области распоряжения казенным имуществом были. На этой почве государственным контролером был возбужден целый ряд преследований как против уполномоченного министерства снабжения, так и интендантства. И государственный контроль дал наиболее ценный материал для ведения дела Касаткина и Зефирова. То, что эти дела не получили разрешения, — это вне [возможности] государственного контролера. Я это докладывал как самому Верховному правителю, так [и] в одном из заседаний Государственного экономического совещания, прося оказать этому делу содействие, потому что безрезультатность преследования, т. е. ненаказание виновных, содействует только росту злоупотреблений.
…я был совершенно аполитичен в своей деятельности...
Председатель. Слово принадлежит подсудимому Морозову.
Морозов. …в своих показаниях чрезвычайной следственной комиссии я указывал, что вместе с Шумиловским заявил в заседании Совета министров, что, когда прошение было произнесено в тот же вечер без собирания сведений о том, при каких обстоятельствах Шатилов и Крутовский подали прошения об отставке, и ввиду имеющихся сведений [о том], что они подали прошение под влиянием угроз, я заявил, что обсуждение [вопроса] следует отложить до следующего дня, когда будут получены о них сведения. Правда, это мое мнение не отмечено в протоколе [заседания] и является как бы голословным. Но я этому заявлению прошу революционный трибунал верить.
Затем, мне вменяется в вину то, что 14 сентября [1918 г.] был принят закон о смертной казни. Я по этому поводу давал уже краткое объяснение о том, что в этот момент я предвидел, что Административному совету вопрос о введении смертной казни не подлежит по формальным основаниям, и потому участия в голосовании в этот день я не принимал...
В избрании Колчака Верховным правителем я участия не принимал.
Затем следует указание обвинительного заключения на мои монархические убеждения. Я категорически заявляю революционному трибуналу, что я монархистом никогда не был. Что касается указания на мой формулярный список, где большими буквами значится получение двух медалей с обозначением в бозе почившего императора, то перед революционным трибуналом свидетельствую о том, что этот формуляр был составлен в Омской судебной палате, подписан старшим председателем Науманом и прислан в министерство юстиции. Так что отвечать за то, что там написано большими буквами, я не могу.
Затем, относительно ассигнования 900 000 [рублей] на посылку Шишкова в советскую Россию, то тут свидетель Патушинский удостоверял, что я это сделал по его поручению, а он исполнял поручение Совета министров...
Относительно моей дальнейшей деятельности с 4 ноября 1918 года по 30 ноября 1919 года я могу сказать, что деятельность моя не носила самостоятельного характера, т. к. с 4 ноября [1918 г.] вступил в управление министерством [юстиции] Старынкевич и, кажется, с 4 мая [1919 г.] Тельберг. И я, участвуя в заседаниях Совета министров, малого и большого, исполнял только поручения министра...
За этот период прошел закон о смертной казни, [законы о наказании] за бездействие и превышение власти, за уклонение от регистрации, от военной службы, за дезертирство и укрывательство, который мне вменяется в вину...
Затем, указание обвинителя на то, что не возбуждалось министерством юстиции преследования за то, что приговор военно-полевого суда по поводу декабрьских событий [1918 г. в Омске] был вынесен после смерти 44 [человек]. По этому поводу я могу только объяснить одно: я думаю, что дело не возбуждалось потому, что до министерства юстиции эти сведения не доходили. Я сам [у]слышал об этом в первый раз здесь...
С мая месяца [1919 г.], когда был назначен второй товарищ министра, мне было поручено присутствовать в малом Совете [министров], что я и делал. И там моя деятельность не носила самостоятельного характера. Все законопроекты министерства юстиции разрабатывались первым департаментом, которым ведал не я...
В октябре [19]18 г. я был вызван из Екатеринбурга. Я был вызван профессором Сапожниковым для занятия должности товарища министра народного просвещения. Руководствуясь теми именами, которые были, между прочим, в составе [Временного] Сибирского правительства, я был глубоко убежден, что я начну здесь опять проводить ту работу и те же идеи, которые я проводил в работе Временного [Российского] правительства. Те изменения, которые были в составе Временного [Сибирского] правительства, для меня, правду сказать, ничего не говорили...
В Томске работа шла техническая и организационная. Я должен сказать, что меня поразило то большое количество хороших намерений министерства, и благодаря отсутствию технических сил очень часто эти намерения оставались намерениями. И больше того, некоторые ошибки, казалось бы даже мелкие, вызывали, несомненно, на местах очень сильное раздражение, потому что эти мелкие ошибки, отходя от министерства в периферию, уже являлись довольно чувствительными в смысле усиления сложности ведения дела. А это происходило исключительно при самых лучших намерениях руководителей министерства и тех людей, которые были взяты для исполнения технической работы, но, в сущности, не техников этого дела по известного рода недоразумению и неумению...
Не могу сказать с совершенной точностью, когда именно я получил право решающего голоса в Совете министров, потому что такое постановление было сделано специально ввиду некоторых недоразумений в голосовании. …путем всякого рода соглашений образовалось в Совете министров известного рода расслоение, на котором сказалась вся общественно-политическая жизнь, в которой участвовал Совет министров... Началась борьба вокруг [Омского областного] военно-промышленного комитета.
…покойный Н. Н. Щукин ввел предложение о немедленном установлении всех главарей военно-промышленного комитета и назначении над ними судебного следствия. А в результате одним голосом министра Старынкевича мы были побиты...
Та борьба, которая все время продолжалась в политических группах Совета министров, конечно, не останавливалась. Военщина продолжала делать свое дело. И нам оставалось одно: или бросить все и бежать, или оставаться на той же позиции, на которой мы были все время, и делать все время свое дело...
Гражданин обвинитель говорит, что [я] перебрался или пробрался через фронт. Я не могу припомнить такое поведение...
Делается указание на мое участие в целом ряде законопроектов о введении смертной казни. Тут я должен сказать, что мое положение было очень несложным. Я говорил уже, что в первый период времени, когда я был представлен министром народного просвещения, со мной, как со свежим и новым человеком, министры не то что мало считались, но как-то не привыкли и не знали, что я такое. И часто на некоторые заседания я как-то автоматически не попадал. Но дело не в этом, а в том, что, когда я действительно бывал на них и мне приходилось принимать участие в решении дел, мое участие было несложное. От министерства народного просвещения, представителем которого я был и которое имело очень небольшой финансовый аппарат, никаких заключений не требовалось. Эти заключения обыкновенно давала, как я всегда мог твердо надеяться, юридическая часть министерства труда. И я не помню ни одного случая, когда бы Л. И. Шумиловский не выступал против таких законопроектов. Мне оставалось только следовать за ним. Я не выступал ни «за», ни «против». Ни по одному юридическому вопросу никогда не выступал по своему совершенному незнанию...
Далее идет обвинение в том, что я принимал участие в целом ряде утверждений законопроектов и постановлений Совета министров, которые свидетельствуют о различных политических ассигнованиях Совета министров для борьбы с советской властью и о намерении Совета министров вести эту борьбу... Это была борьба, но в совершенно определенных для меня рамках. Никогда я этих рамок, могу сказать, не переступал...
Другое обвинение, которое мне предъявляется обвинительным актом, относится уже чисто ко мне. И оно относится к деятельности министра и основывается на единственных, абсолютно голословных показаниях. И даже не [на] показаниях, а [на] речи господина Игнатьева, которая, если я не ошибаюсь, помещена в протоколе подсудимого Палечека...
Далее, в делах Совета министров есть целый ряд документов, опровергающих те утверждения, о которых говорит Игнатьев. Я позволю себе сослаться на известного рода бумаги, имеющиеся в делах министерства, что коллежский асессор Игнатьев, выставляющий себя и свои заслуги по борьбе с большевистской разрухой на фронте, просит об освобождении его от воинской повинности. И что эта самая оппозиционность проявилась в мести Игнатьева после того, как ему в его ходатайстве было отказано...
В то же самое время я утверждаю, что имеется целый ряд фактов, что ни один факт, доходивший до министерства о преследовании, удалении или задержании лиц, подозреваемых в большевизме, не оставался без соответственного расследования со стороны министерства. Ни одного факта преследования кого бы то ни было со стороны министерства народного просвещения за принадлежность к большевизму или какую-нибудь [политическую] деятельность не имеется. И, совершенно обратно, существует целый ряд фактов, свидетельствующих о том, что педагоги, уволенные или арестованные за принадлежность к большевизму, получали не только защиту от министерства, но и соответствующее назначение, потому что это были безукоризненные люди и безукоризненные работники. /От себя: странно, как гражданин не договорился до того, что за большевизм в Колчакии выписывали премию./ Я мог бы привести целый ряд фактов, но, к сожалению, я беспамятен на фамилии...
Председатель. Слово предоставляется подсудимому Ларионову.
…первым шагом моей деятельности в Омске в конце августа [19]18 г. был созыв съезда по вопросу о снабжении железных дорог. …была выяснена безотрадная картина снабжения смазочными материалами и т. д. А это крайне затрудняло работу железных дорог. На этом съезде выяснился чрезвычайно острый недостаток смазочных продуктов. Их оставалось на неделю-две. Я поехал лично в Самару, в район другого правительства, которое тогда там находилось. Там были большие запасы нефти, но в Сибирь их не пропускали, ибо велась борьба между Сибирским и Самарским правительством...
Вернувшись, я совершенно неожиданно был назначен замещать инженера Степаненко, вызванного на Дальний Восток. Этим путем, не будучи абсолютно знаком ни с ходом политики предыдущего правительства, ни с лицами, которые в состав правительства входили, [я] должен был войти в состав этого [Административного] совета... Повторяю, что я абсолютно не знал ни руководителей этой политики, ни самой политики... Я не только не знал их большинства по именам и отчествам, но даже абсолютно не знал в лицо. Поэтому когда пришлось подписывать журналы [заседаний Административного совета], то совершенно естественно, если бы даже просматривал этот журнал, это было бы бесполезно, потому что я не знал даже в лицо многих участников Административного совета. Но, подписывая журнал какого-нибудь заседания, я считал, что я отмечаю журнал этого заседания, и считал, что отмечаю свое участие в заседании. А номер или число журнала — это относится к обязанности делопроизводства и секретаря журнала.
…я действительно подписывал журнал [заседания] о Крутовском и Шатилове, совершенно не удостоверившись в их присутствии в числе участников заседания...
Я отмечу, что дальше, как повторяет обвинитель в своем утверждении, я принимал [участие в утверждении] постановления о смертной казни [от] 14 сентября [1918 г.]. Вчера здесь [было] оглашено, что моей подписи под ним не было.
В дальнейшем [в обвинительном заключении] указывается о постановлении об избрании адмирала [Колчака Верховным правителем] и говорится, что министры охотно голосовали за самодержца Колчака. Здесь допущена неточность, ибо, во-первых, я не был министром, а во-вторых, мне как участнику технических заседаний, члену малого Совета [министров] даже об этом обстоятельстве совершенно не было известно, и знать [этого] я не мог...
Директорией, по указанию от 4 ноября [19] 18 г., я был назначен товарищем министра путей сообщения. Мне неизвестно, чем руководствовалась Директория при моем назначении. Но определенно могу утверждать, что, конечно, этот выбор не стоял абсолютно ни в какой связи с [моим] желанием или нежеланием пробраться в состав правительства, [во-первых]; а во-вторых, я представлял лицо определенной политической окраски, потому что я всегда был беспартийный и в политических группировках участия не принимал.
…конструкция власти сводилась к следующему. Когда признано было целесообразным… выбрать руководителя власти всей страны, как гражданской, так и военной, осуществление этого было поручено адмиралу Колчаку, который являлся, таким образом, и Верховным правителем и Верховным главнокомандующим, одновременно соединяя эти обе функции в своем лице.
Дальнейшее управление сложилось следующим образом: непосредственно при Верховном правителе и Верховном главнокомандующем находился его совет, состоящий из председателя Совета министров, министра иностранных дел, финансов, внутренних дел, военного и начальника штаба Верховного главнокомандующего.
Далее шел Совет министров, возглавляющий отрасли гражданского управления, а из военного управления — те отрасли, которые ему были подведомственны.
Затем большой Совет [министров] выделял из себя малый Совет [министров], состоявший из товарищей министров. Причем этому Совету были подведомственны вопросы только второстепенного значения, только те, по которым уже имеются принципиальные решения и формальное согласие глав соответствующих ведомств. Эти меры отдавались только для редакционной, чисто технической обработки.
Причем осведомления о текущих событиях малый Совет [министров], как общее правило, никогда не имел, так как члены малого Совета — товарищи министров — не допускались в закрытые заседания, где обсуждались важные вопросы и выслушивалась информация о ходе как военной жизни, так и внутренней. Эта информация была доступна только министрам. И мне известны случаи, когда приходилось спрашивать министра и получать ответ: «Все, что я могу сказать, я Вам сказал. Дальше Вы можете почерпнуть из официального сообщения». И действительно, министры не имели возможности даже ближайших сотрудников посвящать [в дела], так как были связаны тайной этих заседаний. И подавляющее большинство того, что мы слышали здесь, было для нас полной новостью.
…компетенция штаба Верховного главнокомандующего, военного командования распространялась [не] только на территорию военных действий. Я думаю, что общеизвестно, что на территории военных действий существовали совершенно разные законы, в которые входили почти все отрасли жизни военно-оперативной и громадная отрасль жизни гражданской. Это положение «О полевом управлении войск в военное время». На основании этого положения лица, облеченные полномочиями по этому положению, — главнокомандующие, командующие фронтом, командующие армиями, командующие отдельными корпусами, отдельными армиями и т. д. — были облечены чрезвычайными полномочиями, распространяющимися, будто [бы это] вызывается военной необходимостью, на все без исключения отрасли жизни. И все мероприятия карательного свойства, если они осуществлялись в пределах этой полосы, могли осуществляться на основании этого закона. И гражданские власти могли о них ничего не знать. А если бы и знали, то действительно не в состоянии были бы ничего сделать.
Я позволю себе это утверждать на основании того опыта, который я имел лично по опыту железнодорожников. Железные дороги входили в территорию и тыла, и фронта. И в отношении железных дорог фронт мог расширяться, и железнодорожники вынесли колоссальную борьбу и ряд чрезвычайно тяжелых переживаний, когда я попытался осуществить свои права. В частности, свое право защищать железнодорожников от тех насилий, которые творились в полосе фронта распоряжением безответственных начальников, действовавших на основании закона о полевом управлении.
Эти насилия персональные, о которых я упоминал здесь, еще больше сказались в насилии техническом, именно в захвате подвижного состава, в совершенно нерациональном использовании перевозочных средств. Как на пример укажу, что под эшелоном держалось по три «горячих» паровоза на случай, если понадобится сделать передвижение. И особенно пришлось вести борьбу за нефтепровод, который был душой всей железной дороги, ибо без смазочных материалов машины работать не могут. …десятки тысяч и даже миллионы пудов [топлива] сжигались под этими паровозами, стоящими без движения.
И хотя мы находили большую поддержку в лице товарища министра [торговли и промышленности] Введенского и указывали на необходимость сохранения этих продуктов, которые необходимы для работы дорог, мы получали ответ, что нет, [что] военное командование, главным образом командование чешское, считает необходимым действовать так… мы составили специальную депешу на имя Верховного правителя. Эта депеша была доложена, но все-таки никаких реальных результатов не имела, так как военное командование — главным образом чешское, так как чехи занимали Урал, — нашло наши требования неосновательными и не пожелало их осуществить...
Как я уже говорил, полномочия военной власти распространяются на территорию военных действий. В эту территорию военных действий входила огромная зона от Иртыша на запад. К ней присоединялись другие районы, где начинали действовать какие-нибудь части, где начинались права отдельных частей. Так, тогда появился около Семипалатинска особый маленький фронт, ему были предоставлены права отдельного корпуса на территории военных действий. Это огромное положение военное действовало одновременно с гражданской властью и создавало ту перспективу, благодаря которой обвинитель в своем заключении мог приписать Совету министров, и в частности присутствующим здесь, вовсе не составлявшим колчаковское правительство, а второстепенным персонажам, целый ряд действий чисто военных, происходивших в обстановке, может быть, боевых действий, влекших за собой те массы жертв, а может быть, эксцессов, которые никоим образом не могут быть поставлены в вину присутствующим здесь...
У меня в министерстве регистрировались случаи насилия, и я пользовался этим, чтобы [донести о них] до сведения всех, кого возможно. Я припоминаю, что, когда я был вызван на доклад к [генералу А. М] Михайлову о его поездке на Томскую [железную] дорогу, когда он сообщил о тяжелом положении железнодорожников, о той тяжелой нужде, которую они терпят, я воспользовался этим и принес этот синодик того, что делается на железных дорогах, и огласил его в пленуме Совета министров. И министру Степаненко было предложено принять меры к прекращению этих насилий. Таким образом, причина этих насилий была не в нас.





Tags: Белые, Гражданская война
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments