Tags: Парламентаризм

Роберт Тресселл о капитализме. Часть IX

Из книги Роберта Тресселла "Филантропы в рваных штанах".

Нет более гнусной и подлой клеветы, чем утверждение, будто значительная часть рабочих лишает свою семью средств к существованию из-за пьянства. Это заведомая ложь. Встречаются, конечно, и такие, но они не составляют сколько-нибудь серьезного процента. Их совсем немного, и их же товарищи рабочие презрительно относятся к ним.
Конечно, кто-то станет говорить, что рабочие семьи страдают даже от нехватки тех малых денег, которые тратит на выпивку глава семьи, но пусть уж прибегающие к такому аргументу люди доведут его до логического конца. Чай тоже является отнюдь не необходимым, а, наоборот, вредным напитком, медики так часто предупреждали против него, что перечислять здесь вредные качества чая − это попусту тратить время. То же самое можно сказать почти о всех дешевых безалкогольных напитках − они не являются необходимыми, они вредны и стоят денег, и, так же, как и пиво, их пьют только для удовольствия.
[Читать далее]Какое право имеют капиталисты говорить рабочим, что после конца работы те не могут позволить себе удовольствие выпить стакан или два стакана пива где-нибудь в компании в трактире? Пусть те, кто предает анафеме рабочих, доведут свои аргументы до логического конца и проклянут уж заодно все удовольствия. Пусть они убедят рабочих жить еще более простой жизнью, пить воду вместо таких вредных напитков, как чай, кофе, пиво, лимонад и так далее. Жизнь тогда будет обходиться рабочим дешевле, а так как заработная плата везде и всегда регулируется стоимостью жизни, то они смогут работать за меньшую плату.
Такие люди любят приводить цифры о потреблении спиртных напитков, как будто все эти деньги расходуются только рабочими! Изымите из этой суммы и деньги, которые тратят на выпивку аристократы, духовенство и средние классы, а оставшееся разделите на количество рабочих, и вы увидите, что цифры эти вовсе не вызывают тревоги, вероятно, они будут не больше, чем суммы, которые тратят на напитки те, кто потребляет чай и кофе.
То, что рабочие Раштона тратят пару шиллингов на выпивку, когда у них есть работа, отнюдь не является причиной их нищеты. Даже если бы они и фартинга не тратили на пиво, даже если увеличить вдвое их жалкую заработную плату, они все равно остались бы нищими, ибо почти все преимущества и выгоды цивилизации, почти все то, ради чего стоит жить, все равно было бы недосягаемо для них.
Если люди вынуждены жить в невыносимых условиях, неизбежно, что какая-то их часть будет искать забвения и минутного счастья в кабаке, и единственное средство от этого зла заключается в искоренении его причины…

Пассажиры первого экипажа − Раштон, Дидлум и компания − подходили под разряд буйнопомешанных, такие вредят и другим, и себе. В разумно устроенном обществе их сочли бы социально опасными и поместили в закрытое заведение. Эти выродки отказываются от любой идеи или дела, от всего, что делает жизнь лучше и придает ей какой-то смысл, ради того, чтобы вести свою безумную борьбу за деньги. И в то же время у них просто не хватает культуры, чтобы извлекать из денег удовольствие. Они слепы и глухи ко всему, кроме денег, их умственный кругозор ограничен высчитыванием расходов и прибыли. В поисках награды они роются в этой куче дерьма, вызывая презрение у тех, на чьей спине они выезжают. Они знают, что деньги, которые они копят, пахнут потом их собратьев и мокры от детских слез, но они слепы и глухи, коль скоро речь идет о наживе. Они ползают по грязной земле, рвут цветы, выдирая их с корнем, и выискивают в грязи червяков.
В фургоне Красса сидели Билл Бейтс, Забулдыга и еще два-три выпивохи. Все это были люди, свихнувшиеся от тяжелой жизни. Когда-то они были такими же, как Харлоу. Они старались пораньше начать работу и попозже кончить, и все это для того, чтобы увидеть, как в субботу их кровные деньги в одно мгновение проглатываются домохозяином и другими грабителями и охотниками за прибылью. Когда-то все они каждую субботу благоговейно приносили домой деньги, отдавали их своим «старухам» и видели, как в один момент, не успеешь моргнуть глазом, они исчезали. Деньги таяли, как снег под солнцем. Довольно скоро это им осточертело − появилась усталость от жизни. И вот ребята захотели веселой жизни и обнаружили, на свою беду, что веселая жизнь наступает, когда выпьешь в трактире кварту пива. Они знали, что это не настоящее веселье, но лучше уж так, чем вообще никак, и они перестали приносить деньги своим «старухам», начали просаживать их в кабаках. А потом мозги их настолько задурманились алкоголем, что они уже не беспокоились о таких мелочах, как квартирная плата, и хватает ли на еду и одежду «старухе» и детям. «К черту всех и все», − говорили они. Их уже ничего не интересовало, кроме возможности напиться.
Пассажиры фургона Нимрода уже были здесь описаны, и большинство из них может быть довольно точно охарактеризовано как кретины последней степени − хитрые и эгоистичные; они способны выучиться читать и писать, но не очень много смыслят в том, что читают.
Что касается тех, кто ехал вместе с Харлоу в последнем фургоне, то большинство из них, как уже говорилось, были похожи на него. Это были все люди честные и работящие. В отличие от алкоголиков в фургоне Красса они все еще продолжали барахтаться, надеясь добиться человеческой жизни. От спутников Нимрода их отличало чувство неудовлетворенности жизнью. Они много говорили о своих тяжелых обстоятельствах. Высказывания социалистов доставляли им некоторое удовольствие. Со многим в этих идеях они были согласны.
Большинство из них казались вполне разумными людьми, способными здраво рассуждать по любому поводу, не обнаруживая никаких признаков душевного расстройства, но только до тех пор, пока речь не заходила о парламентских выборах, − тогда проявлялись симптомы их помешательства. Почти все они были подвержены распространенной форме бреда, состоявшего в убеждении, будто самое разумное, что может сделать рабочий, чтобы улучшить свое положение, − это по-прежнему отдавать свой голос хозяевам − либералам и консерваторам, дабы они по-прежнему издавали законы и управляли ими. Если кто-нибудь пытался указать им на то, что они поступают так год за годом, а толку все нет как нет, у них обычно наступали приступы маниакального возбуждения, и тогда только с большим трудом их удавалось удержать от драки.
Накануне и во время парламентских выборов состояние такого маниакального возбуждения у них сохраняется постоянно, а после этого они демонстрируют разновидность помешательства, именуемого меланхолией. Вся их жизнь проходит между этими двумя формами помешательства. Во время выборов − пароксизм эйфорического возбуждения, в обычное время − как правило, в результате чтения отчетов о парламентских дебатах − наступает депрессия, вызванная крушением надежд.
Такое состояние часто оказывается переходной стадией к иной форме заболевания, известной как алкоголизм, образчиками которой могут послужить Забулдыга и Билл Бейтс.
Есть еще одна форма помешательства, она свойственна социалистам. Подобно большинству своих коллег в последнем фургоне они выглядят людьми с совершенно здоровой психикой. Разговаривая с ними, легко убедиться, что они рассуждают правильно и даже с блеском. Излюбленные темы их рассуждений сводятся в общем к следующим трем: первая − что такое бедность и каково ее точное определение; второе-каковы ее причины; и, наконец, третье − каковы пути ее искоренения. Те, кто пытается им возражать, всегда оказываются не в состоянии опровергнуть их аргументы и поэтому обычно не желают встречаться с ними в честной схватке, то есть в открытой дискуссии. Тот факт, что социалисты никогда не нападают на своих противников без крайней необходимости, сам по себе уже является хорошим доказательством их здравомыслия, и тем не менее они несомненно помешанные. Можно сколько угодно обсуждать с ними их любимые вопросы и не обнаружить никаких следов помешательства, но достаточно спросить их, какими средствами они собираются осуществить свой план, они ответят вам, что надеются осуществить его, убедив всех остальных.
И хотя у них хватает ума понять подлинные причины нищеты, тем не менее они оказываются в плену иллюзий − им представляется возможным убедить сумасшедших, хотя каждый разумный человек знает, что убеждать маньяка не только бессмысленно, но и чревато опасными последствиями.

Прогнозы на ближайшую зиму были, как обычно, весьма мрачными. Одна из ведущих газет опубликовала статью, в которой предсказывала наступление жестокой промышленной депрессии. «Поскольку склады забиты товарами, рабочим нет необходимости работать; им остается умирать с голоду, пока их хозяева не продадут или не уничтожат то, что уже произведено». Конечно, автор статьи изложил эти мысли не совсем так, но смысл был именно такой. Статью эту перепечатали почти все остальные газеты, как либеральные, так и консервативные. Газеты тори, игнорируя тот факт, что все протекционистские страны оказались точно в таком же положении, печатали кучи статей о необходимости протекционистской реформы. Либеральные же газеты утверждали, что протекционистская реформа не является панацеею. Посмотрите на Америку и Германию, заявляли они, − там дела обстоят еще хуже, чем у нас. Однако, продолжали либеральные газеты, положение, несомненно, весьма серьезное и что-то следует предпринять. Естественно, они не указывали, что именно следует предпринять, поскольку сами пребывали в неведении, но что-то несомненно предпринять следовало − завтра же. Они писали нечто неопределенное о лесонасаждениях, о восстановлении береговой полосы, затопляемой прибоем, о дамбах, но, конечно, при этом вставал вопрос, кто все это будет финансировать. И все равно предпринять что-то следовало. Имея дело со столь трудными проблемами, необходимо проявлять большую осторожность. Мы не должны торопиться, а если за это время несколько тысяч детей умрут с голоду либо заболеют туберкулезом или рахитом от недоедания, − это, несомненно, весьма печально. Но в конце концов это касается всего лишь детей рабочих, что не так уж серьезно.
Большинство авторов этих статей по-видимому считало необходимым только одно − обеспечить людей работой. При этом все они назывались вполне цивилизованными людьми! Пусть народ работает как скот, чтобы обеспечить себе прожиточный минимум, и заодно создает изобилие для небольшого числа людей, слишком ленивых, чтобы трудиться. И хотя столь жалкая программа была пределом их мечтаний, они не знали, как добиться даже этого.




Роберт Тресселл о капитализме. Часть II

Из книги Роберта Тресселла "Филантропы в рваных штанах".

Дела в нашем мире идут сообразуясь с раз и навсегда заведенным порядком. Если же кому-то вздумается что-либо изменить, он очень скоро обнаружит, что гребет против течения. Оуэн видел, что небольшая группа людей владеет множеством вещей, а вещи эти − продукт труда. Видел он также, что очень многие − собственно говоря, большинство − живут на грани нищеты; несколько меньшая, но все-таки значительная часть человечества от колыбели до могилы влачит полуголодное существование; а еще меньшая, но весьма многочисленная часть буквально умирает от голода, и эти люди иногда, доведенные до помешательства невыносимой нуждой, кончают жизнь самоубийством и убивают своих детей, желая прекращения своих мытарств. «И вот что самое странное, − думал он, − роскошью и богатством наслаждаются именно те, кто ничего не делает. Те же, кто трудится в поте лица, живут в лишениях и умирают с голоду». Видя все это, он считал, что это глубоко несправедливо, что система, которая привела к такому положению вещей, прогнила насквозь и нуждается в коренных переменах.
[Читать далее]
Истон все еще изучал «Мракобеса». Он не мог толком понять, куда клонит автор статьи. Тот, может быть, именно на это и рассчитывал. Но Истон чувствовал, как его все сильней охватывает возмущение, ненависть к иностранцам всех мастей, разоряющим его страну, и, видно, наступило время, когда англичане должны что-то предпринять и защитить себя. Но это трудное дело. Сам он, по правде говоря, не знал, с чего начать. В конце концов он высказал свои мысли вслух.
− Что ты думаешь о финансовой политике, Боб? − спросил он Красса.
− Я о ней не думаю, − ответил Красс. − Никогда не забиваю себе голову политикой.
− Ее лучше совсем выбросить из головы, − глубокомысленно заметил старик Линден. − Стоит заговорить о политике, тут же все переругаются, а пользы от этих разговоров никакой.
С этим все согласились. Разговоров и споров о политике здесь большинство не одобряло. Если встретятся два-три единомышленника, они могут, не вдаваясь в детали, на эту тему потолковать, но в разношерстной компании политики лучше не касаться. «Финансовая политика» − детище партии тори. По этой причине одни полностью ее поддерживали, другие − отрицали. Некоторые считали себя консерваторами, другие − либералами. И то и другое было чистейшей иллюзией. Почти все они не были никем. Общественная жизнь их собственной страны была им известна в такой же степени, как жизнь на планете Юпитер.
Истон начал уже жалеть, что затронул этот щекотливый вопрос, но тут Оуэн, оторвавшись от газеты, сказал:
− А не мешает ли вам участвовать в выборах тот факт, что вы никогда не забиваете себе голову политикой?
Ему никто не ответил, и наступило долгое молчание. Истон все же не удержался и, несмотря на этот выпад, продолжил разговор:
− Ну, положим, и я не очень силен в политике. Но если то, что написано в газете, − правда, то, мне кажется, нам все же стоит интересоваться политикой, а не то нашу страну разорят иностранцы.
− Простодушный ты человек, если веришь всему, что написано в этой подметной газетенке, − сказал Харлоу.
«Мракобес» был газетой тори, а Харлоу принадлежал к местной организации лейбористской партии. Слова Харлоу задели Красса.
− Что тут спорить, − сказал он. − Всем вам хорошо известно, что иностранцы действительно грабят нашу страну. Пойдите в магазин, поглядите как следует и увидите, что половина товаров привезена из-за границы. Они продают у нас свои товары, потому что не платят пошлин. А наши товары обложили пошлинами будь здоров, чтобы не допустить их в свои страны. Я считаю, что пора с этим кончать.
− Верно, верно, − сказал Линден, который всегда соглашался с Крассом, потому что тот, в силу своего положения, мог похвалить тебя хозяину, а мог и обругать. − Верно, верно! Вот это, по-моему, и есть здравый смысл.
Еще несколько человек, по той же причине что и Линден, присоединились к мнению Красса…
− А что, они даже здесь, в Магсборо, вытесняют нас, − вставил Сокинз, который проснулся от шума, но продолжал лежать на столе. − Почти все официанты и повара в «Гранд-отеле», где мы вкалывали в прошлом месяце, иностранцы.
− Да, − трагическим тоном промолвил Джо Филпот, − всякие там итальянские шарманщики и эти типы, что торгуют жареными каштанами. Вчера вечером иду домой и вдруг наткнулся на целую ораву французов. Торгуют луком. Потом встретил еще двух, эти вели по улице медведя.
Несмотря на столь тревожные сообщения, Оуэн снова рассмеялся, что не преминуло вызвать гневное возмущение всех остальных, которые считали положение очень серьезным. Какой позор! Какие-то итальяшки и французишки выхватывают кусок хлеба у англичан. Всех бы их в море утопить!
Так и продолжался этот разговор, поддерживаемый в основном Крассом и теми, кто с ним соглашался. А в действительности никто ничего не смыслил в нем, никто не думал об этом и пятнадцати минут. Газеты, которые эти люди читали, пестрели туманными и тревожными отчетами о множестве иностранных товаров, импортируемых в страну, об огромном числе постоянно прибывающих в Англию иностранцев, об их бедственном положении и о том, как они живут, о преступлениях, совершаемых ими, об ущербе, который они наносят британской торговле. Семена жгучей ненависти к иностранцам, коварно зароненные в души этих простых людей, проросли и дали всходы. Тут уж как ни назови − «финансовая политика», «денежная политика» или «финансовый вопрос» − для них он означает крестовый поход против иностранцев. Страна катилась в пропасть − нищета, голод, лишения вошли в тысячи домов и стояли у порога новых тысяч. Как это могло случиться? А все проклятые иностранцы! Так покончим же с ними, а заодно и с их товарами! Долой! Сбросить их к чертовой матери в море! Страна погибнет, если ее не защитить. Эта финансовая, денежная или черт знает как там еще ее называют политика защищает англичан, поэтому только набитый дурак может сомневаться, стоит ли ее поддерживать. Это все так очевидно, так просто. Тут и думать нечего.
Таков был вывод, к которому пришел Красс и те из его приятелей, которые считали себя консерваторами, хотя большинство из них и дюжины фраз не могли прочесть подряд без запинки. Не надо ни над чем задумываться, не надо ничего изучать, ни во что вникать. Все ясно как божий день. Иностранец − враг, из-за него мы обнищали и торговля идет плохо.
Когда буря немного утихла, Оуэн, усмехаясь, сказал:
− Некоторым из вас, по-видимому, кажется, что господь бог допустил ужасную ошибку, сотворив так много иностранцев. Вам бы созвать митинг и принять на нем резолюцию в таком роде: «Британские христиане выражают свой возмущенный протест действиям всевышнего, который сотворил так много иностранцев, и взывают к нему, моля немедленно обрушить огонь, пепел и каменья на головы этих нечестивых, дабы смести их с лица земли, которая по праву принадлежит британскому народу».
Красс разозлился, но не сумел ничего возразить, Оуэн же продолжал:
− Вы только что заявили, будто никогда не забиваете себе голову политикой, и многие из присутствующих тут согласились, что это нестоящее дело. Ну так вот, если вы никогда не «забиваете» себе голову такими вещами, значит, вы ничего не знаете о них и в то же время вы без колебаний выражаете самым категорическим образом мнения насчет того, о чем, по вашему же общему признанию, вы не имеете понятия. Скоро начнутся выборы, вы и проголосуете за какую-нибудь политику, в которой ничего не смыслите. Мне кажется, если вы никогда не ломаете себе голову над вопросом, кто прав, а кто виноват, вы не имеете права высказывать свое мнение. И следовательно, вы не можете участвовать в выборах. Вас бы надо было вообще лишить права голоса.
Красс пришел в неописуемую ярость.
− Я плачу пошлины и налоги, − закричал он, побагровев, − и имею такое же право, как ты, выражать свое мнение. Я голосую за кого хочу, черт побери. И вовсе не собираюсь спрашивать разрешения ни у тебя, ни у кого другого. Не твоего это ума дело, кого мне выбирать!
− Ничего подобного, моего ума дело. Если ты проголосуешь за введение торговых пошлин, ты поможешь провести этот закон. В этом случае я буду одним из пострадавших, поскольку существует мнение, что протекционизм-это зло. Если ты не утруждаешь себя выяснением вопроса, хороша политика или плоха, то, по-моему, ты не имеешь права за нее голосовать, потому что можешь принести вред людям.

− Свободная торговля существует в течение последних пятидесяти лет, а большинство населения до сих пор находится в крайней нужде, и тысячи людей буквально голодают. Когда у нас были пошлины на импортируемые товары, было и того хуже. В других странах взимают эти пошлины, и все-таки их граждане охотно едут к нам, чтобы работать за нищенскую плату. Большой разницы между свободной торговлей и протекционизмом нет − иногда хуже одно, а при некоторых условиях немного хуже может оказаться другое, но как средство против бедности ни свободная торговля, ни протекционизм никогда не принесут реальной пользы по той простой причине, что они не имеют отношения к истинным истокам бедности.
− Главнейшая причина бедности − это перенаселенность, − заметил Харлоу.
− Да, − кивнул Джо Филпот. − Если хозяину требуется двое рабочих, за работой явятся двадцать. Слишком много людей, а работы мало.
− Перенаселенность! – воскликнул Оуэн. − Да ведь в Англии тысячи акров пустующих земель, где не увидишь ни хибары, ни человека! А во Франции или в Ирландии тоже главная беда перенаселенность? За последние пятьдесят лет население Ирландии сократилось более чем наполовину. Четыре миллиона человек умерли от голода или отправились на чужбину, и все же они не избавились от нищеты. Может быть, вы считаете, что следует избавиться и от половины населения нашей страны?
Тут Оуэн сильно закашлялся и снова сел на место. Когда кашель утих, он вытер рот платком и прислушался к возобновившемуся разговору.
− Пьянство − вот что в большинстве случаев причина нищеты, − заметил Слайм.
С этим молодым человеком происходил некий странный процесс, который он называл «перерождением». Он отказался от прежних привычек и теперь с благочестивой жалостью взирал на тех, кого он называл «мирской» публикой. В самом Слайме не осталось ничего мирского: он не пил, не курил, никогда не ходил в театр. Он придерживался мнения, что полное, абсолютное пуританство является одним из основных принципов христианской религии. В его задуренной голове не возникала мысль, что такое мировоззрение оскорбительно для основоположника христианства.
− Да, − соглашаясь со Слаймом, сказал Красс, − много найдется и таких, кто, получив работу, ленится и не делает ее как следует. Некоторые из этих стервецов предпочитают побираться, не проработав и одного дня в своей жизни. А потом, эти чертовы машины, − продолжал Красс. − От них вся погибель. Даже в нашем деле появились машины, обрезающие края обоев, а сейчас придумали еще краскораспылители. Поставь насос, трубку с наконечником-и на тебе, двое рабочих сделают столько же, сколько двадцать вручную.
− А женщины, − вставил Харлоу. − Теперь тысячи женщин выполняют работу, которую должны были бы делать мужчины.
− По-моему, от ученья идет много бед, − заметил старик Линден. − Какая, черт побери, польза от образования для таких, как мы?
− Никакой, − сказал Красс. − В голове заводятся дурацкие мысли, люди делаются лентяями и не хотят работать.
Баррингтон, не принимавший участия в разговоре, сидел и молча курил. Оуэн прислушивался к этой болтовне с чувством презрения. Неужели все они так безнадежно глупы? Неужели по умственному развитию все они так и останутся на уровне ребенка? А может, это он чокнутый?
− А еще одна причина − ранние браки, − сказал Слайм. − Мужчине нельзя разрешать жениться, пока он не встанет на ноги и не сможет обеспечить семью.
− Как женитьба может быть причиной бедности? − спросил Оуэн с неприязнью. − Человек, который не женат, живет противоестественной жизнью. Вы уж будьте последовательны. Почему бы вам тогда не заявить, что причина бедности в потреблении пищи или что людям надо ходить босиком и нагишом и тогда нищета исчезнет? Человек, который настолько беден, что не может из-за этого жениться, уже нищий.
− Я хочу сказать, − ответил Слайм, − что никто не должен жениться, пока не скопит достаточно денег и не положит их на свой счет в банке. И еще я считаю, что человек не должен жениться, пока у него нет собственного дома. Если у тебя есть постоянная работа, не так уж трудно купить дом.
Тут расхохотались все.
− Ну и дурень ты, − презрительно сказал Харлоу. − Большинство из нас то имеет работу, то нет. Хорошо тебе рассуждать, у тебя всегда есть работа. А кроме того, − усмехаясь, добавил он, − мы не ходим в одну церковь со Старым Скрягой.
Старый Скряга был управляющим фирмы «Раштон и К°», верней, старшим десятником. Прозвищ у него хватало. Он был известен среди своих подчиненных также как Нимрод и как Понтий Пилат.
− И даже если бы всегда была работа, − продолжал Харлоу, подмигнув остальным, − кто это сможет сейчас и жить, и откладывать деньги?

− Зря ты завел разговор насчет пьянства и лени, − сердито заметил Оуэн, − к делу это не относится. Вопрос ведь в том, что является причиной постоянной бедности тех, которые не пьянствуют и не ленятся. Ведь если все пьяницы и все лодыри, и неумелые и бестолковые люди превратились бы каким-то чудом завтра в трезвых, грамотных, трудолюбивых рабочих, то при нынешнем положении вещей нам стало бы еще тяжелей. Сейчас и без того не хватает работы, а эти люди увеличили бы конкуренцию на рынке труда и стали бы причиной снижения заработной платы и сокращения рабочих мест. А вот теория, что, мол, пьянство, лень и неумелость − главная причина бедности, придумана и распространяется теми, кому выгодно сохранить существующий порядок. Эти люди не хотят, чтобы мы узнали истинные причины наших невзгод.
− Ну, если все мы ошибаемся, − с усмешкой сказал Красс, − может быть, ты нам расскажешь, в чем же они, истинные причины?
− И может быть, ты знаешь, как все это изменить? − спросил Харлоу, подмигнув остальным.
− Да, я думаю, что мне это действительно известно, − сказал Оуэн, − и я считаю, что действительно все можно изменить...
− Никогда это не изменится, − перебил его старик Линден. − По-моему, от всех этих разговоров мало проку. В мире всегда были богачи и бедняки и всегда будут.
− Я вот что всегда говорю, − заметил Филпот, чьей примечательной особенностью, кроме неутолимой жажды, было стремление видеть всех довольными. Он терпеть не мог скандалов и ссор. − Не пристало таким, как мы, морочить себе голову политикой и ругаться из-за нее. Для меня, черт побери, нет никакой разницы, за кого вы там голосуете и кто проходит по выборам. Все эти господа одинаковы. Используют свое влияние ради собственной выгоды. Вы можете спорить хоть до посинения, все равно вам ничего не изменить. Так что не стоит ломать копья. Гораздо разумнее искать хорошее в том, что нам дано: живите себе в свое удовольствие и делайте друг другу добро. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить время на ссоры, и все мы рано или поздно перейдем в лучший из миров!
В конце этой пространной речи Филпот машинально взял банку и поднес ее к губам, но, внезапно вспомнив, что в ней спитой чай, а не пиво, поставил ее на место.
− Давайте начнем с самого начала, − продолжил Оуэн так, словно бы его никто не перебивал. − Во-первых, что вы подразумеваете под словом «бедность»?
− Как это что? Когда денег нет, вот что, − с раздражением ответил Красс.
Раздался снисходительный смешок. Вопрос всем показался уж слишком глупым.
− Ну, поскольку речь зашла о деньгах, это в общем верно, − сказал Оуэн. − Так оно и есть при нынешнем положении вещей. Но ведь деньги сами по себе не богатство. От них нет никакой пользы.
Эти слова вызвали новый взрыв насмешек и хохота.
− Предположим, например, ты и Харлоу потерпели кораблекрушение и вас выбросило на необитаемый остров. Ты ничего не захватил с судна, кроме сумки с тысячью монет, а он − коробку печенья и бутылку воды.
− Скажи лучше, пива, − мечтательно протянул Харлоу.
− Так кто бы был богаче − Харлоу или ты?
− Ну, видишь ли, мы же не потерпели кораблекрушения и не живем на необитаемом острове, − усмехнулся Красс. − Довод твой ни к черту не годится. Ты слова не можешь сказать, чтобы не брякнуть черт знает какую глупость. Зачем предполагать то, чего нет и в помине. Пусть уж остаются только факты и здравый смысл.
− Вот-вот, − сказал старик Линден. − Чего нам не хватает, так это здравого смысла.
− Ну, а что ты сам подразумеваешь под словом «бедность»? − спросил Истон.
− Я считаю, что человек беден, когда он не может позволить себе воспользоваться всеми благами цивилизации, предметами первой необходимости, удобствами и удовольствиями, наслаждаться свободным временем, книгами, театрами, картинами, музыкой, праздниками, путешествиями, красивым и удобным жилищем, добротной одеждой, вкусной и питательной едой.
Все засмеялись. Это было слишком нелепо. Нелепа сама идея, что такие, как они, могут иметь нечто подобное или хотели бы это иметь. Если у кого-то из них еще оставались сомнения, в своем ли уме Оуэн, то теперь эти сомнения окончательно исчезли. Парень этот безумен, как мартовский заяц.
− Если человек может обеспечить себя и свою семью только жизненно необходимыми предметами, это значит, что его семья живет в бедности. Поскольку он не пользуется благами цивилизации, он ничем не отличается от дикаря. Фактически дикарю даже лучше: ему неведомо, чего он лишен. То, что мы называем цивилизацией, а именно собранные веками знания, дошедшие до нас от наших предков, − это плод тысячелетней работы человеческой мысли, а также результат физического труда. Цивилизацию создал не какой-нибудь отдельный класс, существующий и поныне. Поэтому она по праву принадлежит всем людям. Каждый ребенок, народившийся на свет, независимо от того, умен он или глуп, сложен безупречно или калека, независимо от того, будет ли он удачливее своих сверстников или в чем-нибудь отстанет от них, равен им, по крайней мере, в одном − он один из наследников всех предыдущих поколений.
Теперь некоторые уже засомневались, следует ли считать Оуэна сумасшедшим. Он, конечно, парень умный, если умеет так рассуждать. Говорил он как по-писаному, но тем не менее большинство из присутствующих не могли понять и половины того, что он сказал.
− Почему же так получается, − продолжал Оуэн, − что мы не только лишены нашей доли наследства, не только лишены почти всех благ цивилизации, но вместе с нашими детьми зачастую не имеем возможности получить даже то, что необходимо для существования?
Никто не ответил.
− Все эти вещи, − сказал Оуэн, − производятся теми, кто работает. Мы работаем на всю катушку, следовательно, мы должны в полной мере получить свою долю.
Все молчали. Харлоу подумал о теории перенаселенности, но решил о ней не упоминать. У Красса, который не отличался живостью ума, по крайней мере, хватило здравого смысла промолчать. Ему очень хотелось обругать патентованную машину для окраски стен и увязать этот вопрос с распылителем, но он решил этого не делать. В конце концов, что толку спорить с таким дураком, как Оуэн?
Сокинз притворился спящим.
А Филпот вдруг стал очень серьезным.
− Вот и получается, − сказал Оуэн, − что мы не только не пользуемся благами цивилизации, но живем хуже рабов, потому что, если бы мы были рабами, наши хозяева в собственных интересах заботились хотя бы о том, чтобы нас прокормить...
− Ничего подобного, − грубо прервал старик Линден, который слушал его с явной злостью. − Ты говори, да не завирайся − я не считаю себя рабом.
− Я тоже, − решительно заявил Красс. − Пусть рабами называют себя те, кому это нравится.
В этот миг в проходе, ведущем на кухню, послышались шаги. Старый Скряга! Или, может быть, сам босс! Красс быстро вынул часы.
− Господи Иисусе! − охнул он. − Четыре минуты второго!
Линден как безумный схватил стремянку и заметался с ней по комнате.
Сокинз быстро вскочил на ноги и, выхватив из кармана фартука кусок наждачной бумаги, стал энергично тереть ею дверь, ведущую в кладовку.
Истон швырнул на пол номер «Мракобеса» и быстро встал.
Мальчик сунул в карман штанов «Уголовную хронику».
Красс бросился к ведру и начал размешивать подсыхающую известку. Поднялось страшное зловоние.
Все были в ужасе.
Они напоминали шайку бандитов, застигнутых на месте преступления.




А. Р. Раупах о России, русских, большевиках и социализме

Из книги Александра-Роберта-Карла-Рихарда Робертовича фон Раупаха "Лик умирающего".

Когда весной 1917 года глава Временного правительства адвокат Керенский, убеждая войска воевать, грозил, что вторг­нувшийся неприятель отнимет у них землю, один из солдат ему ответил: «Если будем наступать, все погибнем, а мертвому земля не нужна».
Хотя испуганный истерическим криком возмущенного таким ответом Керенского солдат и упал в обморок, но совершенно несомненно, что логичность его возражения осталась неопровергнутой, и что победителем из этого столкновения вышел сол­дат, а не Керенский.
Люди уже потому никогда и ни при каких условиях не жер­твуют собою ради выгод и жизненных благ, что собственная гибель лишает их возможности этими интересами пользоваться. Люди умирают только за идею. «Идее, — пишет А. Хитлер в своей книге Mein Kampf («Моя борьба»), — обязана Француз­ская революция своим осуществлением, идея создала фашизм и национал-социализм, идея же превратила русский военный бунт в народную революцию. Только идея как миросозерцание объединяет народ и делает его непобедимым, а потому создан­ные ею движения никогда и ни при каких условиях не могут быть побеждены силою и штыками. Всякая попытка насилием победить явления, основанные на определенном миросозер­цании, осуждена на неудачу до тех пор, пока одному миросо­зерцанию не будет поставлено другое, а насилие использовано как орудие для его защиты».
Совершенная бесспорность этих мыслей не оставляет ника­кого сомнения, что интервенция не только не встретила бы помощи со стороны русского народа, но что самая мысль — разогнать пулеметами иностранцев засевшую в Кремле «сво­лочь», — является просто детским лепетом политически безграмотных людей.
[Читать далее]Сражаться с немцами могла побудить только идея, а не Кон­стантинополь с проливами. Бороться с большевиками можно было только противопоставив их миросозерцанию другое. Но столетиями державшееся в России крепостное право, одинаково развратившее как рабов, так и рабовладельцев, исключило из духовного мира русской общественности всякую, даже самую примитивную идейность.
Героиня одного из рассказов Лейкина, вернувшись из стран, «где апельсины зреют», смеялась, что немцы в пироге с капустой толку понимать не научились, а кричат о каком-то фатерланде. Здесь вся идеология, вся ментальность русской общественности. Пирог с капустой — цель жизни, отечество, долг, честь нации — объекты для насмешек. Дореволюционная Россия не знала ничего святого. Даже к Божеству там относились без всякого пиетета. Можно ли говорить об уважении к Богу в стране, где служителя церкви звали презрительной кличкой «поп», где пословицы высмеивали «поповские карманы», «глаза завидущие и руки загребущие», где встреча со священником, как дурное предзнаменование, нейтрализовалась плевком в сторону, где обыватель правою рукою крестился, а левой — почесывал себе то место, которое, являясь продолжением спины, не носит, однако, ее названия.
И эта беспринципная, страдавшая полным отсутствием об­щественного инстинкта, равнодушная ко всему, кроме личного благополучия, общественность была тем слоем населения, который питал своими соками власть, создавал весь уклад государственной жизни и своей лакированной поверхностью закрывал для многомиллионной народной массы все поры и отдушины.
И масса эта жила не как нация, а как простое множество. Правда, это множество построило огромное государство, но построило оно его механически, бессознательно, как коралловые полипы, сами того не сознавая, строят целые острова в водах Тихого океана. Как пассивно оно участвовало в создании государства русского, так же оно стало бы строить государство немецкое или австрийское.
С этого множества собирали подати, его гнали в солдаты, на войну, на починку мостов и дорог и другие общественные работы, оно было невежественно, забито, всегда голодно, и такие поня­тия как родина, патриотизм, долг — были для него просто непо­нятными словами.
Русского народа никто не знал, и ничем он себя не проявлял, да и что мог дать безграмотный и темный крестьянин, никогда ничего, кроме своей деревни, не видевший. Чем мог проявить себя фабричный и заводской рабочий, знавший только тяжелый непосильный труд и воскресный кабак? Там, где были талант и дарование, они погибали уже потому, что сам носитель их не пони­мал их жизненного значения и ценности.
И не народ-сфинкс, а вековая накипь на нем, наша общест­венность, была причиной того пренебрежения и даже презрения, с которым относились к русским не только другие народы, но и все то лучшее, что дала сама нация в лице своих мыслителей, писателей и передовых людей.
Сто лет тому назад один из самых умных людей своего времени, лучший друг Пушкина «русский европеец» Чаадаев, утверждал, что Россия существует только для того, чтобы пре­подать другим народам великий урок и умереть. В его «Фило­софических письмах» имеются такие навеянные отчаянием строки:
«Мы не принадлежим ни к Востоку, ни к Западу, и не имеем традиций ни того ни другого... Отшельники в мире, мы ничего миру не дали, и ничему от него не научились. Мы не внесли ни единой идеи в массу человечества, мы ничего не прибавили к прогрессу развития человеческого ума, а чем воспользовались, то обезобразили. Ничего с первого мгновения нашего общест­венного бытия не порождено нами на благо людей, ни единой полезной идеи не прозябло на бесплодной почве нашей родины, ни единой великой идеи не проникло в нашу среду. Единожды великий человек пожелал нас цивилизовать, и чтобы привить нам жажду света, бросил нам плащ цивилизации (как Илья — Елисею). Мы подняли плащ, но цивилизация нас не коснулась. В другой раз, иной великий Государь привлек нас к славной миссии, победоносно провел нас с одного конца Европы до дру­гого, но, вернувшись домой из этого триумфального похода через цивилизованные страны Европы, мы принесли с собой настро­ения и идеи застоя. Вот и весь результат».
Она же, эта наша общественность, заставляла и самого ве­ликого Пушкина скорбеть о том, что, обладая умом и талантом, он родился в России и русским. «Я, — пишет он, — презираю свой народ с головы до ног, но мне досадно, если иностранцы разделяют со мной это чувство». Про нее лучший русский сатирик Салтыков-Щедрин сказал: «Спросите русского, что есть истина, он вам ответит: „распивочно и на вынос». Устами Свид­ригайлова Достоевский характеризует ее так: «Русский чело­век мерзавец своей души и подлец своего отечества». Тургенев писал Достоевскому, что его произведение «Дым» продиктовано убеждением, что если бы вся Россия провалилась, то от этого бы не было никакого убытка человечеству.
От этой общественности ушел в свой фантастический мир Л. Толстой, от нее бежал за границу Тургенев, Гоголь и лучший из русских музыкантов Глинка. «Единственное, чего я хочу, — крикнул композитор, переезжая границу, — это никогда больше не возвращаться в эту страну». Пожелание это, впоследствии осу­ществившееся, относилось не к самодержавию, никогда Глинку не беспокоившего, а к той общественности, которая затравила музыканта так же, как до того она свела в могилу своего лучшего поэта Пушкина.
«Все рабы и рабы, — замечает по поводу писем Иоанна Гроз­ного наш знаменитый историк Ключевский, — и никого больше кроме рабов». И через триста лет после эпохи грозного царя писатель Чернышевский бросает русской общественности те же жестокие слова: «Жалкая нация — сверху донизу все рабы».
Перед опасностью позорно малодушны И перед властию презренные рабы
вторит ему поэт Лермонтов.
И такое же презрение вызывает эта общественность в нашем современнике, очевидце сибирской эпопеи генерале бароне Будберге.
«Наш трусливый обыватель, — пишет военный министр ад­мирала Колчака, — будет петь молебны, будет захлебываться от радости по поводу победы, со слюной будет смаковать все под­робности разных спасительных для него одолений. Он будет выносить потрясающие резолюции и храбро, шумно требовать решительного наступления, но в тоже время он не даст ни гроша на нужды армии, он облазит все пороги и пойдет на всякую гадость, чтобы спасти себя и своих близких от грязной непри­ятности попасть на фронт или подвергнуться каким-либо лише­ниям. Он бесконечно далек от мысли положить свой живот за какое-то отечество и считает, что это обязаны делать все, кроме его самого и его детей. Зато он считает непреложным, что оте­чество обязано охранять его живот, оберегать от красных покушений его капиталы и бебехи. Он делается весьма крикливым, если считает, что отечество недостаточно надежно его охраняет, и готов тогда насадить ежей за пазуху всем, кого считает в этом виновным. Но если, Боже упаси, ничто не выручит и на него все же навалится красная напасть, то он сожмется, тоже по­краснеет и будет стараться потрафлять на нового повелителя, молясь всем угодникам об его гибели, но не даст ни одного гроша и не сделает ни одного опасного жеста».
Московские толстосумы торжественно обещали поддержать выступление Корнилова, но ни ему, ни генералу Каледину гроша не удалось получить с них, даже для пропитания семейств арестованных по этому делу офицеров. Только унизительными просьбами смог Деникин добиться от богатейшего города Рос­това двух миллионов «керенскими» на нужды Ледяного похода. Москва ответила на просьбу генерала Алексеева о денежной помо­щи готовностью отдать «все» для отечества, но дала 800 000 рублей в то время как представители иностранных держав присылали ему 10 000 000.
Корнет Марков утверждает, что Царской семье не удалось бежать за невозможностью собрать необходимые для того сред­ства, и лишь усиленными стараниями фрейлины Вырубовой, обегавшей все пороги, получались гроши, на которые питалась Царская семья в Тобольске и Екатеринбурге.
Генерал Кутепов располагал не более чем двумястами тысяч франков, несмотря на достаточное количество богатых эмигран­тов, проживавших в Париже.
И каждый раз, когда ход исторических событий призывал эту общественность к экзамену, она не выдерживала его, оставалась к этому совершенно равнодушной и продолжала вести народ от одного позорного поражения к другому, еще позорнейшему. Ни Цусима, ни революция, ни неслыханно позорно проигранная война, ничто не могло заставить обывателя отождествлять себя с государством, почувствовать себя его органической частью и отрешиться от своего равнодушия ко всему общественному.
Милюков, Родичев, Керенский и прочие «передовые люди» наивно верившие, что достаточно свергнуть Царя, чтобы превра­тить вчерашнего обывателя в гражданина, упускали из виду только одно — природу этих людей. Они забывали, что создав­шая эту природу культура, вырабатывалась столетиями, и что изменить ее не в состоянии была никакая революция.
А. Керенский вошел в анналы русской революции с эпите­том «главноуговаривающий», но из многих томов, которые составили бы полное собрание его словесных импровизаций, исторический интерес сохраняют только два слова: «взбунтовав­шиеся рабы». В этом гневном окрике и только в нем одном прозвучала реальная правда. Все остальные слова были не более как иллюзии его несчастного сердца.
«Все позволено», — вот что ответили взбунтовавшиеся рабы на его призывы к строительству новой жизни.
С первых же дней Февральской революции начался неудер­жимый развал и распад государства. Начался разгул себялюбивых притязаний, полное забвение всякого долга, полное пренебреже­ние безопасности государства и захвата его врагом, и абсолютное безразличие к чести нации.
Вся русская интеллигенция уступила руководство событиями без всякой борьбы. Писатели, союзы, люди науки, все это попря­талось по углам, вздыхало и беспомощно разводило руками. Ни объединения, ни даже попытки возвысить свой голос не было сделано.
Врагов и ненавистников большевиков в то время было неиз­меримо больше, чем их самих, и тем не менее об отпоре не было и речи. Все прекрасно знали, что надо было делать, но все резонно считали, что гораздо благоразумнее держаться в стороне и не вмешиваться в схватку.
Когда в ночь на 26 октября большевики повели атаку на Зимний дворец, в котором заперлись министры Временного правительства, то бедные девушки, кассирши, кондукторши, да еще сотня казаков и юнкеров оказалось всем, что в России пожелало защищать свою государственную власть. Весь многомиллионный город попрятался по своим углам.
На местах в провинции было еще хуже. Там общественный элемент растаял совершенно. На всей территории огромного государства царили анархия и самый дикий разгул темных сил. Армия обратилась в банды вооруженных людей, грабивших собственное население, неприятель вторгался по всему фронту, окраины отпали.
Когда в эти дни кто-то убеждал В. Ленина допустить всена­родные выборы в Учредительное собрание, он ответил:
—   Народ уже голосует.
—   Как голосует?
—   Так, ногами голосует — бежит с фронта!
Но отказывались воевать не только одни солдаты, а все без исключения элементы русского общества. Крестьяне не давали хлеба и закапывали его в землю. Рабочие непомерными требо­ваниями увеличения заработной платы перестали давать необхо­димое вооружение и снаряжение. Железнодорожники, объявив забастовку, подвергли смертельной опасности самое существо­вание армии, а буржуазия просто-напросто забыла о войне, счи­тая, что ведение ее лежит на обязанности военного начальства.
Только фантазеры могли думать, что находящаяся в таком состоянии страна способна воевать, что совершившая переворот армия покорно откажется от активного участия в последовав­шей за ним жизни страны и послушно пойдет за вечно колеблю­щейся и нерешительной властью. Логика жизни терпит, однако, колебания недолго и в конце концов властно требует поворота на определенную дорогу, производя этот поворот тем круче, чем длительнее были колебания и нерешительность.
Поворот этот совершил В. Ленин. Из всех политических дея­телей того времени он один здравым умом своим сразу учел революцию как результат стихийного движения масс, явивше­гося следствием поражения. Дух народа он уловил много вернее Милюкова и Керенского и поняв, что с волей его, какова бы она не была, необходимо считаться как с фактором неизбежным, — стал гением русской революции. Двумя словами: «Долой войну» он обратил миллионы вооруженных людей в большевиков и, опираясь на них, захватил власть, покончил с пустословием и иссушающей мозг словесной одурью.
Враги большевиков определяли их жизнеспособность в нес­колько дней, но проходили месяцы, годы, десятилетия, а власть их становилась все прочнее. Трудную задачу сближения с народом и укрепления связи с ним осуществила коммунистическая партия. Основатель и вождь ее В. Ленин понял, что в революционную и переходную эпоху нельзя управлять государством приемами, заимствованными у нормальной государственности. Парламент, слагающийся из представителей разных течений, уже в мирное время является в России преимущественно кафедрой для изли­яния словесного гноетечения и не был способен ни к какому делу и ни к какому решению. Для дела нужна была властная организация, связанная жесткой дисциплиной, построенная на принципе строгой иерархии и «самодержавной» централи­зации.
«И как огромный чудовищный спрут, — пишет С. Дмитриев­ский, — коммунистическая партия раскинула свои щупальцы по всей стране, захватила многомиллионную массу беспартийных рабочих и крестьян и сковала страну, установив в ней общие линии и общие принципы советской политики».
И в этой близости к народу, в умении создать тесную связь с ним, а вовсе не в одном терроре заключается вся сила комму­нистического строя. Талейран справедливо сказал, что на штыки можно опираться, но лежать на штыках не может никто, и собы­тия европейской политической жизни последних лет подтвер­дили, что самые культурные народы не останавливаются перед открытым признанием, что в моменты кризисов и потрясений, когда государство находится на волос от гибели, цвет этого волоса утрачивает всякое значение, и «самодержавие» должно быть по всей линии. Никаких партий кроме правящей, никакой печати кроме правительственной, никаких свобод собраний, союзов, стачек и никого кроме верноподданных. Иначе гибель.

Стоя на пороге выходной из жизни двери, я, конечно, неспо­собен к восприятию идеологии Карла Маркса, не могу стать адеп­том ленинской государственности. Люди бессильны переделать свою природу и не могут переставлять колесиков своего мозгового аппарата. Человек, воспитанный в атмосфере веками созданного миросозерцания, не способен сбросить с себя тот умственный и духовный багаж, который он унаследовал от предков.
Вся логика Лассаля и вся стройность системы Карла Маркса не в состоянии обратить меня в интернационалиста, и я в такой же степени бессилен подавить потребность в отечестве, как по­требность в семье и собственном доме. Все, чем жили до сих пор люди, представляется мне совершенным, не теоретически объе­диненным интернационалом, а живыми народностями, и сердце мое склоняется потому не к интернационалу Карла Маркса, а к идеалу Адольфа Хитлера, «чтобы каждый немец предпочел чистить улицу на своей родине, чем царствовать в другой стране».
Интернационал вне моего духовного мира, но ошибочность лозунга и его жизненная неосуществимость не представляются мне факторами решающего значения. Так, крестовые походы, к которым призывали Петр Амиенский и Бернард Клермонский, были неосуществимой мечтой, но созданная ею эпоха религиозных походов имела колоссальное историческое значение. Так, за лозунгом «Свобода, равенство, братство» неизменно шест­вовала гильотина, но разве это умалило значение Французской революции? Все творцы религий манили людей такими благами, которые не только нельзя доказать, но даже и разумно обосно­вать, и все же религия руководила человечеством во все времена его существования.
Непогрешимых лозунгов нет и не может быть, как потому что нет и не может быть человека, способного предугадать всю сложность жизненных явлений, так и оттого, что нет и челове­ческой массы, способной понять истину без того, чтобы эта истина не была показана ей преувеличенной во много раз. Но тогда ведь это уже не истина, а ложь.
Необходимые поправки в лозунги вносит жизнь, а задача вождя найти новое слово, такое слово, которое создало бы энту­зиазм в людях, объединило бы их, вызвало бы готовность к жер­тве, к подвигу и заставило бы отдать максимум своих сил, зна­ний и денежных средств для создания тех совокупных усилий, без которых выход народа на новую дорогу невозможен. Энтузи­азм этот необходим потому что счастье не преподносится людям как сюрприз ко дню рождения за благонравие и хорошие успехи, а завоевывается тяжелыми жертвами и такими лишениями, которые могут быть нестерпимее и мучительнее даже старой мерзости запустения. Так чистивший Авгиевы конюшни Гер­кулес спас погибавшие в них от грязи стада, но пока воды про­веденных им рек бушевали, они причиняли обитателям коню­шен, вероятно, больше страданий, чем смываемая ими старая грязь.
Можно, конечно, считать социализм лекарством ядовитым и потому полезным лишь в малых дозах и вредным в больших, можно возражать против отмены частной собственности, унич­тожения капитала, национализации фабрик и заводов, бирж труда и многих догматов социализма, но отрицать за ним право на государственную теорию нельзя, как нельзя называть раз­бойниками и грабителями власть только за то, что она его осуществляет. Все разбойники и грабители кладут награбленное в свой карман. Они не строят заводов и фабрик, не проводят дорог и каналов, не покрывают страну школами и универ­ситетами, не создают средств обороны государства и не снаб­жают его население тракторами. Пусть даже правы утверж­дающие, что все эти «достижения» не соответствуют культур­ному уровню населения, не могущего ими пользоваться, пусть даже 50% всего сделанного погибнет, но ведь 50%-то все же останется. Ведь крестьянин, научившийся пользоваться трак­тором, к сохе не вернется, и по Беломорскому каналу суда ходить не перестанут.
Пора понять это. Надо забыть личные обиды и покончить с ненавистью, злобой и местью.

Конец сентября 1917 года. Петербург под угрозой захвата непри­ятелем, высадившим свой десант на острове Эзеле. Гарнизон Эзеля защищать остров отказался. Выкинув белые флаги и рас­стреляв не желавших сдаваться офицеров, целые части с песнями переходили к немцам. Начальник гарнизона генерал Мартынов и командир батальона бессмертных капитан Шишко на глазах у всех лишили себя жизни.
Увидев эти картины, неприятель онемел от ужаса и первым распоряжением немецкого командования было приказание рас­стрелять всех главарей мятежа и торжественно, со всеми поче­стями похоронить офицеров, ставших жертвами своего патрио­тического долга.
Описание этих событий даже теперь, по прошествии почти двух десятилетий, заливает лицо краской стыда. Но вздрогнула ли русская общественность от неслыханного позора? Покрылись ли улицы русских городов траурными флагами? Нет, русский обыва­тель не скорбел о своей армии и не думал о своей родине.
Вот приманки, которыми соблазнял его отдел «обозрения теат­ров» в тех же самых номерах газет, которые давали описание ужасов Эзеля.
Театр «Невский фарс» — «Две Леди обнаженные», «Литей­ный театр» — «Фиговый листок», театр «Троицкий фарс» — «Царские грешки» (роль балерины Кшесинской исполнит г-жа Рахманова, а принца Ники — г-н Емельянов). В цирке Чинизелли грандиозный спектакль-гала.
И в эти черные дни величайшего национального позора интел­лигенция, служащие, торговцы, nouveaux riches, рядовой обыва­тель и вся та разношерстная масса, из которой слагалась русская общественность, переполняла все театры, стояла хвостами перед кассами кинематографов и густо облепляла все столы в игорных домах. Играли все. Играли когда угодно, где угодно и на сколько угодно. А когда в игорных домах появлялись с тарелкой предста­вители воинской организации, то люди, перед которыми лежали тысячи, спешно разрознивали кучки сторублевых кредиток и вытаскивали оттуда — рубль.
Прошло тринадцать лет. Увидевший эмиграцию С. Дмитриев­ский о покинутой им советской России писал:
«В чертежных заводов и учреждений, в пробных мастерских, в лабораториях, на полотне железных дорог, на лесных разра­ботках — всюду сидят десятки тысяч молодежи и напряженно работают, с ошибками, неумело, но с огромным порывом, как дышат люди, вдруг нашедшие отдушину. Они работают не по­кладая рук, с вдохновением и энтузиазмом. Такая же молодежь сидит в библиотеках, поглощая там книгу за книгой. Все жадно тянутся к знанию».
Если бы наша общественность не прогнила до основания, она не рухнула бы. Рожденная с дурной наследственностью крепост­ного права, не знавшая других стремлений, как урвать возможно больше жизненных благ, за ту беспринципность, при которой единственным смыслом жизни является личное благополучие, все же государственное и общественное расценивалось, по спра­ведливым наблюдениям нашего сатирика, только с точки зрения вкусного и жирного пирога, она должна была сойти с исторической сцены, так же как в свое время сошло с нее французское феодальное дворянство, жившее тем же принципом «aprus nous le deluge» («после нас хоть потоп»).
И «острым плугом железной воли и безграничной власти перепахал Сталин всю русскую землю и выкорчевал из нее все старое. На взрыхленной почве выросли новые люди и новые идеи».
Огненные слова Валтасаровой надписи «тепе tekel fares» («кончил царствовать ты») оправдались.
Но умерла только обреченная ими общественность. Русский народ не умер — он жив.
Вместе с верой в новую жизнь и в свое будущее он научился уже понимать, что ничто так беспощадно не убивает любви к родине, как ее ничтожество и невозможность ею гордиться. И неумело, но с кипучей энергией и фанатической верой, новое поколение своими «достижениями» лихорадочно спешит смыть те плевки, которыми незаслуженно покрывали его народ. Вот оттуда эти клики: «догоним, перегоним, победим».
Итак, вперед. Вперед без оглядки на то прошлое, когда на Руси жилось «привольно и хорошо». Жена Лота, оглянувшись на погибший Содом, превратилась в соляной столб.
Вперед. Жертвы принесены, дело сделано.





Василий Галин о диктатуре. Часть III. Диктатура пролетариата

Из книги Василия Галина "Интервенция и Гражданская война".

Маркс впервые употребляет термин «диктатура пролетариата» в работе «Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 г.». Впоследствии, опираясь на опыт международного рабочего движения, Маркс сформулировал в «Критике Готской программы» (1875) следующий вывод: «Между капиталистическим и коммунистическим обществом лежит период революционного превращения первого во второе. Этому периоду соответствует и политический переходный период, и государство этого периода не может быть не чем иным, кроме как революционной диктатурой пролетариата». Сущность диктатуры пролетариата Маркс и Энгельс излагают в «Коммунистическом Манифесте»: «Пролетариат основывает свое господство посредством насильственного ниспровержения буржуазии… Пролетариат использует свое политическое господство для того, чтобы постепенно вырвать у буржуазии весь капитал, централизовать все орудия производства в руках государства, т. е. организованного, как господствующий класс, пролетариата, и возможно более быстро увеличить сумму производительных сил»… При этом Маркс указывал: «Мы вовсе не расходимся с анархистами по вопросу об отмене государства как цели. Мы утверждаем, что для достижения этой цели необходимо временное использование орудий, средств, приемов государственной власти против эксплуататоров, как для уничтожения классов необходима временная диктатура угнетенного класса».
[Читать далее]В программе большевиков «Положение о необходимости установления диктатуры пролетариата было впервые закреплено в Программе РСДРП, принятой на 2-м съезде партии (1903). «Научное понятие диктатуры означает не что иное, как ничем не ограниченную, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненную, непосредственно на насилие опирающуюся власть». Ленин обосновывал свое утверждение следующим образом: «…Нетрудно убедиться, что при всяком переходе от капитализма к социализму диктатура необходима по двум главным причинам или в двух главных направлениях. Во-первых, нельзя победить и искоренить капитализма без беспощадного подавления сопротивления эксплуататоров, которые сразу не могут быть лишены их богатства, их преимуществ организованности и знания, а следовательно, в течение довольно долгого периода неизбежно будут пытаться свергнуть ненавистную власть бедноты. Во-вторых, всякая великая революция, а социалистическая в особенности, даже если бы не было войны внешней, немыслима без войны внутренней, т. е. гражданской войны, означающей еще большую разруху, чем война внешняя, - означающей тысячи и миллионы случаев колебания и переметов с одной стороны на другую, - означающей состояние величайшей неопределенности, неуравновешенности, хаоса. И, разумеется, все элементы разложения старого общества, неизбежно весьма многочисленные, связанные преимущественно с мелкой буржуазией (ибо ее всякая война и всякий кризис разоряет и губит прежде всего), не могут не «показать себя» при таком глубоком перевороте. А «показать себя» элементы разложения не могут иначе как увеличением преступлений, хулиганства, подкупа, спекуляций, безобразий всякого рода. Чтобы сладить с этим, нужно время и нужна железная рука».
«Диктатура пролетариата – писал Ленин, - есть упорная борьба, кровавая и бескровная, насильственная и мирная, военная и хозяйственная, педагогическая и администраторская, против сил и традиций старого общества». При этом, указывал В. Ленин, «власть рабочего класса вырастает из конкретных условий освободительной борьбы каждого народа. Поэтому в разных странах она не может не приобретать различной формы. «Все нации придут к социализму – это неизбежно, но все придут не совсем одинаково, каждая внесет своеобразие в ту или иную форму демократии, в ту или иную разновидность диктатуры пролетариата, в тот или иной темп социалистических преобразований разных сторон общественной жизни».
Троцкий добавлял: «…Чем грандиознее задачи, чем большее количество приобретенных прав и интересов они нарушают, тем концентрированнее революционная власть, тем обнаженнее ее диктатура. Плохо ли это или хорошо, но именно такими путями человечество до сих пор шло вперед». Н. Бухарин давал экономическую трактовку: «Целью пролетарской диктатуры являются ломка старых производственных отношений и организация новых отношений в сфере общественной экономики, «диктаторское посягательство» (Маркс) на права частной собственности. Основной смысл пролетарской диктатуры как раз и состоит в том, что она есть рычаг экономического переворота».
Каким же видели следующий за «диктатурой пролетариата» этап развития общества классики марксизма? В 1852 г. Маркс писал: «Что касается меня, то мне не принадлежит ни та заслуга, что я открыл существование классов в современном обществе, ни та, что я открыл их борьбу между собою. Буржуазные историки задолго до меня изложили историческое развитие этой борьбы классов, а буржуазные экономисты – экономическую анатомию классов. То, что я сделал нового, состояло в доказательстве следующего: 1) что существование классов связано лишь с определенными историческими фазами развития производства; 2) что классовая борьба необходимо ведет к диктатуре пролетариата; 3) что эта диктатура сама составляет лишь переход к уничтожению всяких классов и к обществу без классов…»
К. Маркс разделял переход к коммунизму (обществу без классов) на две фазы – высшую и низшую. Уже на низшей, социалистической, «раз большинство народа само подавляет своих угнетателей, то «особой силы» для подавления уже не нужно! В этом смысле государство начинает отмирать. Вместо особых учреждений привилегированного меньшинства (привилегированное чиновничество, начальство постоянной армии) само большинство может непосредственно выполнять это, а чем более всенародным становится самое выполнение функций государственной власти, тем меньше становится надобности в этой власти». На смену государству должна была прийти новая общественная организация в виде «коммуны». «Коммуна, - писал Маркс, - сделала правдой лозунг всех буржуазных революций – дешевое правительство, уничтожив две самые крупные статьи расходов, армию и чиновничество… Коммуна должна была быть не парламентарной, а работающей корпорацией, в одно и то же время и законодательствующей и исполняющей законы… Вместо того чтобы один раз в три или в шесть лет решать, какой член господствующего класса должен представлять и подавлять… народ в парламенте, вместо этого всеобщее избирательное право должно было служить народу, организованному в коммуны, для того чтобы подыскивать для своего предприятия рабочих, надсмотрщиков, бухгалтеров, как индивидуальное избирательное право служит для этой цели всякому другому работодателю…»
«Итак, единая республика, - пишет Энгельс, придавая отдельным программным взглядам марксизма на государство некий прикладной характер, - но не в смысле теперешней французской республики, которая представляет из себя не больше чем основанную в 1798 году империю без императора… Как следует организовать самоуправление и как можно обойтись без бюрократии, это показала и доказала нам Америка и первая французская республика, а теперь еще показывают Канада, Австралия и другие английские колонии. И такое провинциальное (областное) и общинное самоуправление – гораздо более свободные учреждения, чем, напр., швейцарский федерализм…» Энгельс предлагал сформулировать пункт программы о самоуправлении следующим образом: «Полное самоуправление в провинции» (губернии или области), «уезде и общине через чиновников, избранных всеобщим избирательным правом; отмена всех местных и провинциальных властей, назначаемых государством».
Ленин в подтверждение представлений классиков писал: «Прямой противоположностью империи была Коммуна… Первым декретом Коммуны было уничтожение постоянного войска и замена его вооруженным народом… Коммуна образовалась из выбранных всеобщим избирательным правом по различным округам Парижа городских гласных. Они были ответственны и в любое время сменяемы… Полиция, до сих пор бывшая орудием государственного правительства, была немедленно лишена всех своих политических функций и превращена в ответственный орган Коммуны, сменяемый в любое время… То же самое – чиновники всех остальных отраслей управления… Начиная с членов Коммуны, сверху донизу, общественная служба должна была исполняться за заработную плату рабочего. Всякие привилегии и выдачи денег на представительство высшим государственным чинам исчезли вместе с этими чинами…» В идеале, по мнению Ленина, «диктатура пролетариата в период перехода к коммунизму впервые даст демократию для народа, для большинства наряду с необходимым подавлением меньшинства, эксплуататоров. Коммунизм один только в состоянии дать демократию действительно полную, и чем она полнее, тем скорее она станет ненужной, отомрет сама собою». «Развитие демократии до конца, изыскание форм такого развития, испытание их практикой и т. д.- все это есть одна из составных задач борьбы за социальную революцию».
Для современного читателя наивный идеализм и радикализм классиков коммунизма покажется абсурдом, как, впрочем, многим и в те годы. Но, во-первых, необходимо учитывать, что он противостоял не менее радикальным и абсурдным претензиям меньшинства на свои исключительные права за счет других в период «диктатуры капитала», приведшим к двум мировым войнам. Во-вторых, любая идеология всегда обладает некой утопичностью и односторонностью, поэтому важно не принимать ее догматично, как руководство к действию, а относиться к ней именно как к некому религиозному идеалу, требующего непрерывного самосовершенствования общества. В этом заложен мощный источник развития, который несла в себе религия и взяла на себя пришедшая на смену ей идеология.
Именно идеалистичный марксизм заложил основы социал-демократической идеологии, ставшей одним из основных фундаментов любой современной развитой демократии. Постулаты Энгельса о местном (англосаксонского типа) самоуправлении до сих пор остаются, например, для России верхом не утопичного коммунизма, а реального либерального демократизма. А что такое Евросоюз, как не прообраз «единой республики», уничтожающей противостоящие армии, устанавливающей выборное чиновничество, пускай хотя бы только и внутри единой Европы?
Идеалистический марксизм большевиков, столкнувшийся во время мировой войны с реальностью буржуазной революции, вполне естественно претерпел существенные изменения.
В конкретных условиях июля 1917 г. в работе «Две тактики социал-демократии в демократической революции» В. Ленин определяет содержание термина «диктатура пролетариата» для текущего момента: «Решительная победа революции над царизмом есть революционно-демократическая диктатура пролетариата и крестьянства… И такая победа будет именно диктатурой, то есть неизбежно должна будет опираться на военную силу, на вооруженные массы, на восстание, а не на те или иные «легальным», «мирным путем» созданные учреждения. Это может быть только диктатура, потому что осуществление преобразований, немедленно и непременно нужных для пролетариата и крестьянства, вызовет отчаянное сопротивление и помещиков и крупных буржуа и царизма. Без диктатуры сломить это сопротивление, отразить контрреволюционные попытки невозможно. Но это будет, разумеется, не социалистическая, а демократическая диктатура. Она не сможет затронуть (без целого ряда промежуточных ступеней революционного развития) основ капитализма. Она сможет в лучшем случае внести коренное перераспределение земельной собственности в пользу крестьянства, провести последовательный и полный демократизм вплоть до республики, вырвать с корнем все азиатские, кабальные черты не только из деревенского, но и фабричного быта, положить начало серьезному улучшению положения рабочих и повышению их жизненного уровня, наконец – последнее по счету, но не по важности, - перенести революционный пожар в Европу. Такая победа нисколько еще не сделает из нашей буржуазной революции революцию социалистическую, демократический переворот не выйдет непосредственно из рамок буржуазных общественно-экономических отношений; но тем не менее значение такой победы будет гигантское для будущего развития и России и всего мира. Ничто не поднимет до такой степени революционной энергии всемирного пролетариата, ничто не сократит так сильно пути, ведущего к его полной победе, как эта решительная победа начавшейся в России революции». Л. Троцкий, в свою очередь, также указывал: «Каково будет социальное содержание этой диктатуры? Первым делом она должна будет довести до конца аграрный переворот и демократическую перестройку государства. Другими словами, диктатура пролетариата станет орудием разрешения задач исторически запоздалой буржуазной революции. Но на этом дело не сможет остановиться. Придя к власти, пролетариат вынужден будет производить все более глубокие вторжения в отношения частной собственности вообще, т. е. переходить на путь социалистических мероприятий».
...
Механизм осуществления «диктатуры пролетариата» строился на принципах «демократического централизма», впервые упомянутых Марксом в 1847 г., но доведенных до логического конца В. Лениным в 1903-1908 гг. Принципы «демократического централизма» первоначально предназначались только для организации партии и включали в себя: «… а) выборность всех руководящих органов партии снизу доверху; б) периодическую отчетность партийных органов перед своими партийными организациями и перед вышестоящими органами; в) строгую партийную дисциплину и подчинение меньшинства большинству; г) безусловную обязательность решений высших органов для низших». После Октябрьской революции большевики распространили действие принципов демократического централизма на все области государственной жизни. Ленин писал: «Наша задача теперь провести именно демократический централизм в области хозяйства, обеспечить абсолютную стройность и единение в функционировании таких экономических предприятий, как железные дороги, почта, телеграф и прочие средства транспорта и т. п., а в то же самое время централизм, понятый в действительно демократическом смысле, предполагает в первый раз историей созданную возможность полного и беспрепятственного развития не только местных особенностей, но и местного почина, местной инициативы, разнообразия путей, приемов и средств движения к общей цели».
Против демократического централизма в партии выступили троцкисты (левые коммунисты) под предлогом развития партийного демократизма в виде фракционности. X съезд РКП(б) (1921) решительно осудил всякую фракционность в партии и принял по предложению Ленина резолюцию «О единстве партии». Позиция Троцкого основывалась на том, что он, признавая правоту Ленина для конкретных исторических событий, видел в демократическом централизме при определенных условиях потенциальную угрозу обществу. Он писал: «Демократизм и централизм, сведенные к отвлеченным принципам, могут, подобно законам математики, найти свое применение в самых различных областях. Нетрудно чисто логически «предсказать», что ничем не сдерживаемая демократия ведет к анархии или атомизированию, ничем не сдерживаемый централизм – к личной диктатуре… Поскольку централист Ленин казался мне чрезмерным, я, естественно, прибег к логическому доведению до абсурда. Но дело шло все же не об абстрактных математических принципах, а о конкретных элементах организации, причем соотношение между этими элементами вовсе не оставалось неподвижным…
Сам Ленин говорил, что палку, изогнутую в одну сторону, пришлось перегибать в другую. Его собственная организационная политика вовсе не представляет одной прямой линии. Ему не раз пришлось давать отпор излишнему централизму партии и апеллировать к низам против верхов. В конце концов, партия в условиях величайших трудностей, грандиозных сдвигов и потрясений, каковы бы ни были колебания в ту или другую сторону, сохраняла необходимое равновесие элементов демократии и централизма. Лучшей проверкой этого равновесия явился тот исторический факт, что партия впитала в себя пролетарский авангард, что этот авангард сумел через демократические массовые организации, как профсоюзы, а затем Советы, повести за собой весь класс и даже больше – весь трудящийся народ. Этот великий исторический подвиг был бы невозможен без сочетания самой широкой демократии, которая дает выражение чувствам и мыслям самых широких масс с централизмом, который обеспечивает твердое руководство…» Несмотря на свои вполне обоснованные опасения и оппозицию, Троцкий в итоге безоговорочно принял ленинские принципы демократического централизма: «Советский централизм вообще находится еще в зачаточном состоянии, а без него мы ничего не создадим ни в продовольственной, ни в других областях, ни тем более в военной области. Армия, по своему существу, есть строго централизованный аппарат, тесно связанный нитями со своим центром. Нет централизма – нет армии». При этом Троцкий указывает, что такой радикальный подход к централизму во время войны был вынужденной мерой: «Главкократический централизм в его нынешней форме может держаться лишь на основе чрезвычайного хозяйственного оскудения».







Василий Галин о диктатуре. Часть II. Неудавшаяся диктатура Корнилова

Из книги Василия Галина "Интервенция и Гражданская война".

Оценки причин поражения неудавшейся диктатуры Корнилова зачастую страдают непониманием законов развития общества. Так, меньшевик В. Войтинский наивно писал: «К сожалению, Корнилов не был «слеплен» из материала, из которого история делает Цезарей и Наполеонов». Английский посол Бьюкенен, прожив в России долгие годы, так ничего и не понял об этой стране или не хотел понимать: «Выступление Корнилова с самого начала было отмечено почти детской неспособностью его организаторов».
[Читать далее]Корниловский мятеж был обречен по другой причине. Шульгин писал: «По призыву ЦК РСДРП (б) 27 августа против мятежников выступили солдаты революционных частей, моряки Балтийского флота, красногвардейцы. За три дня в отряды Красной гвардии записалось более 15 тыс. рабочих». Милюков свидетельствует: «Борьба с войсками ген. Корнилова закончилась без единого выстрела. Вопрос был решен не столько… стратегическими или тактическими успехами правительственных или корниловских войск. Вопрос решили… не полководцы, а солдаты». Тот же В. Войтинский констатировал: «…Казаки не хотели идти за ген. Корниловым против петроградских солдат и рабочих – и не пошли – этим исчерпывается реальное содержание корниловской эпопеи».
После сдачи Корнилова Верховным главнокомандующим стал сам Керенский. Развал армии пошел уже полным ходом. Прежние войсковые комитеты казались солдатам слишком «правыми». «Везде начали самочинно возникать «революционные трибуналы», переименовавшиеся вскоре в военно-революционные комитеты, в состав которых вошли по преимуществу лица крайне левого направления и в еще большей мере авантюристы, собиравшиеся половить в замутившейся воде рыбку и сделать революционную карьеру». «В стране творилось нечто невообразимое. Газеты того времени переполнены ежедневными сообщениями с мест под много говорящими заголовками: «Анархия», «Беспорядки», «Погромы», «Самосуды» и т. д. Министр Прокопович поведал Совету Российской республики, что не только в городах, но и над армией висит зловещий призрак голода, ибо между местами закупок хлеба и фронтом все пространство объято анархией, и нет сил преодолеть его. На всех железных дорогах, на всех водных путях идут разбои и грабежи. Так, в караванах с хлебом, шедших по Мариинской системе в Петроград, по пути разграблено крестьянами при сочувствии или непротивлении военной стражи сто тысяч пудов из двухсот. Статистика военного министерства за одну неделю только в тыловых войсках и только как исключительные события давала 24 погрома, 24 «самочинных выступления» и 16 «усмирений вооруженной силой». В особенности страшно страдала прифронтовая полоса. Начальник Кавказской туземной дивизии в таких, например, черных красках рисовал положение Подольской губернии, где стояли на охране его части: «Теперь нет сил дольше бороться с народом, у которого нет ни совести, ни стыда. Проходящие воинские части сметают все, уничтожают посевы, скот, птицу, разбивают казенные склады спирта, напиваются, поджигают дома, громят не только помещичьи, но и крестьянские имения. В каждом селе развито винокурение, с которым нет возможности бороться из-за массы дезертиров. Самая плодородная страна – Подолия – погибает. Скоро останется голая земля».
Деникин констатировал: «Народ интересовался реальными ценностями, проявлял глубокое безразличие к вопросам государственного устройства и, видя ежечасное ухудшение своего правового и хозяйственного положения, роптал и глухо волновался. Народ хотел хлеба и мира… распад всей государственной жизни с каждым днем становился все более угрожающим… Все первопричины разрухи оставались в силе, и лишь элемент времени расширил и углубил ее проявления». В это время Бьюкенен с раздражением писал: «Военный министр Верховский подал в отставку. Он всегда заявлял, что, для того чтобы удержать войска в окопах, им необходимо сказать, за что они воюют, и что, следовательно, мы должны опубликовать свои условия мира и возложить ответственность за продолжение войны на германцев. На последнем заседании президиума Совета Республики вчера ночью он, по-видимому, окончательно потерял голову и заявил, что Россия должна немедленно заключить мир и что когда мир будет заключей, то должен быть назначен военный диктатор для обеспечения поддержания порядка».
Союзники, почувствовав слабость власти Керенского и осознав провал попытки установления «военной диктатуры», сразу же предъявили свои «векселя» на выданные России кредиты: «26 сентября к министру-председателю явились посланники Англии, Франции и Италии и обратились к нему с коллективным заявлением от имени своих держав, что «общественное мнение их стран требует отчета у правительств по поводу материальной помощи, оказанной России; что русское правительство должно доказать свое стремление использовать все средства, чтобы восстановить дисциплину и истинный воинский дух в армии».
Настроения самого Керенского передавал Милюков в своих воспоминаниях: «Если не хотят мне верить и за мной следовать, я откажусь от власти. Никогда я не употреблю силы, чтобы навязать свое мнение… Когда страна хочет броситься в пропасть, никакая человеческая сила не сможет ей помешать, и тем, кто находится у власти, остается одно: уйти!» И «с разочарованным видом он сходит со сцены». Французский посол Палеолог пишет в недоумении: «Мне хочется ему ответить, что когда страна находится на краю бездны, то долг правительства – не в отставку уходить, а с риском для собственной жизни удержать страну от падения в бездну». Гревс скептически оценивал «тот факт, что правительство Керенского – либеральное и частью социалистическое – оказалось способно оставаться у власти только 8 месяцев, ясно показывает, что русским было предназначено иметь или автократическое, или крайнее социалистическое правительство».
В. Ленин писал в то время: «Либо диктатура Корнилова (если взять его за русский тип буржуазного Кавеньяка), либо диктатура пролетариата – об ином выходе для страны, проделывающей необычайно быстрое развитие с необычайно крутыми поворотами, при отчаянной разрухе, созданной мучительнейшей из войн, не может быть и речи. Все средние решения – либо обман народа буржуазией, которая не может сказать правды, не может сказать, что ей нужен Корнилов, либо тупость мелкобуржуазных демократов, Черновых, Церетели и Мартовых с их болтовней о единстве демократии, диктатуре демократии, общедемократическом фронте и т. п. чепухе. Кого даже ход русской революции 1917-1918 годов не научил тому, что невозможны средние решения, на того надо махнуть рукой».
Меньшевик А. Мартынов, находившийся в гуще событий, приходил к подтверждению правильности тезисов своего оппонента: «Каждый раз, когда новая мутная волна бандитизма нас захлестывала… я приходил к убеждению, что в одном пункте мы, меньшевики, были совершенно слепы, что наш меньшевистский взгляд на демократию и диктатуру в эпоху революции есть взгляд маниловский, кабинетный, безжизненно-доктринерский. Когда я очутился на Украине, в самой гуще Гражданской войны, в самом пламени бушующих народных стихий, суровые факты действительности безжалостно разрушали мои старые парламентско-демократические схемы…»






Три главных заблуждения о капитализме

Взято отсюда.

Капитализм — экономическая система производства и распределения, основанная на частной собственности, всеобщем юридическом равенстве и свободе предпринимательства

В современном обществе установилась власть правящего класса, обладающего средствами производства, богатствами земли и ресурсов, а так же властью в стране. Класс этот называется классом буржуазии. И в общественном сознании закрепляются удобные этой власти мифы. О самых популярных из них мы и поговорим сегодня.

[Поговорить]1) При капитализме каждый может стать богатым, нужно только постараться!

Нас пытаются убедить в том, что если мы будем ломать спины на работе, перерабатывать и трудиться, не жалея себя — то мы станем богаче, а наша бедность, следовательно, результат нашей же лени. Нет, это не так.

В реальности все куда прозаичней: состояние заработал тот, кто оказался хитрее или подлее. Кто-то начинал свой путь со спекуляций на валюте, кто-то отхватил кусок предприятия во времена приватизации, кто-то продавал воду под видом лекарства от рака, кому-то повезло вложиться. Лишь единицы стали богатыми своим трудом и умом. И это — исключение.

Нам говорят трудиться и работать. Задайте вопрос — а кому выгодно, чтобы это было так?

2) Капитализм = свобода

«Рыночек порешает». Ставшая уже шуткой фраза в действительности является основополагающей частью рыночной экономики. Называется она «рыночное саморегулирование», утверждающее, что конкурентный рынок будет уравновешиваться естественными процессами внутри системы. Знаете, почему это не так? Потому что не рынок влияет на капиталистов, а капиталисты на рынок. Свобода в принятии решений здесь не у народа, а лишь у тех, кто владеет средствами производства. Элита, владея не только заводами, но и влиянием экономическим и политическим, сама направляет этот «рынок» туда, куда выгоднее. Не «рыночек решает» — рыночком решают.

Нефтяному магнату не нужны экологические разработки и электромобили, ведь из-за этого упадет его доход. И его задача сводится к противлению этим технологиям, их дискредитации, упрочении своей позиции на рынке. Маленький же предприниматель, занимающийся этими электромобилями, будет напрочь раздавлен нефтяным гигантом. Свободы здесь нет. Твой выбор — окончишь ли ты свою жизнь в петле или на гильотине. Но результат будет один.

3) Мы сами выбираем!

Выборы вселяют нам веру в то, что мы вольны что-либо менять, выбирать тех, кто будет управлять государством или принимать решения. На деле выборы — лишь формальное мероприятие. Важно не сколько голосует людей — важно, как их посчитают. На выборах постоянно фиксируют нарушения этого процесса, люди теряют саму веру в то, что могут что-то менять. Поэтому растет количество людей, игнорирующих выборы.

Демократия, сказки о которой народ уже устал слушать, проистекает из ее формальности. Это, понятие которое извращают капиталисты, в сущности — диктатура их меньшинства, или, как писал Ленин, «буржуазная демократия».

Иллюзия выбора — излюбленный метод, которым пользуются капиталисты, чтобы убедить нас в том, что наши решения и выбор действительно на что-то влияют. Одной из таких иллюзий является многопартийность. Самые разные партии, цветастые и серые, громкие и тихие, в любом случае сохраняют существующий режим. Режим, выгодный капиталистам.



Махно о буржуазной демократии

В Воспоминаниях Нестора Ивановича Махно можно найти строки, дающие представление о его отношении к буржуазной демократии и парламентаризму:

...была как раз получена первая телефонограмма из Александровска, сообщавшая «всем, всем, всем» о том, что в Киеве совершен переворот. Гетман Скоропадский низвергнут. Организовалась Украинская Директория под председательством В. Винниченко. Директория объявила всем политическим узникам амнистию и т. д. и т. п.
Помню, с каким воодушевлением один из граждан деревни, учитель, читал эту телефонограмму крестьянскому собранию. С пафосом незаурядного деревенского оратора и «щирого» украинца он произнес затем речь и поставил мне в упор вопрос:
– Какую позицию вы, Батько Махно, со своими революционно-повстанческими силами займете по отношению к Украинской Директории, во главе которой, как вам теперь известно, стал человек, заслуживающий не только уважения, но и полного доверия от трудового народа.
Сведения о киевском перевороте меня лично мало тронули. В нем я видел все тот же политический шантаж, какой я видел и в водворении гетмана Павла Скоропадского шесть месяцев тому назад.
Но вопрос, поставленный мне учителем, застал меня врасплох. В этой деревушке я его не ожидал, и поэтому он меня несколько смутил, тем более что на собрании присутствовала масса повстанцев, а вопрос о политическом доверии Винниченко был чрезвычайно серьезным: ответ на него требовал не только правды, но и серьезного, ответственного обоснования. Хорошо помню, как я, начав говорить и в то же время обдумывая ответ, вначале нервничал, глотал слова и заикался. Это даже принудило меня остановиться, прекратить речь и попросить кружку воды. Так я выиграл время, овладел своими нервами и затем начал отвечать на поставленный мне учителем вопрос.
[Читать далее]
Украинским труженикам, говорил я, мало когда везло в истории их борьбы. За их спинами почти всегда действовали изменявшие им вассалы если не польской шляхты, так русских царей. Я, конечно, не знаю Винниченко лично; но я знаю, что он – социалист, притом, социалист, принимавший и принимающий участие в жизни и борьбе трудящихся. Он обладал и обладает социалистической верой, пафосом чувствования и действия. По крайней мере, я так понял Винниченко. Однако до политического доверия к нему отсюда еще далеко. Особенно в настоящее время, когда трудовой народ, освободившись от политического рабства в 1917 году, стремится к коренному переустройству социальной жизни, а многие Винниченки вели его к совсем другим берегам… Я точно не осведомлен о том, какую роль играл Винниченко в деле заключения Украинской Центральной радой союза с немецким и австрийским царями, союза, приведшего на Украину против революции 600 000-ю армию сознательных и бессознательных убийц, рвущих и топчущих вот уже около 6–8 месяцев тело украинской революции, убивших уже десятки тысяч крестьян и рабочих и продолжающих убивать по сей день. Но я знаю, что Петлюра, военный министр бывшей Украинской Центральной рады во время нашествия этих орд на Украину, шел в авангарде с гайдамацкими бандами, дико расправлявшимися с каждым революционно мыслящим крестьянином и рабочим. И я знаю, что теперь Винниченко рука об руку с этим самым Петлюрой создает на Украине новое правительство. Где же, я вас, товарищи, спрошу, в революционных украинских селах и городах найдутся среди тружеников такие дураки, которые поверили бы в «социализм» этого петлюровско-винниченковского украинского правительства или Украинской Директории, как оно себя величает?.. Я знаю, что для вас и для ваших друзей, щирых патриотов, Винниченко и Петлюра являются лучшими представителями украинского дела. Но, по-моему, украинское дело должно быть революционно-освободительным делом самих тружеников, без немецкого царя, который бросил весь немецкий народ в кровавую бойню… Вот почему я не думаю, что революционно-повстанческое движение под моим руководством может найти общий язык с этой Украинской Директорией; тем более что нам, повстанцам-махновцам, неизвестна еще программа Украинской Директории, равно как и то, кем она избрана. Украинское революционное повстанчество имеет перед собою в настоящее время одну задачу: окончательно деморализовать и разбить немецко-австрийские армии на Украине и раздавить гетманщину. Дело великое, уже повстанчеством начатое. Менять его на задачи Директории революционному повстанчеству не придется. Директория ничего живого и здорового, связанного с чаяниями украинских тружеников, не даст, даже если бы и стремилась к тому. По примеру всех либеральных правительств, какие иногда бывают в республиканских странах, она скоро сделается поборницей прав буржуазии как класса материально богатого и выгодного для правителей. Она скоро запутается в буржуазных делах и потеряет тот социалистически-демократический характер, какой, вы верите, Винниченко своим председательством вложит в нее. Я и революционное повстанчество в эту комедию-чудо не верим.