Владимир Александрович Кухаришин (kibalchish75) wrote,
Владимир Александрович Кухаришин
kibalchish75

Categories:

Василий Климков о карательных экспедициях 1905 года. Часть III

Из книги корреспондента газеты «Русь» Василия Климкова «Расправы и расстрелы», вышедшей в 1906 году.

Вот что говорит по поводу нынешнего положения страны один из местных эстонцев, знаток края:
«Крестьяне, освобожденные при Александре I, как известно, без земли, должны покупать землю у помещиков или брать в аренду. Право рыбной ловли и охоты принадлежит исключительно только помещикам. Им же принадлежат все лучшие земли и леса страны. Арендная плата, крайне высокая, повысилась по произволу помещиков... Дворянская кредитная касса выдавала ссуду из 6%... С крестьян взимается так называемая посошная подать (у нас земский сбор), но деньги эти поступают в дворянскую кассу в полное распоряжение помещиков и идут почти исключительно на их нужды... Безземельные люди, которых было множество, принуждены были поступать в батраки к помещикам, которым и после разграничения черты помещичьей и волостной земли остались леса и имения, без сомнения лучшие уголки. И теперь еще, живя в своих роскошных имениях, среди бедных жалких усадеб крестьян, помещики-бароны воображают себя средневековыми феодалами...
[Читать далее]И даже пасторов, пользуясь в качестве патронов правом их назначения, они сделали послушными орудиями для достижения своих целей, чем и объясняется страшное недовольство крестьян против пасторов...
Еще в 40 гг. терпение эстляндцев лопнуло и они возмутились в местности Махтра. Войска под командою фон-Лайминга подавили восстание и после суровых и жестоких репрессий уцелевшая часть повстанцев была выслана в Сибирь. В последующее годы всякая попытка к возмущению усмирялась всегда готовыми на зов влиятельных баронов русскими драгунами!..
Большинство народных масс, плохо разбираясь в оттенках политических партий, повели борьбу исключительно на аграрной экономической почве. Чаша терпения переполнилась — в результате погромы баронских имений, замков и винокуренных заводов…
Правительство встрепенулось. Бароны забили тревогу. Появились войска для усмирения, начались расстрелы, экзекуции, в лучшем случае — аресты... Началось сведение личных расчетов и счетов на почве скоропалительных репрессий. В погоне за виновными «стрелочниками» создали мифические организации латышских и эстонских республик, находили, арестовывали и расстреливали «президентов» этих республик н чуть ли не королей (!) будущих монархий!..»

4-го декабря в Иевве состоялся первый многолюдный митинг, на который собрались более 1.500 батраков и безземельных крестьян. На этом митинге было решено избрать…  комитет для организации следующих митингов...
9-го декабря состоялся второй митинг, избравший новую волостную администрацию. Затем толпа человек около 500 отправилась по местечку Иевве и совершила целый ряд действий: 1) закрыли все винные лавки; с аптеки и мирового суда сняли наружные государственные гербы; 3) в министерском училище уничтожили высочайшие портреты и икону, предложив учителю Тальпу, которого в местечке не любили за его будто бы черносотенное направление, уволиться.
…все действия обошлись без вооруженных столкновений и в окрестностях никаких погромов и насилий произведено не было. Впрочем, революционеры подали еще судье одно прошение, в котором просили сбавить арендную плату. Прошение то, написанное одним из вожаков движения, было возвращено писарем судьи, как незаконное. После совещания, на котором кажется большинство склонялось к исправлению текста прошения, оно было без исправлений вновь подано. Вместо ответа на это прошение крестьян потребовали в суд...
Дня через два после описанных событий в Иевве появились войска.
Начались обыски и аресты. Многих арестовали но указанию местного урядника Бринкмана, имеющего с крестьянами старые счеты. Арестовали 12 человек членов пожарного общества за то, что они когда-то письменно предложили пожарное депо для устройства митингов. Членов комитета для организации митингов Клетберга и Данилевского также арестовали, а Таму и еще одному деятелю Краусу удалось бежать, что вызвало появление на столбах и стенах Иевве следующего акта военной импровизированной юриспруденции:
«В силу данного мне полномочия сим объявляю, что лица, заведомо скрывающие бунтовщиков И. Тамма и М. Крауса или оказывающие им какое-либо другое содействие, признаны будут также бунтовщиками и подвергнуты смертной казни, а крестьян волостного общества, в пределах которого они окажутся заведомо скрытыми, буду подвергать штрафу до 15 тысяч рублей. Лицо же, содействующее обнаружению или поимке их, будет награждено. Начальник 1 военного участка лейтенант Беклемишев…»
А что г. Беклемишев шутить не любит, доказывает следующий трагический эпизод...
В волость нагрянули начальник Везенбергского уезда г. Уткин (всегда пользовался уважением населения), лейтенант Беклемишев, урядник и солдаты. Тут же вертелся один из помещиков-баронов. Крестьяне разбежались, но человек 12 оказались окруженными, в том числе и бывш. помощник волост. старшины Кереман. Начальство спросило у арестованных, подписывали ли они «заявление». Некоторые ответили утвердительно, некоторые отговаривались незнанием. Тогда г. Беклемишев приказал всех арестованных временно запереть в доме, а Керемана, как наиболее по мнению лейтенанта виновного, отвести во двор и... расстрелять.
Керемана схватили солдаты и вывели на двор. За ними, несмотря на грозные окрики начальства, бросился один престарелый эстонец, оставшийся свидетелем последующей тяжелой сцены. Этот старик валялся в ногах у офицера, умоляя пощадить Керемана, если и виновного, то не более других.
Но исполнители… были неумолимы.
Керемана привязали к воротам. Он попросил разрешения проститься с женой и детьми — ему отказали. Он попросил позволения помолиться и, как-то высвободив руку, занес крестное знамение...
Грянул троекратный залп шести солдатских винтовок...
Даже и терроризованные жители Иевве возмутились и заволновались такой жестокой, скорой и несправедливой расправой.
По общему мнению Кереман пал невинною жертвой — он был чужд понятий о значении политического движения.
Для успокоения умов г. Беклемишев издал такое объявление:
«Для прекращения распространяющегося неправильного слуха объявляю жителям м. Иевве и окрестностей, что крестьянин деревни Кахул Кереман расстрелян мною, как агитатор и главарь незаконно составленного заявления...»
Здесь же, в Иевве, таким же способом были расстреляны работник Август Мауер и крестьянин Давид Куллама.
Чтобы полнее закончить описание «революции» в Иевво, должен упомянуть, что в окрестностях сгорело несколько старых помещичьих сараев, причины пожаров которых бароны указывают на поджоги, крестьяне же усматривают в этих пожарах провокации.
...
В приходе Фиккель-Гапсальского уезда… расстреляли 3 человек, из коих один безусловно интеллигентный человек Б. Лайпман. Кроме того здесь же подверглись жестокой экзекуции 64 крестьянина — старые и молодые и сельские учителя! Войска сожгли три эстонских усадьбы и новый волостной дом, последний за то, что в нем повстанцы уничтожили царский портрет. При усмирении деятельное добровольное участие принимать бароны и просто «фоны».
Очень тяжелы подробности расстрела Бернгарта Лайпмана.
Несчастный 16 января только что вернулся из Ревеля к своей семье. Это был образованный человек, музыкант и интеллигентный деятель (брат его довольно известный в Ревеле художник).
Едва только Лайпман вошел в свой дом, как появился с 6 солдатами офицер запаса фон-Ренненкампф (брат манчжурца).
Лайпмана арестовали...
Военный суд собравшихся офицеров был краток — Лайпману присудили 100 ударов плетью.
Лайпман запротестовал, категорически заявив, что он предпочитаешь расстрел, чем такой позор. Его заявление уважили.
...
Проездом из Иевве в Тапс… один молодой человек… говорил своей даме:
— О, у нас спокойно! Мы составили список беспокойных крестьян у кого было оружие, и передали дело офицеру... И конечно у нас теперь спокойно...
Для характеристики деятельности баронов приведу случай, имевший место… в вышеупомянутом приходе Фиккель.
Еще прошлым летом в деревне останавливается какой-то молодой человек, называющий себя собирателем народных песен и сказок. Вскоре он начинает распространять прокламации, в которых заключается подстрекательство к разгрому и поджогу имений. Крестьяне схватили его и арестовали. Тогда он открыто заявил, что ему все равно ничего не сделают, так как он агент тайной полиции Александр Тупск. Заявление это подтвердилось документом. Между прочим у Тупска вырвалось характерное признание, что его подослал владелец имения Фиккель молодой барон Икскуль.
...
В женской гимназии уволен целый ряд учениц. Некоторые увольняются за «вредные направления», иные за приписанные им проступки. Так например у-ца Синопалова уволена за бросание в гимназии бомбы (!)… хотя целый ряд свидетелей подтверждает невиновность Синопаловой. У-ца Пшеволоцкая уволена за то, что на улице разговаривала с знакомыми дамами про черносотенников. Проходивший в это время учитель гимназии Андриевский принял название «черносотенника» на свой счет, в результате у-цу уволили. И т. д.
В Александровской гимназии увольняются три учителя. Двое из них, гг. Рабинович и Афанасьев, были вызваны в Ригу к попечителю округа г. Ульянову...
Г. Ульянов по какому-то таинственному списку прочитал гг. Рабиновичу и Афанасьеву целый ряд обвинений, например, принадлежность к всероссийскому союзу учителей…, присутствие на панихиде по погибшим при ревельском расстреле 16-го октября и т. д.
В заключение г. Ульянов тоном барина, говорящего с прислугою, заявил:
— Можете искать себе другое место!..
В Везенберге был арестован портной Шульц и впоследствии расстрелян, как президент Эстонской республики.
По словам знавших его лиц — это был психически больной человек», ненормальность которого бросалась всем в глаза.
...
В Феллинском уезде освободительное революционное движение отравилось самым слабым образом. Происходили обычные митинги...
Никаких грабежей и погромов.
Впрочем, еще в начале декабря местная немецкая партия во главе с баронами организовала в Феллине милицию самообороны...
Отряд этой милиции, тщательно вооруженный, на хороших конях выехал из Феллина на поиски «разбойников». Где-то поблизости имения Кабал отряду будто бы удалось настичь «шайку» поджигателей. Рыцари победили. Трех крестьян они расстреляли на месте, а пятерых взяли «в плен» и торжественно привезли в феллинскую тюрьму. После этого «дела» даже и милиция вынуждена была бездействовать, так как в уезде и городе было решительно тихо.
24 декабря в городе объявлено военное положение. Тогда же сюда прибыл отряд улан с артиллерией. Отрядом командовал полковник Марков.
В городе и уезде начались аресты.
26 декабря произошел характерный эпизод, ярко рисующий, от каких случайностей зависит жизнь гражданина, имевшего великое несчастие попасть под иго военного суда.
Передадим этот случай так, как рассказывал мне его местный священник.
— 26 декабря… часов около 4-х утра, меня разбудил полицейский надзиратель, пригласивший для напутствования арестантов в замке барона Унгер-Штембергер... В замке застал пастора и какого-то офицера. Офицер объявил мне и пастору, что мы должны напутствовать четырех заключенных, приговоренных к расстрелу. — Знают ли приговоренные об ожидающей их участи? — спросил я офицера. — Нет, не знают. — Ох, какая тяжелая обязанность объявлять это!.. — вздохнул я и отправился к заключенным, среди которых один был православный. Это был 19-летний сельский учитель Янзен. Я знавал его и никак не мог представить себе этого юношу таким важным преступником. Сначала ужасная весть не произвела впечатления на Янзена. Он положительно не поверил, что его могут расстрелять. Правда, он участвовал на митингах и разъяснял крестьянам постановления юрьевского конгресса, но кто же после манифеста 17 октября не участвовал на митингах?.. Но когда стало известным, что уже сделаны приготовления к расстрелу и у озера заготовлена могила — Янзен поверил... Трудно передать его ужас, смешанный с изумлением. Я… решил отправиться к офицеру, чтобы заступиться. Подошел и еще один офицер. Я говорил им, что нельзя ли отсрочить расстрел и назначить суд и следствие. Один из офицеров сказал: «попросите полковника, быть может, он и уважит вашу просьбу. Хотел доложить полковнику, но получился ответ, что он спит. Делать нечего — причастил я Янзена. Он, бедняга, все время просил и умолял, чтобы только назначили подробное следствие и суд! Вдруг появляется полковник Марков. — Вы как здесь? — с изумлением спрашивает он меня и пастора. — Мы объяснили. Полковник прочитал статьи закона, кажется о полевых судах, где сказано, что бунтарей можно расстреливать и без напутствия... — Даже чтоб никто и не знал об расстреле, — добавил полковник. — Но впрочем, — сказал затем Марков, — если уж все так вышло, то я откладываю расстрел. Принимаю это на свою ответственность. Пусть пополнится следствие и затем произойдет суд...
Обрадованных отсрочкой арестантов отправили в тюрьму...
Офицеры из отряда Маркова выражали удивление и удовольствие, что в Феллине и уезде так спокойно. Вскоре этот отряд потребовали в другую местность...
А в Феллин прибыли драгуны во главе с штаб-ротмистром фон-Сиверсом.
С этого времени начинается феллинская драма даже, верней, жестокая кровавая трагедия...
К 9 января феллинская тюрьма переполнилась заключенными, которых пришлось даже разместить в других, наскоро приспособленных, помещениях.
В числе заключенных были подозреваемые в грабежах и поджогах в соседних уездах (таких лиц числилось около 20), но большинство были арестованы по тайным доносам и по характеристике местной полиции — это мелкие мошенники, воры, покушавшиеся когда-то на кражу и только подозреваемые в мелких уголовных проступках. Можно положительно утверждать, что по крайней мере половина заключенных не имела отношения ни к политическому, ни к аграрному движениям и не принимала участия в грабежах и насилиях.
Начались экзекуции. Под личным наблюдением шт.-ротмистра фон-Сиверса солдаты пороли арестованных ивовыми скрученными толстыми прутьями. Били жестоко, беспощадно. Число ударов назначалось фон-Сиверсом от 25 до 200. а иногда шт.-ротмистр просто поглядывал на свои браслетные кавалерийские часы и определял экзекуции по времени.
Некоторые из истязуемых, даже женщины, проявляли иногда удивительную героическую стойкость — стиснув зубы, не издавали ни одного стона. Тело несчастных, по выражению одного из экзекуторов, превращалось в сплошную кровяную говядину, отделялись полоски кожи и клочья мяса, а страдальцев продолжали бить, в надежде вырвать измученный стон.
Были случаи когда фон-Сиверс, заговорившись с кем-нибудь из баронов или полицейских, забывал про экзекуцию и свои часы... затем он оборачивался к солдатам, только что закончившим огромное количество ударов и хладнокровно говорил: «А ну, валяйте его еще, ребята!» И несчастную жертву подвергали вторичной пытке.
Иногда фон-Сиверсу казалось, что солдаты щадят приговоренных и бьют недостаточно сильно. Тогда он поручал экзекуцию местным крупным уголовным арестантам, предупреждая их, что если будут бить недостаточно сильно, то подвергнутся сами жестокой каре.
И экзекуция продолжалась с удвоенной энергией. Был случай, когда только что избитая розгами женщина, не издавшая ни одного стона, сильным энергичным голосом заявила своему мучителю:
— Это не по закону. Таких русских законов нет, чтобы так наказывать!
Фон-Сиверс приказал выпороть ее вторично.
Не знаю, какими законами, какими временными положениями и приложениями руководился фон-Сиверс, с какой-то непостижимой жестокостью смаковавший казни и пытки и прибегавший к чисто инквизиторским приемам...
Некоторых из обреченных, для усугубления их страданий нравственной пыткой, угрозами заставляли держать ноги жертв экзекуции. Этой пытке подвергались обыкновенно более развитые люди — писаря, волостные старшины и др.
Многим ради позора обрезали волосы на голове (у женщин) и обривали головы, усы и бороды у мужчин...
Экзекуциям и пыткам подвергались безусловно и женщины, и совершенно юные мальчуганы.
Был день (11 января), когда — по выражению местных обывателей — стон стоял над Феллином. Били в тюрьме, били в корчме и били, наконец, даже в городском училище...
«Крамола» была обнаружена и в феллинском городском училище. Здесь… ученики подали своему учебному начальству петицию, в которой, главным образом, просили, чтобы преподавание велось на родном языке, с обязательным однако изучением и русского, необязательное ношение формы вне классов, свободное чтение книг в училищной библиотеке...
9 января фон-Сиверс пригласил к себе в гостиницу учителей Михельсона и Глаголевского, строго предупредив их, что они виновники брожения среди учеников и могут быть расстреляны за это...
11 января фон-Сиверс, в сопровождении 12 солдат, явился в училище, когда ученики были в сборе. Он заявил инспектору, что за протест подвергнет учеников экзекуции — одного через десятого. Учительский персонал энергично запротестовал против насилия.
Фон-Сиверс нашел возможным уступить и потребовал от инспектора выдачи «главарей», т. е. учеников, лично подававших петиции. Были указаны ученики Ян Мяльк и Мегус.
Перед этим из толпы обезумевших от ужаса учеников выделился робкий голос маленького мальчугана Леопольда Кихно:
— Г. офицер, неужели нас всех будут пороть?
— А, он еще разговаривает, — рассвирепел штаб-ротмистр.— Дать ему сорок ударов!
И мальчугана подвергли жестокой экзекуции. «Главари» отделались дешевле, чем этот несчастный ребенок, — они получили по 25 ударов!
И так состоялась жестокая, ужасная расправа над малолетними.
Уже много времени спустя я беседовал с малышами по этому поводу.
И нервная судорога искривила детские личики при одном только воспоминании ужасной расправы. Следы сильного нервного потрясения молодых, совершенно не окрепших организмов были налицо.
9-го января под предводительством фон-Сиверса солдаты вывели за город на лесистый берег озера первую партию из 40 человек. Тут были подозреваемые в грабежах и поджогах в соседних уездах (таких лиц числилось около 20), остальные — арестованные по тайным доносам разных лиц и по характеристике местной полиции... Можно положительно утверждать, что многие из обреченных совершенно не имели отношения ни к политическому, ни к аграрному движениям и не принимали участия в грабежах и, насилиях... У озера была приготовлена огромная яма – могила, рассчитанная на несколько десятков человек. Приговоренные ждали казни с завязанными за спину руками, у некоторых — по рассказам очевидцев — руки уже были отморожены...
Произошла тяжелая мучительная сцена. Обреченные падали на колени и молили о пощаде. Они не просили освободить их, но рыдая, оглашая воздух отчаянными, душу раздирающими криками, молили только о назначении следствия и суда!..
Их париями по 3—4 человека расстреляли. Некоторых пришлось доканчивать штыками и револьверами...
На другой день после казни фон-Сиверс выстроил на площади войска. Перед этим полицейские и солдаты созывали на площадь народ. Пробили барабаны, и фон-Сиверс обратился к народу с речью...
— …Здесь много расстреляно негодяев, и я буду еще расстреливать... При встрече с помещиком крестьяне должны снимать шапку и кланяться, иначе буду пороть!
В другой своей речи фон-Сиверс запрещал крестьянам читать газеты, заявив, что «из газет они вычитают себе только розги».
11 января в Феллине расстреляли еще 13 человек. Затем начались многочисленные расстрелы и экзекуции в уезде.
...
В имении «Мери» (Юрьевского уезда) фон-Зейдлица забастовали батраки. Забастовка продолжалась 2 дня. Вызвана она была совершенно не политическими мотивами. Дело в том, что у старика-помещика было два сына, из которых один еще в прошлом году обещал батракам за особую службу по охране имения от нападения хулиганов по 10 рублей каждому, но, не выполнив обещания, умер.
Отец и брат покойного не пожелали исполнить обещание, что и вызвало протест батраков в виде двухнедельной забастовки.
И вот 23-го января в «Мери» явились «каратели». Это были шт.-ротмистр фон-Сиверс…, родственник фон-Зейдлица, затем помещики прапорщики фон-Гельмерзен и фон-Берг и еще помещик родной брать фон-Сиверса.
Шестерых батраков «семейным судом» присудили к телесному наказанию. Несчастные получили по 200 ударов, но фон-Сиверс по своему обыкновению не ограничился только физическим истязанием своих жертв — он подверг их и нравственной пытке...
Каждый из наказываемых должен был держать своего товарища при совершении экзекуции!
И вся эта отвратительная «семейная» расправа производилась под громким девизом усмирения «крамолы»!
Вообще фон-Сиверс был чрезвычайно щедр  на телесные наказания.
В Конготайской волости батраки Л. Лубий и К. Энк поссорились с приказчиком имения… совершенно из-за пустяков — батраки хотели набрать в имении для своих надобностей хворосту.
Достаточно было приказчику пожаловаться, чтобы батраки понести тяжелое наказание.
Фон-Сиверс подверг их экзекуции, Энка — 100 и Лубия — 120 ударов.
При этом фон-Сиверс объявил, что бьет за непочтение к «мызным властям».

Приведу… выдержки из безыскусственного письма девушки к своему брату...
«Дорогой брат!.. В субботу солдаты окружили Альт-Ауп с пушками и пулеметами и никого не выпустили. В два часа после обеда они начали нас обстреливать. Мы благополучно перенесли адский шум, тогда солдаты пришли в наше селение и начали грабить жителей. Они выломали двери лавок и начали их громить. В нашу лавку тоже пришла кучка солдат, захватила кассу и все, что только можно было взять с собою: чай, папиросы, спички. У Рудольфа они отняли часы, били его так, что один его глаз и да сих вор не выздоровел. Тогда они пришли в нашу квартиру, разбросали платье, перерыли шкафы и комоды, бросили все на пол и взяли с собою еще часы. Затем они пропороли все постели и затем, угрожая штыками, стали требовать деньги. Когда они обыскали карманы и не нашли денег, тогда они начали бить мою мать прикладами ружей в спину. Меня они также ударили два раза и вытолкнули из дому. На улице солдаты грабили и колотили публику. Вечером солдаты устроили такую иллюминацию, что пылало все небо»...
...
Адвокат 3… прогуливался по коридору местной гостиницы с мировым судьей X.
Разговаривая про свои личные дела, 3., между прочим, сказал судье:
— Вот поеду замещать должность юрисконсульта Либаво-Роменской жел. дор. Тяжелое теперь там положение — юрисконсульта административно высылают, другого юриста арестовали...
В это время распахивается дверь одного из номеров, и в коридоре появляется какой-то лейтенант в полном боевом вооружении.
— Кто вы такие, — грозно закричал он, обращаясь к 3. и судье, — и по какому здесь делу?
Собеседники объяснили свое звание и причины пребывания в городе, поинтересовавшись, в свою очередь, с кем они имеют дело.
— Я — начальник карательного отряда, — объявил лейтенант, — и должен вам заметить, господа, что вы ведете противоправительственные разговоры... я этого не потерплю!..
Собеседники категорически возразили, что никаких противоправительственных разговоров они не вели, а беседовали про личные дела и отношения.
Социальное положение 3. и судьи, вероятно, подействовало успокаивающе на лейтенанта, и он, понизив тон, вступил в мирные разговоры с ними.
В этом разговоре лейтенант сделал откровенную характеристику карательной системы...
— Трудная наша задача, — рассказывал лейтенант, — заберем латышей и начинаем допрашивать. Ни звука не отвечают, будто бы и не понимают по-русски. Ну, что ж, начинаем пороть. Приходится всыпать от 25 до 150 и более нагаек. И когда тело превращается в битую говядину, латыш начинает говорить по-русски. Продолжаем допрос. И если этот допрашиваемый назовет чью-нибудь фамилию, как агитатора, троекратно, то и... довольно — агитатор захватывается и расстреливается.







Tags: Латвия, Революция 1905 года, Репрессии, Рокомпот, Эстония
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments