Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Category:

Митрополит Евлогий Георгиевский о верующих и попах

Из книги Евлогия Георгиевского "Путь моей жизни".

В 1925 году Общество галлиполийцев сняло помещение для своих собраний на rue Маdеmoiselle и устроило там же церковь во имя Преподобного Сергия Радонежского, отделив перегородкой лишь алтарь. Перегородка до потолка не доходила, и церковь, служившая одновременно и помещением, где собирались галлиполийцы со своими семьями потанцевать, поиграть в карты, посидеть в буфете и т. д., очутилась в неподходящей обстановке. Благовоние фимиама — и запах табачного дыма… Всенощная идет — и тут же приготовления к обеду или танцевальному вечеру.
Священника о. Малинина (приехавшего из Болгарии) галлиполийцы держали в черном теле, на мизерном жаловании. Косноязычный, забитый, какой-то странный, он самостоятельной линии не вел, а делал, что ему приказывало галлиполийское начальство, а когда возник Карловацкий раскол, поспешил уйти к "карловчанам"... Я назначил на место о. Малинина другого священника... Человек малообразованный, слабохарактерный, тоже безропотно исполнял распоряжения тех генералов и полковников, которые им командовали...
[Читать далее]Инициативная группа из членов "Русского рабочего союза во Франции" обратилась ко мне в 1926 году с просьбой послать в Бийанкур священника для служения в большие праздники. Я… направил туда… о. Н. Успенского... Он начал устраивать постоянную церковь в помещении, которое ему для этой цели отвели при ресторане. Соседство для богослужения неподобающее: хлопают пробки, стучат посудой, доносится громкий говор, хохот…
Настоятельство его совпало с началом карловацких раздоров, и о. Алексию пришлось выдержать первый натиск моих противников. Он стал замечать, что часть прихожан и членов Приходского совета — против меня, против него и вообще враждебна тому каноническому чиноначалию, на котором приход созидается. О. Алексий пожаловался мне. Я исключил зачинщиков из прихода за противление власти законного епископа и велел собрать Приходское собрание для выбора новых членов. Приходское собрание было очень бурное. Вынесли резолюцию против "карловчан" — зачинщиков, а Маркову… было предложено покинуть зал за неподчинение распоряжению председателя. Марков заупрямился, но появление полицейского ажана сломило его сопротивление…
Постепенно о. Алексий стал приход чистить…
Против о. Алексия началось враждебное движение, возглавляемое одним из членов Приходского совета. Разлад возник вследствие того, что Приходский совет, в делах "мирских" не доверявший настоятелю-монаху, хотел ведать всеми церковными делами сам. О. Алексий, крепкий, неподатливый, когда вопрос коснулся его настоятельских прав, оказал сопротивление. Тогда противники взяли окольный путь и старались всячески его очернить. Начались кляузы, придирки, обличения… — подлинная травля. "О. Алексий подписывает бумаги на панихидном столике… о. Алексий любит вино… в алтаре нашли пустой флакончик… о. Алексий оскорбил старосту — выразил чувство удовлетворения, когда тот пригрозил, что уйдет…" Весь этот отвратительный вздор я отверг с негодованием. Тогда недруги о. Алексия решили взять его измором — перестали ему выплачивать деньги на содержание под предлогом очередных неотложных расходов на церковь. С такого рода замаскированной забастовкой бороться трудно, тем более что о. Алексию не на что было жить. Мне пришлось его от Бийанкура отчислить...
О. Чекана я назначил очень быстро, дабы приход не пустовал... В Бийанкурской пастве поднялись протесты: почему нас, прихожан, не спросили? По уставу мы имеем право предложить нашего кандидата!.. Два члена Приходского совета в знак протеста вышли из его состава...
О. Федоров настоятельствовал недолго. Изломанный, зараженный католическим духом, он был преисполнен сознания своей настоятельской непогрешимости и стал проявлять ту меру безапелляционности всех своих постановлений, которая вызывала скандалы. Он не допустил ко Кресту церковного старосту Дубасову за то, что она вышла из храма без его благословения; не допустил одного из членов причта до причастия, потому что тот, будто бы перед причастием, подавая теплоту, сказал: "А огурчики-то у меня уродились хорошие…" Я услыхал про скандалы, увидал, что о. Федоров приход не созидает, а разоряет…
О. Шумкин активной творческой работы вести не мог. Приход материально беднел, не вносил в кассу Епархиального управления своей доли дохода и постепенно хирел...
О. Максименко, бывший небольшой чиновник по переселенчеству в Сибири, вольнослушатель Богословского Института — батюшка простой, добрый по натуре, настойчивый, предприимчивый. Сначала все прихожане были за него, а потом начались протесты. Группа шавильцев, почитающая себя "духовной аристократией", стала жаловаться, что о. настоятель не отвечает ее тонким "богословским запросам". Между тем о. Максименко твердо шел своей дорогой и решил построить свой храм… И вдруг — разлад… из-за крыши. Одни стоят за купол, потому что этого требует эстетика; другие — за обыкновенную двускатную крышу, потому что это дешевле и не требует 4 столбов, которые, поддерживая купол, затеснят всю площадь. Подрядчик Чернобровкин стоял за купол, о. Максименко — за крышу... Чернобровкин ожесточился и потребовал увоза своего материала с постройки, а также возмещения каких-то убытков. Прений и ссор было много. Я ездил умиротворять противников. Один раз пришлось разбираться в подробностях распри, сидя в недостроенном храме на ящике среди наваленных досок, кирпичей и каких-то ведер, а на тяжущихся и на меня сеял мелкий, частый дождик: из-за ссоры все еще не было ни купола, ни крыши...

Привез о. Соболева во Францию епископ Вениамин из Сербии и мне очень его расхваливал. К сожалению, лестного отзыва о. Соболев не оправдал. В приходе начались сплетни, дрязги, скандалы…
В 1924 году из Константинополя в Лион приехал генерал Максимович с семьей. Максимовичи — потомки последнего прославленного перед самой революцией русского святого, святителя Иоанна (Максимовича) Тобольского, — семья религиозная, церковная. Уже в Константинополе генерал занимался церковной деятельностью, а в Лионе, в одной из комнат своей квартиры, открыл свою домовую церковь и выписал из Константинополя священника — о. Андрея Мишина, которого он еще там облюбовал. Властный, нетерпимый человек, генерал Максимович распоряжался в церкви, как помещик в своей усадьбе, и в конце концов вызвал протесты и нарекания со стороны священника и богомольцев. О. Мишин приехал ко мне с жалобой. Я поддержал его и посоветовал сорганизовать инициативную группу и устроить самостоятельную приходскую церковь... О. Мишин, слабый, бестактный человек, поставить себя в приходе не сумел. Начались дрязги, ссоры, недоразумения, жалобы…
В Лионе проживала семья князей Оболенских. Княгиня, бойкая, энергичная особа, хотела явить себя церковной деятельницей и организовала школу. Когда я приехал в Лион, она меня пригласила к завтраку… На завтраке произошел скандал. Член Приходского совета, бывший член Государственный думы Евсеев, вместо приветствия, разразился обвинительной речью против о. настоятеля... Не умел о. Мишин противостоять и приходским распрям… А тут еще "карловчане" открыли приход во главе с военным священником о. Пушкиным, бойким, бесшабашным человеком, который не прочь был и кутнуть со своими прихожанами из военных; приятный, близкий им по душе, он мог отвлечь прихожан от о. Мишина. Тогда я решил перевести о. Мишина куда-нибудь в другое место; он заупрямился, перешел к "карловчанам" и открыл приход, параллельный приходу о. Пушкина...
Сначала о. Авенир своим прихожанам понравился и сам с ними быстро сошелся. А потом пошли скандалы. Пьянство…
…я направил в Бельфор о. Иакова Протопопова из Виши...
Этот честный, но неширокого кругозора пастырь Бельфорским приходом овладеть не может. Он не умеет примирять враждующие стороны, не привык в конфликтах становиться выше партий, тогда как в этом мудрость священника и заключается: партии, течения, кружковщина… для священника существовать не должны. Раздоры раздирают бельфорцев. К приходским неладам примешалась борьба в благотворительных организациях из-за денежных отчетов и проч.
О. Николай, благочестивый, хорошей души человек, оказался не на месте. До революции о. Николай был просто общительный человек, который не прочь провести время с моряками в кают-компании. До слабости к вину еще было далеко, она развилась после революции...
На место о. Венецкого я назначил архимандрита Харитона... Он создал уже много приходов, считал себя опытным пастырем и замечательным организатором. За Крезо взялся смело, уверенно, что на этом маленьком приходе не осрамится. Однако на нем-то и осрамился… Бестактные его выступления разделили прихожан на его сторонников и противников, начались неприятности. Для укрепления прихода ему ничего сделать не удалось...
В Крезо у о. Айзова оказался, к сожалению, весьма неудачный преемник — о. Владимир Соколов, священник авантюристического склада (из народных учителей). Он был рукоположен в священники в Карпатской Руси (в Чехии) епископом Вениамином, а потом перешел к епископу Савватию, который сделал его даже протоиереем (неизвестно за какие заслуги). Из Чехословакии о. Соколов явился ко мне в Париж и просил принять его в мою юрисдикцию. Зная его биографию, я отказал наотрез. Он уехал, но через некоторое время вернулся. Оказалось, он успел побывать и в унии, и у "карловчан". "Я все юрисдикции уже обошел, не знаю, что и делать. Пожалейте меня… примите!" — на коленях умолял он. Я потребовал всенародного покаяния и обещания в церкви — загладить прошлое дальнейшей своей жизнью. На Страстной, в нашем кафедральном храме на рю Дарю, он клялся посреди храма в одежде кающегося грешника (в подряснике), плакал, кланялся, припадал долу… И всенародно заявил: "Искал Правды, искал Истины, везде был, но лишь теперь обрел их…"
Я направил его в Крезо.
Ловкий, сметливый, он быстро там устроился. После Пасхи приход пригласил меня к себе. Приезжаю. Многолюдная трапеза. Прихожане дружно вокруг своего настоятеля, даже украинцы, которые раньше нас чуждались. Но что-то было в этом успехе дутое. Пыль в глаза… И верно, к осени все лопнуло. Начались в приходе стычки, скандалы, побежала об о. настоятеле дурная молва. Поездки в Дижон на автомобиле в веселой компании… слухи, что у него появились деньги… Я вызвал его и допросил. Он оправдывался: деньги присылают ему из Америки родственники. К моему заявлению, что он должен приход покинуть, он отнесся равнодушно: "Не очень в нем заинтересован, проживу и без прихода, только не гоните меня из вашей юрисдикции…" Он направился в Сербию. На пути, в Милане, на перроне вокзала повстречал каких-то своих знакомых, выскочил из поезда, махнул рукой на билет — и осел в Милане, где вскоре открыл приход...
О. Александр — бывший управляющий Казенной Палатой, действительный статский советник. Он никак не мог отделаться от навыков бюрократического формализма. Ему дали квартиру, — он в ней устроил канцелярию, назначил приемные часы, расставил стулья для просителей, псаломщик был у него за курьера и за докладчика; завел досье "по сбору денег", досье "по бракоразводным делам" и еще какие-то досье. Приемные часы, доклады и папки-папки-папки… а церковного творчества мало. Не было и понимания запросов и нужд прихода. Выйти из бюрократического футляра ему было трудно.
Настоятельство его совпало с Карловацким расколом. В Южине появились агитаторы. Приход заколебался. В приписной общинке, в Аннеси, о. Александр держал себя бестактно... Оппозиционеры хотели свергнуть Приходский совет, набрать своих и провести постановление о переходе в юрисдикцию "карловцев"... Оппозиционеров удалось отвести, хоть они и подняли крик по моему адресу: "Большевик!.. большевик!.."

При очередной проверке церковных сумм о. Попов обнаружил недочет в 2000 франков. Староста умолил его об этом не разглашать, обещая растрату покрыть. О. Попов молчал, удостоверившись, что староста понемногу растрату покрывает. Однако Церковный совет про беду прослышал и привлек старосту к ответу. Тот покаялся, обещал все выплатить. Вскоре он заболел, его отправили в лазарет. Болезнь, какая-то загадочная, оказалась смертельной. Он исповедался, а через два-три дня умер. Перед смертью будто бы им была написана бумага, которая по его кончине оказалась в руках Карловацкой оппозиции. В бумаге этой староста заявлял, что в растрате виноват священник, вымогавший у него деньги; что он запутался, но теперь хочет вскрыть всю правду… Эту бумагу стали распространять по всему Южину. Пошли толки: старосту убил священник… он вымогал… он толкал… Пустили слухи, что староста отравился…
…о. Соболева уволил: он портил все приходы, куда я его посылал...
Среди местных рабочих был один бывший семинарист Яков Протопопов... Я рукоположил его… в священники. Сначала все шло хорошо, но потом прихожане стали делиться на его сторонников и противников. Никаких серьезных оснований для отчужденности от него не было, а только инстинктивный отказ некоторых лиц признавать авторитет священника за бывшим товарищем по работе, с которым привыкли быть запанибрата: "Мы с ним еще недавно переругивались и по бистро сидели… Не пойдем к нему на исповедь". А сторонники мотивов отказа не понимали и возмущенно говорили мне: "Что он сделал? Никаких обвинений!.. Неужели вы допустите несправедливость?" Я не учел доводов оппозиции, не придал значения вопросу престижа, тогда как это вопрос тонкий и сложнее, чем кажется, и настоял на формальной справедливости. Тогда группа противников откололась и организовала свою церковь у "карловчан"... Протоиерей Орлов, приезжая в Виши лечиться, неизменно подчеркивал свое отрицательное отношение к нам и поддерживал своих друзей "карловчан".

Первым настоятелем в Ромба был пожилой протоиерей Григорий Гончаров. Его сын, инженер, служил на местном заводе, недурно зарабатывал, и о. Гончарову жилось неплохо. Но свои священнические обязанности он нес без увлечения, без малейших творческих попыток. Когда я впервые посетил приход, я увидал удручающую картину. В церкви пыль, паутина… — полное запустение. И моральное состояние колонии самое печальное. Винить людей нельзя: глушь… развлечений нет… Труд тяжкий, беспросветный… Семейных на всю колонию два-три дома, остальные рабочие — холостяки (большинство врангелевские солдаты). Пьянство, разнузданность, мрачная беспечность людей, которым терять нечего. И при этом развале отсутствие пастырской попечительности, энергии, бездеятельность о. настоятеля… О. Гончаров ни поднять, ни отрезвить прихода не мог...
Тут на горизонте появился племянник бывшего гродненского губернатора... Я имел несчастье поручить ему приход в Ромба. Когда-то он был частным приставом и усвоил полицейские замашки…
В Ромба я направил о. Луку Голода...
Группа казаков-пьяниц попыталась организовать оппозицию, но без успеха...
Теперь во главе прихода в Ромба стоит священник Михаил Яшвиль, чудаковатый... Авторитетом он не пользуется, и не очень-то прихожане его слушаются…
О. Троицкий, человек неуступчивый и властный, понимал авторитет священника слишком внешне. Это повело к столкновениям с инженером Григорьевым, главным деятелем по построению храма и лицом, настолько пользовавшимся доверием у администрации завода, что он был посредником между французской и русской стороной. Я послал о. Н. Сахарова из Парижа умиротворять тяжбу, но из этого ничего не вышло...
О. Иаков быстро утишил взбаламученное море, пристыдив тяжущихся. "Стыдно завода! Он столько для нас сделал, проявил такое великодушие, а мы — споры, дрязги, ссоры…" Постройка закончилась, и перед Рождеством (1927 г.) мы храм освятили. Не будь этого печального конфликта, который длился 5 месяцев, храм был бы уже летом освящен.
О. Ктитарев большого влияния на приход не имел; считал его не по себе и стремился в Париж... Он приезжал ко мне и со слезами рассказывал, какое равнодушие, какое невнимание к церкви наблюдается среди русской колонии, какое пьянство… "Служишь постом в пустой церкви, доносятся пьяные, грубые песни, раздается под окнами нарочитая, во всеуслышание, отвратительная ругань…"

Я послал тулонцам о. Михея. По рождению русский, он принял католичество, учился у бенедиктинцев в Амэй (Бельгия), где его воспитали в "восточном обряде". Несколько "амейцев", в том числе он, Бальфур… — перешли в православие. О. Михей принял монашество. По психологическому складу фантазер с уклоном к авантюризму, он сперва служил в обители "Нечаянная радость", но его свободолюбие наткнулось на строгую уставность игуменьи м. Евгении — возникли недоразумения, и я отослал о. Михея в Тулон.
Там он сейчас же приступил к устроению церкви... Политические его тенденции нашли отражение в некоторых деталях церковных украшений: флаги, знамена, двуглавые орлы над алтарем… Поначалу прихожанам он понравился, некоторые лица, особенно дамы, увлекались его фантазиями — католическими выдумками и вообще католическим оттенком внешних и внутренних церковных отношений с паствой; Но вскоре увлечение поостыло, даже сменилось возмущением: католик!.. иезуит!.. католический шпион!

…подвернулся афонский иеромонах Варнава, бывший тульский крестьянин. На Афоне он был аптекарем, случалось, ездил в Константинополь с поручениями от монастыря. Простенький монашек доброй жизни, не аскет, человек практического типа. Я направил его в Тур. Одну неделю он служил в Туре, другую — в соседней приписной общинке, в Анжере. Церковная жизнь в обоих русских центрах небойкая, без особого воодушевления. О. Варнава никаких нареканий не вызывает, но и влияния на паству не оказывает. Почетный попечитель церкви князь В.Н. Шаховской, местный землевладелец, интересами церкви живет мало, занятый всецело своим имением. Приходская жизнь едва-едва теплится, изредка волнуемая мелкими недоразумениями. Так, например, волнение возникло из-за грядки: "Батюшка обещал уступить одну из своих грядок соседу-прихожанину — и не дал…"

Санс…
Церковь позволили устроить в бараке, предназначенном для развлечений: концертов, спектаклей, танцев… Невыносимая для церкви обстановка! Иногда Литургию служили в запахе винных паров, табачного дыма, потому что накануне была вечеринка.
О. Заханевич… приглядел где-то барак, продававшийся на слом, выпросил у завода несколько квадратных метров земли и решил построить на ней барак. Однако прихожане Санса — народ на церковные нужды не щедрый — проекта самообложения испугались и возроптали: обложение! сборы!.. нам не надо церкви! нам не надо священника! жили без священника...
Настоятельство о. Заханевича в Сансе длилось недолго. Его бойкая матушка внесла в приходскую среду дух разлада, создалась неприятная атмосфера; батюшка, больной, нервный, попросил меня перевести его в другой приход...
После о. Заханевича я перевел в Санс из Льежа (Бельгия) священника Сергея Синькевича, старичка по преклонности возраста уже малоспособного к энергичной деятельности. Приход при нем не расцвел, едва-едва жизнь в нем теплилась. Одно все-таки можно сказать: многих церковь отвлекает от кабака и кинематографа и прочих развлечений…
Я приехал в Санс накануне праздника к вечеру, в 6 часов. На пороге церкви меня встретил о. Синькевич без облачения, но с крестом в руке и пролепетал несколько приветственных слов, — я сразу увидал, что встречать архиерея он не умеет… Ночевать меня отвели в барак священника, где было холодно, сыро: с печкой что-то не ладилось, и она плохо грела. Наутро в день святителя Николая я служил обедню. К моему изумлению, церковь почти пустая… Прихожан человек десять-пятнадцать, не более. Что такое? Храмовой праздник, пригласили митрополита, и никто не пришел… Небрежное отношение к празднику произвело на меня тяжелое впечатление. Я осведомился о причине. Священник объяснил работой на заводе, боязнью прогулами обидеть заводскую администрацию, очень взыскательную по отношению к иностранцам. "Но тогда почему же женщины не пришли?" — спросил я. "У них огороды… Сейчас горячая пора — посадка, поливка…" Я возражал: "Огороды не оправдание, нельзя променять Святителя на гряды… Можно было на 2–3 часа оторваться от огородов…" Днем был "чай", кое-кто на "чай" собрался. Мне было не по себе. Печально закончился этот день. А ночью разразилась беда… Ударил мороз — и странно! — пострадала от него лишь полоса русских огородов… Все труды пропали даром, ничего на грядках не осталось. Утром, смотрю, стоят хозяйки наши, понуря головы, и смотрят на хваченные морозом, взлелеянные с такой заботой помидоры, огурцы… Я увидал в этом проявление гнева святителя Николая. Вечером в этот день, в субботу, за всенощной было довольно много народу. У меня наболело, и я сказал горячее, обличительное "слово". Я упрекал народ за равнодушие, за небрежное отношение к памяти святителя Николая, за то, что вместо молитв в храмовой праздник о помощи Святителя в повседневном труде они занялись хозяйством и о Святителе позабыли… Диакон Вдовенко после службы сказал мне: "Вы никогда еще так строго не говорили…" О. настоятель во время моей проповеди лишь вздыхал и тихо охал: "Боже мой… Боже мой…" В ответном "слове" он только и смог сказать: "Вот видите, что вы наделали! Вы прогневили святителя Николая… Надо покаяться, надо загладить… Завтра же идите все провожать Владыку…"

В Труа проживает группа русских — рабочие и инженеры местного завода — люди зажиточные по сравнению с беднотой в Сансе. В 1930 году здесь организовался приход. Я послал сюда о. Александра, прибывшего с Валаама, малообразованного иеромонаха. Он ничего сделать не смог. Церковь, большая, украшенная, оказалась не по приходу, столь малому, что прихожане были не в состоянии содержать своего священника. Пришлось Труа приписать к Сансу, но Санский приход не соглашался посылать в Труа своего священника даром, а установил плату в 50 франков за выезд.

Перед праздником Святой Пасхи я получил телеграмму из Выборга от группы русских с просьбой принять их в мое управление и разрешить праздновать Пасху по старому стилю. Желание такого церковно-административного "самоопределения" возникло из противодействия русских граждан не финского происхождения грубому лишению гражданских и церковных прав. От нового Финляндского Церковного управления получилось предписание перейти на новый календарный стиль. Особенно беспощадно провели реформу в монастырях Валаама и Коневца — двух древних твердынях православия, где старые традиции держались особенно крепко… Много монахов покинуло тогда монастыри, многие оказали пассивное сопротивление. Их отлучали, лишали всего — однако они героически упорствовали. Архиепископ Серафим… поначалу правительственному воздействию поддался, но потом, когда от него потребовали изучить финский язык в 3 месяца, он на экзамен не явился; тогда его сослали на о. Коневец и заточили в монастырь... "Старостильники" на Валааме в большом загоне и уничижении. Ни одной церкви им не дали, церковное послушание они должны нести по новому стилю, свои службы они справляют в глинобитном сарае… Старые монахи, верные церковным традициям, епископа Германа не признают. Ходит он в штатском, бритый. При встрече они ему не кланяются. Он спрашивает: "Почему не кланяетесь?" Они в ответ: "А почему кланяться?" — "Я — епископ!" — "А бороденка где у тебя?.." В чудном Валаамском монастыре внутренняя жизнь раздвоилась, прокрался в нее дух несогласия и тяжбы. Вопрос стиля шире календаря и прикрывает агрессивные националистические притязания одной стороны и самозащиту самобытных исконных традиций другой...
Возникновение двух маленьких общин моей юрисдикции вызвало неудовольствие епископа Германа Финляндского. Он и его Управление начали травить наш Выборгский приход, главным образом нападая на меня...

Приход в Марокко возник в 1925 году под влиянием потребности в церковной жизни русских, рассеянных в Африке. Потребность эта была особенно настоятельна среди служащих в "Иностранном легионе". Туда принимают людей без паспортов: всякий годный для военной службы, независимо от национальности, зачисляется в легион под номером и попадает в ту массу, которая, хорошо обученная и скованная железной дисциплиной, образует грозную боевую силу, известную под названием "Иностранный легион". Тяжелая служба! Всегда на передовых позициях, в кровавых стычках с арабами, в томительных переходах по знойной пустыне… А между тем из Африки доносились вопли: русские дичают! русские люди пропадают! пришлите священника! помогите…
Русские здесь служат преимущественно землемерами на отвоеванных у арабов землях. Условия работы трудные. Живут в палатках под угрозой налетов арабских племен, под страхом быть растерзанными шакалами или погибнуть от укуса змей, скорпионов… /От себя: сколько сочувствия к бандитам-оккупантам!/.
…надо было собрать деньги на построение храма. О. Варсонофий ездил из одного городка в другой и просил о пожертвованиях... Местное русское население устраивало концерты и балетные вечера, на которых с большим успехом выступали местные русские балерины — маленькие девочки 9-10 лет. Стоило появиться на улицах афише о выступлениях маленьких танцовщиц, — арабы валили валом, а устроители выручали в пользу церкви 3–5 тысяч. Можно сказать без преувеличения — наши девочки своими ножками вытанцовали-выстроили наш чудный храм в Рабате…
Среди легионеров встречаются два типа людей. Одних трудная жизнь закаляет, делает несокрушимо выносливыми, сильными, до жестокости, людьми; других она губит, они спиваются, раздавленные тяжестью службы и существования. В числе легионеров этой категории мне довелось встретить в тот приезд житомирского певчего, который когда-то певал мне: "Ис полла эти деспота". Теперь это был спившийся человек. Я был свидетелем, как он набросился на откупоренную бутылку белого вина, которую приметил на окне у о. Варсонофия. О. Варсонофию приходилось воевать с москитами, и он травил их каким-то снадобьем из пульверизатора; множество москитов попадало в бутылку и испортило вино: пить его было невозможно. Певчий набросился на бутылку. "Можно? Можно выпить?.." — и вмиг, прикрыв горлышко платком, осушил ее до дна.
...
Монашество аскетического духа, созерцания, богомыслия, т. е. монашество в чистом виде в эмиграции не удалось. Говорю это с прискорбием, потому что аскетическое монашество — цвет и украшение Церкви, показатель ее жизненности. По нему можно судить о состоянии Церкви. Поначалу я полагал, что эмиграция — почва весьма для монашества благоприятная: люди, претерпевшие жизненное крушение, склонны к отрешенности от мирских привязанностей; под влиянием скорбей, утрат, семейного развала, разбитых планов и надежд, лишений (подчас до бедности) создается психология оторванности от жизни. В эмигрантской среде эта психология была распространена, она давала основание надеяться, что в нашем рассеянии могут возникнуть обители, которые привлекут к себе множество одиноких душ, взыскующих духовного, иноческого подвига. Особенно, признаюсь, надеялся я на наших соотечественниц. Мне вспоминался Холм, женские монастыри моей епархии, процветавшее в них монашество… Хотелось, чтобы и в зарубежье создались какие-нибудь образцовые обители, где бы не по книгам, а на живом примере, под руководством опытных настоятельниц могли бы учиться монашескому подвизанию женские души, готовые всецело отдать себя служению Богу и ближнему. Ни одной такой обители в моей Западноевропейской епархии не создалось. Мне не удалось выписать опытной игуменьи, не удалось найти среди эмигранток те души, от которых можно было ожидать, что они впоследствии сделались бы сподвижницами игуменьи-основательницы. Беспочвенность эмигрантского существования создавала психологию отрешенности, но в ней не чувствовалось твердого основания, готовности на сознательный подвиг. Многие приходили и говорили мне о своем желании принять постриг, но к иночеству они относились эмоционально, по-дилетантски представляя себе его задачи, — обдуманной идеологии у них не было.

Обитель "Нечаянная Радость" возникла… в 1926 году, в Гарган-Ливри, под Парижем, по почину м. Евгении. Во время гражданской войны она возглавляла организацию помощи офицерам — участникам белого движения под названием "Белый Крест"...
М. Евгения, умная, интеллигентная, властная и умелая организаторша, принялась за дело с большой энергией. Поначалу казалось, что все пойдет хорошо, но некоторое время спустя выяснилось, что она раздваивается, преследуя две цели сразу: 1) создание учебно-воспитательного учреждения и 2) организацию монастыря. Эти две линии перепутывались и друг другу мешали. Деток м. Евгения подчинила монастырскому уставу (службы по 2–3 часа); души детские брать в руки она умела, но не всегда религиозная насыщенность школьного быта влияет благотворно, иногда это вызывает сопротивление и приводит к печальному результату: дети выходят из школы менее религиозными, чем поступили.
Не ладилось у м. Евгении и с персоналом. Педагогическая корпорация, в лице некоторых своих членов, либо была не на высоте монашеских устремлений, либо не на высоте учебно-педагогических требований.
Причиной прочих препятствий для нормального развития этого полезного в эмиграции учреждения была сама м. Евгения. Нервная и своенравная, она сообщала нервность свою всему строю жизни. В обители не было тишины, благодати, покоя. Вечно кто-то на кого-то сердился, кто-то был раздражен, кто-то плакал. Обслуживающие общежитие сестры с м. Евгенией не ладили, и неприятности, трения, разрывы и отъезды… стали обычным явлением в "Нечаянной Радости". Единственная послушница, постриженная в обители в рясофор, ужиться с м. Евгенией не смогла и покинула ее. Священники, обслуживающие обитель, тоже с настоятельницей не уживались. За 8 лет существования обители переменилось 9 священников… Я старался помирить м. Евгению с очередным священником — тщетные усилия… Обычно она тем яростней возмущалась им, чем тверже я настаивал на примирении...
Надежду на создание женского монастыря в "Нечаянной Радости" мне долго не хотелось оставлять. М. Евгения объясняла неудачу отсутствием в эмиграции женских душ, влекущихся к монашеству. Тот женский элемент, который в обитель попадал, были в большинстве пожилые, больные, беспомощные дамы, которым негде было приткнуться. Душ, горящих стремлением к подвигу, не было. Когда я убедился, что у м. Евгении ничего не выходит, я решился на героический шаг... Я списался с монахинями Вировского монастыря, проживавшими в Румынии, и выписал из них трех хороших инокинь с многолетними привычками к монастырскому труду и быту: регентшу, садоводку и простую труженицу. Поначалу они в "Нечаянной Радости" как будто стали прививаться, но вскоре начались горькие слезы… И мне было перед ними стыдно. Монахини заявили, что уедут обратно. М. Евгения пригрозила, что обратится к властям и воспрепятствует отъезду. Тогда они бежали в Медон к священнику о. А. Сергеенко для работы в устроенном им детском приюте. Здесь они заработали себе на дорогу и отбыли в свой прежний монастырь в Румынии. М. Евгения была вне себя и предъявила ультиматум: я — или о. Сергеенко!
Так печально закончилась последняя попытка спасти обитель. Вскоре она закрылась, и игуменья м. Евгения уехала в Иерусалим.
М. Евгения не имела данных для основательницы монастыря; быть может, кое-кого из взыскующих монашеского пути она даже спугнула.


Tags: Белые, Попы, Скрепы, Церковь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments