Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

Карательные экспедиции в Сибири в 1905—1906 гг. Документы, часть I

Из книги «Карательные экспедиции в Сибири в 1905—1906 гг.».

Телеграмма министра внутренних дел красноярскому губернатору Соколовскому
Прошу вас разобрать подробно виновность почтово-телеграфных мятежников. Всех примкнувших к преступному союзу и заведомых забастовщиков прикажите уволить от службы без прошений. Зачинщиков и подстрекателей посадить в тюрьму и предать военному суду за бунт против верховной власти. Принять вновь на службу можно лишь тех забастовщиков, которые не принадлежали к союзу и действовали по малодушию. Все без исключения члены революционных и стачечных комитетов должны быть посажены в тюрьму, причем главные виновные подлежат преданию военному суду...
Министр внутренних дел Дурново.
3 января 1906 г.

[Читать далее]Телеграмма министра внутренних дел командующему войсками Сибирского военного округа ген. Сухотину
…необходимо избегать арестов и истреблять мятежников на месте или немедленно судить военным судом и казнить. Никто ареста не боится и потому настоятельно нужно сокрушить мятеж так, чтобы больше никогда ничего подобного не повторилось. Особенно заслуживают кары телеграфисты и инженеры.
Министр внутренних дел Дурново.
3 января 1906 г.

Телеграмма министра внутренних дел читинскому военному губернатору
Командированные в Читу лица разберут все подробности происходившего мятежа. До прибытия этих лиц прошу сделать по всей области следующие распоряжения: 1) начальника округа Данилевича устранить от должности; 2) начальника читинской конторы и всех зачинщиков, подстрекателей и членов почтового союза посадить в тюрьму; 3) почтовую контору и управление округом поручить временно вполне благонадежным лицам; 4) всех забастовщиков и членов союза уволить от службы и выселить из казенных квартир; 5) оставить можно только тех, которые бастовали по малодушию. Кроме того взять под стражу всех членов революционных комитетов, стачечных комитетов и главных революционеров без различия званий. Также распорядиться со всеми чиновниками и служащими по выборам, которые содействовали мятежу или виновны в попустительстве...
Министр внутренних дел Дурново.
15 января 1906 г.

Телеграмма министра внутренних дел читинскому военному губернатору.
Ввиду объявленного в области военного положения все митинги, сборища и шествия должны быть запрещены. Газеты революционного содержания подлежат запрещению. С нарушителями спокойствия и порядка расправляться силою оружия решительно и без всяких колебаний. Виновных в сопротивлении властям и насилиях предавать военному суду...
Министр внутренних дел Дурново.
15 января 1906 г.

Из «Воспоминаний» графа Витте
…получаю телеграмму от главнокомандующего Линевича приблизительно такого содержания: «В действующую армию прибыло из России 14 (хорошо именно помню эту цифру — четырнадцать) анархистов-революционеров для того, чтобы производить возмущение в армии»... Сказанную телеграмму я представил его величеству и получил ее обратно с резолюцией: «Надеюсь, что они будут повешены».

Письмо Николая II М. Ф. Романовой
Моя дорогая мама!
Это первое мое письмо к тебе в этом году.
В прошлый четверг я решительно не имел возможности написать тебе, так как я был особенно занят и кроме того должен был послать длинное письмо графу Воронцову. К счастью, он теперь поправился и стал действовать энергично — сейчас же все там пошло лучше. Вообще, слава богу, положение сделалось несравненно спокойнее.
В Прибалтийских губерниях Орлов и моряки: Рихтер и барон Ферзен — действуют великолепно, замирение уже близко, кроме части Курляндии, куда эти отряды подходят с разных сторон.
На юге России совсем тихо, кроме небольших беспорядков в Полтавской губ. В Сибири тоже лучше, но еще не кончена чистка железной дороги от всей дряни.
Николаше пришла отличная мысль, которую он предложил, — из России послан Меллер-Закомельский с войсками, жандармами и пулеметами в Сибирь до Иркутска, а из Харбина Ренненкампф, ему навстречу. Обоим поручено восстановить порядок на станциях и в городах, хватать всех бунтовщиков и наказывать их, не стесняясь строгостью. Я думаю, что через две недели они съедутся, и тогда в Сибири сразу все успокоится.
Там на железной дороге инженеры и их помощники — поляки и жиды; вся забастовка, а потом и революция была устроена ими при помощи сбитых с толку рабочих.
Семеновский полк вернулся 31 декабря. Мин явился и завтракал с нами; он рассказывал много интересного, а также и грустного. Он, как всегда, был в духе и благодарил от имени полка за то, что их послали в Москву усмирять мятеж. Дубасов особенно просил произвести Мина в генералы, что я и сделал, конечно, назначив его в свиту...
В Финляндии очень подняли головы социалисты со времени октябрьской забастовки, и сенат не особенно этим доволен...
Витте, после московских событий, резко изменился: теперь он хочет всех вешать и расстреливать.
Я никогда не видал такого хамелеона или человека, меняющего свои убеждения, как он.
Благодаря этому свойству характера почти никто больше ему не верит; он окончательно потопил самого себя в глазах всех, может быть, исключая заграничных жидов...
Дурново — внутренних дел — действует прекрасно; я им тоже очень доволен… 
Горячо тебя любящий твой старый Ники.
Царское село, 12 января 1906 г.


Петербург, министру внутренних дел.
Вновь назначенный начальник Сибирской дороги позволял себе заявлять служащим, что он никого увольнять не будет, хотя бы о том просило их ближайшее начальство. Его деятельность начальника Екатерининской и Закавказской дорог достаточно известна с отрицательной стороны. Желательно немедленно его увольнение. Сибирская дорога в беспорядке, рабочие в Челябинске ввели самовольно 8-часовой день; рядом самаро-златоустовские работают 9 часов. Необходимо уволить начальника участка тяги Сибирской Крупышева. Желательно увольнение служащих в районе челябинского отделения, агитаторов забастовок: Кронида Тульникова, Федора Егорова, Фому Поплавского, Семена Осокина, Романа Пивкина, Ивана Роголева, Федора Дубовицкого; арестование Моисея Ицковича, студента-практиканта Леонида Селихова, Виктора Пороховщикова, Михаила Янина и его жены, Ивана Машинского, Лаврентия Белышева, Петра Князева, Владимира Маржиевского, Александра Шулова, Степана Струнина, Виктора Ломовского, Александра Агаркова, Петра Монкевича, Федора Журина, Александра Боровских, Михаила Калинина, Павла Вержбицкого, Василия Пермякова, Федора Дубовицкого, Станислава Соболевского, Ольги Гирш...
Меллер-Закомельский.
6 января 1906 г.

Петербург, начальнику генерального штаба.
На Сибирской дороге меньше порядка, неудачный выбор начальника дороги. В мастерских введен самовольно 8-часовой рабочий день. На Самаро-златоустовской рядом работают 9 часов...
Меллер-Закомельский.

Челябинск, коменданту станции.
В поезде № 11 едут буйные запасные; арестовать начальника эшелона на 30 суток, водворить порядок самым энергичным образом, пропустить почтовый поезд.
После трех часов выехал из Челябинска. Положение в Челябинске вполне благонадежное. Всякие беспорядки рабочих сибирских мастерских будут легко усмирены надежной охраной станции, сотней оренбуржцев и вообще надежным окрестным казачьим населением. Арестованы жиды доктора, возвращавшиеся из Манчжурии...
Меллер-Закомельский.

Челябинск, начальнику станции.
Поездом № 57 едет эшелон 4-го Сибирского корпуса. На ст. Шумиха разбил поленьями стекло последнего вагона нашего поезда и ушел, ослушавшись приказания остановиться. Требовать выдачи виновных для предания их военному суду. Если виновные не будут найдены — арестовать начальника эшелона на 30 суток...
Меллер-Закомельский.

Петербург, начальнику генерального штаба.
Согласен с мнением ген. Сухотина о желательности упразднения госпиталей, продовольственных и дезинфекционных пунктов... Закрытие всех этих учреждений принесло бы немалую экономию казне, дало бы более полезное назначение прислуге, которую приходится назначать от Сибирского корпуса, и избавило бы от жидов врачей, развращающих солдат.
Меллер-Закомельский.

Петербург, начальнику генерального штаба.
Весьма неудачный выбор начальника Самаро-златоустовской дороги. Вернее всего он из жидов, служит и вашим и нашим. Инженеры Косовский, Клейн, Нюберг, Хегстрем, сильно скомпрометированные в революционном движении, до сих пор не уволены. Служащие Сибирской дороги поляки, жиды политически неблагонадежны...
Меллер-Закомельский.

Омск, командующему войсками.
Все нежелающие работать 9 часов уже уволены начальником дороги и сделаны распоряжения об удовлетворении их следуемыми им деньгами, и деньги эти всюду приготовлены. На ст. Иланской рабочие отказываются получить расчет. Нахожу вполне правильным желание начальника дороги, чтобы все рабочие, не желающие подчиняться распоряжению о 9-часовом труде и вслед затем уволенные н замешанные в антиправительственном движении, были выселены из района Сибирской дороги.
Прошу ваше превосходительство дать строжайшее приказание жандармскому ротмистру Свету, не отличающемуся особой распорядительностью, о полном очищении ст. Иланской.
Меллер-Закомельский.

Верхнеудинск, командиру Верхнеудинского полка.
Предлагаю вам оказать полное содействие жандармам по аресту бегущих из Читы и всех неблагонадежных и обезоружению рабочих и населения, кроме казачьего. Всякие беспорядки прекращать самыми энергичными мерами, не стесняясь употреблением оружия.
Меллер-Закомельский.

Царское село, его величеству.
Сибирской и Забайкальской дороги все служащие, телеграфисты-рабочие почти сплошь революционеры... Необходимы строгие меры. На станции Мысовая расстрелял трех телеграфистов, двух членов комитетов, двух пропагандировавших среди эшелонов запасных...
Меллер-Закомельский.

Петербург, министру внутренних дел.
Газета «Веркнеудинский листок» отличается антиправительственным направлением, глумлением над начальствующими лицами, призывом армии к бунту. Приказал арестовать редактора-издателя, типографию опечатать, издание прекратить. О возбуждении против него уголовного преследования телеграфировал прокурору Иркутской судебной палаты. Товарищ прокурора верхнеудинский Архангельский бездеятелен и неблагонадежен; то же можно сказать и о многих лицах судебного ведомства — либералы, сочувствующие революционерам.
Меллер-Закомельский.

Петербург, начальнику генерального штаба.
Нахожу необходимым расстрелять ген. Холщевникова, явно примкнувшего к шайке бунтовщиков...
Меллер-Закомельский.

Иркутск, военному генерал-губернатору ген. Данилевичу.
Пусть на станциях знают, что за малейшее покушение на мой поезд все будет разнесено.
Меллер-Закомельский.

Петербург, министру внутренних дел.
Расстрелял четырех телеграфистов и трех служащих стачечного комитета...
Меллер-Закомельский.

Андриансвка, ген. Ренненкампфу вслед.
Министр внутренних дел просит передать вам телеграмму:
«Не имея сведений о получении ген. Холщевниковым моих указаний, прошу вас по прибытии в Читу привести в исполнение: 1) самым суровым образом расправиться с почтово-телеграфными мятежниками, особенно начальником читинской конторы, который является руководителем мятежа и принимал участие во всех революционных действиях; 2) не менее сурово распорядиться с городской думой и членами комитетов, причем последние все без исключения подлежат самое малое аресту и высылке в отдаленнейшие места Якутской области; 3) закрыть все революционные газеты, запечатать типографии, арестовать издателей и редакторов; 4) устранить, если признаете необходимым, от должностей губернатора, вице-губернатора, других чиновников, явно потворствовавших революционерам; 5) то же самое проделать по всей Забайкальской линии; 6) строжайшим образом наказать всех телеграфистов, которые осмелились задерживать высочайшие и другие правительственные депеши.
Полагаю, что заслуживают самого тяжкого наказания одинаково с зачинщиками, причинявшими столько вреда почтово-телеграфной забастовкой».
Меллер-Закомельский.

Письмо графа Витте Николаю II
Ваше императорское величество! Генерал Меллер-Закомельский доносит, что Чита сдалась без боя. Но неужели все это дело тем и кончится? Позволяю себе всеподданнейше доложить, что, по моему мнению, необходимо немедленно судить военным судом всех виновных и прежде всего губернатора ген. Холщевникова.
Статс-секретарь граф Витте.
23 января 1906 г.

Выдержки из газетной статьи «Суд идет» («Даурский вестник» № 34 от 17 февраля 1906 г.)
...был послан в Сибирь в Забайкалье барон Меллер-Закомельский...
Орлом пролетел он по Сибирской дороге, оставив много сирот и вдов, покрыв свой победный путь кровью, слезами и грудой расстрелянных тел. Свято исполнял приказ «патронов не жалеть».
Грозный судья скоро очутился у священного озера Байкал. Дикая могучая природа, полное безмолвие и безлюдие Саянских гор и всех попутных станций поразили барона: «Где же забастовщики? Где ваши подчиненные?» — спрашивает он у одного из начальствующих. «Убежали в горы», — был ответ. «Ха-ха-ха! Трусы, а еще думали ввести в России демократическую республику, ха-ха!» — хохочет барон. «Ха-ха»! — вторят богатыри солдаты. «Ха-ха!» — подхватывает ветер хохот и несет его по широкому простору замерзшего озера, по горам и долам, вслед беглецам, завязшим в ущельях в глубоком снегу.
Едет далее. Там, где богатыри успеют поймать крамольников — расстреляют, где нет, откуда они убежали — там отвечают за беглецов бедные женщины, принимая незаслуженную порку нагайками. Хорошо поработали богатыри на Мысовой, Хилке и Могзоне, хорошую память оставили о себе!..
Среди гор вьется бесконечной блестящей лентой железная дорога, и по ней тихо двигаются три поезда с богатырями-экзекуторами Меллер-Закомельского. Сам он спит безмятежным сном святого младенца, но помощники его бодрствуют и готовы кинуться быстрыми ястребами на предполагаемых злодеев. Тихо, плавно пристают поезда к маленькой изящной, ст. Грушевая... Из вагона вылетает окруженный телохранителями-богатырями ясный сокол князь X. — правая рука барона. Несется в телеграф. Видит двух телеграфистов, почему-то не убежавших в горы, грозно задает им вопрос: «Вы кто?» — «Телеграфисты». — «Расстрелять их!» Помертвевших от испуга телеграфистов подхватили солдаты и куда-то повели. Князь X. влетает в контору; видит перепуганного дежурного помощника начальника станции. Громогласно, не спрашивая даже, кто он, приказывает своей охране: «Выпороть его!» Поезда отправляются далее.
Вагон-теплушка. Свеча еле-еле освещает бледные, измученные двухдневной голодовкой лица арестованных «государственных преступников». Запекшиеся от мучительной жажды губы шепчут что-то тихое, жалобное. В небольшом вагоне их сидит 34 чел., не считая охраны.
Тесно, грязно и мрачно.
Сидя на грязном полу, подвернув под себя ноги, тревожно дремлют они. При каждом толчке, малейшем шорохе вскакивают на ноги и странно смотрят на дверь и часовых. Глаза их глубоко ввалились, зрачки блестят ярким сумасшедшим блеском. Жутко смотреть им в глаза: «Господи! да хотя бы скорее расстреляли!» — шепчет дряхлый старик-телеграфист, арестованный и избитый за то, что нашли в телеграфе комитетскую телеграмму, в которой по линии объявляли о бойкоте конторщика... Один преступник, взятый в деревне Кеноне за то, что бил жену, и попавший в разряд политических, обратился к часовому солдату с добродушной, простой, глуповатой физиономией: «Так значит меня расстреляют?» — «Ну, конечно». — «Без суда?» — «Какой тебе суд? Наш генерал судит в двадцать четыре секунды». — «Да за что же меня расстреляют? Ведь я такой же политический преступник, как вот эти мои старые сапоги...» — «Да я вижу, что вас всех нужно отсюда выгнать в шею — какие вы арестанты? Преступники!.. Ха-ха-ха... Посмотрите на этого мальчика, ехал он к отцу домой без билета, у него арестантская рожа? Ха-ха!.. Умора с вами, ха-ха!»
Солдат долго хохочет. От смеющегося лица его веет русскими широким полевым простором. Перед арестантами — мужик, добрый, милый, в своей простоте и откровенности не лишенный юмора. Наивность такого мужичка доходит до смешного. Как легко и возможно выработать из него человека-зверя.
«Слушай, — обращается он к одному из четырех арестованных солдатиков-пехотинцев, отставших от поезда, потому что они бегали по поручению начальника эшелона в лавочку за покупками — ты говоришь, что плохо было на войне?» — «Да, хорошего мало — сидели голодные, ели сухари с червями. Потому, видишь ли, что ежели сухарь плохо засушен, так в нем заводятся черви, но мы все ели, да еще хвалили... и вот теперь за мучения, за полтора года страданий попал в число политических преступников». — «Да ты не бойся, я слышал, что назначено расстрелять двенадцать человек». — «Кого?» — послышались вопросы. — «Да не знаю, право, Может быть, и более, ну, а выпороть, так выпорют вас всех». — «Утешил!» — вмешался в разговор другой солдат. — «Приятель, скажи, как вы ехали и кого били?» — «Кого били? Да кто попадется под руку. Вот на станции Иланская была потеха! — Засели слесаря в депо. Мы их окружили — да и давай пулями угощать, а они нас... Ну, и дали же мы им жару! Многих перебили, многих штыками перекололи. Знаешь? Я удивился одному слесарю: вот живучий же! Мы его восемь человек нагнали, штыки в него всадили — он упал и снова поднялся, мы его еще раз, да насквозь прорешетили, а он все бьется и извивается, аж жутко стало»...
Гробовая тишина в теплушке... Никто не дышит.
«А вот еще: на одной станции, не помню какая, расстреливали мы здоровенного мужика. В стороне жена и шесть человек детишек, один другого меньше, жалобно так заливаются слезами. Я, глядя на них, заплакал, за это хорошую оплеуху получил. Привязали мы его к столбу, крепко-накрепко, аж веревки в мясо ушли. Прицелились да как «бахнем». Все пули ему попали прямо в голову — от нее остался только кусок кровавого мяса. Но что удивительно! вот сила же была!— когда мы его «ухнули», то он так рванулся с разбитой головой, что даже веревки лопнули, а он сделал два шага вперед — упал... А в Слюдянке телеграфиста пороли, так тот богу душу отдал — кто же виноват? Зачем такой жиденький был»...
Кто-то зарыдал тяжело, истерично. Все молчат, слушая рыдания, а они долго, долго не унимаются...
Ночь. Все арестанты и часовые дремлют. То тут, то там по углам кто-то во сне плачет... Ветер, стучась в люки вагонов, о чем-то шепчет. И чудится в этом шепоте грозная речь:
—   Суд идет над мучителями! Неизбежный суд общественной совести...
А. Белый.

Петербург, начальнику генерального штаба.
…генералы, подобные Линевичу, Казбеку, Холщевникову, Путяте, Румшевичу и прочие могут погубить армию и государство; надо их расстреливать, а не каких-то ж.-д. запасных солдат.
Меллер-Закомельский.

Иркутск, временному генерал-губернатору.
Ген. Ренненкампф не счел нужным видеться со мною; ему как младшему следовало приехать ко мне... Не осуждал и не критиковал его действий, но нахожу совершенно неуместным, что он позволил себе осуждать мои в телеграммах, становящихся известными по линии... Весьма жаль, что Ренненкампф и Сычевский вступили в Чите в продолжительные переговоры с революционерами и только, узнав то, что могли узнать и раньше, что они желают республики, предъявили им какой-то ультиматум. Читу надо было разгромить, и если бы мастерские и взлетели на воздух и был бы от того убыток казне, ничтожный сравнительно с громадными убытками, причиненными ранее революционерами, зато впечатление было бы огромное, и революция надолго бы стихла. Теперь повторилось в Чите то же, что в Иркутске и Красноярске, — бескровное подавление бунта, о чем столь основательно сожалел ген. Сухотин. До сих пор никто из виноватых не казнен и даже еще не предан суду. Лучше расстрелять нескольких человек теперь, чем сотни через год; впечатление гораздо сильнее. Теперь на Забайкальской дороге от Иркутска до Читы полный порядок, виновные арестованы или бежали. Не то слышно про дорогу за Читою до Манчжурии, где проехал Ренненкампф. Какие лица могли ему жаловаться на мой произвол, — не понимаю; передал ему в Чите около 30 чел. арестованных, из них несколько главарей. Не взятые с оружием в руках главные преступники, а члены комитетов и революционных организаций.
Меллер-Закомельский.

Омск, ген. Сухотину.
Сообщите, куда, зачем едет Гродеков? Жаль, что в Чите кончилось, как в Красноярске, благодаря переговорам Ренненкампфа и Сычевского с делегатами социал-революционеров и социал-демократов. Бескровные подавления мятежа не действуют подавляюще на мятежников...
Меллер-Закомельский.

Запрос Государственной думы по поводу расправы ген. Меллер-Закомельского с ж.-д. рабочими.
Г-ну председателю Государственной думы
Срочное заявление.
7 января на ст. Иланской Сибирской ж. д. были арестованы жандармской полицией и препровождены в канскую тюрьму телеграфисты Дудировский, Политов и г-жа Остромецкая. Обвинения к ним до 29 января предъявлено не было. Означенные лица в конце февраля г-ном судебным следователем 4-го участка Красноярского окружного суда были из-под стражи освобождены, а постановлением от 15 марта дело их направлено в порядке 277 ст. устава уголовного судопроизводства на прекращение за отсутствием состава преступления.
12 января 1906 г., через пять дней после ареста вышеозначенных лиц, рабочие и мастеровые депо ст. Иланской в числе около 500 чел. прибыли около полудня в г. Канск (30 верст от ст. Иланской), попросили к себе командира Томского полка г-на Борисова и предложили ему стать на страже исполнения высочайшей воли, выраженной в манифесте 17 октября о неприкосновенности личности, и освободить незаконно арестованных 7 января на ст. Иланской лиц.
Полковник Борисов заявил, что затрудняется исполнить просьбу рабочих, и предложил запросить об этом г-на командующего войсками ген. Сухотина. Рабочие согласились и тем же порядком, мирно, на поезде прибыли вечером в Иланскую.
Через час после приезда ж.-д. администрация уведомила рабочих, что со стороны Красноярска едет высшее ж.-д. начальство с ген. Меллер-Закомельским для выяснения нужд рабочих Сибирской ж. д. и что для переговоров нужно выбрать трех депутатов.
Рабочие в числе около 1 тыс. чел. (тут были и жены и дети их) собрались в деповское здание и, избравши трех депутатов во главе с машинистом г-ном Щербиной, послали их на перрон ждать начальство для переговоров.
Около 10 час. вечера 12 января на ст. Иланскую прибыл отряд Меллер-Закомельского, немедленно разогнал по команде офицера «убрать эту сволочь» стоявшую на перроне публику и депутатов и с двумя жандармами-проводниками устремился к тому зданию, где собрались рабочие, окружил его цепью, и часть солдат с офицерами вошла в помещение и открыла огонь пачками.
Убитых по сведениям администрации не более 25 (по подсчету рабочих около 50), раненых тяжело свыше 70. Большая половина раненых направлена в красноярскую губернскую больницу.
Арестовано и препровождено в тюрьму в гг. Канск и Красноярск около 150 чел.
На другой день утром в полуверсте от станции, за семафором, найдено еще 7 трупов в одном месте.
К арестованным рабочим было предъявлено обвинение жандармской полицией по статье, гласящей «вооруженное сопротивление»; все эти арестованные числились в тюрьме за Меллер-Закомельским, и через три месяца с небольшим их разослали на время военного положения по разным глухим углам Енисейской губ., где они до сих пор терпят страшную нужду и буквально голодают.
После учиненного массового убийства Меллер-Закомельский со ст. Тинской (150 верст от Иланской) телеграфировал в Петербург, что на ст. Иланской он со стороны рабочих встретил упорное вооруженное сопротивление, что произошел бой, рабочие усмирены и что потерь во вверенной ему части нет. 
Мы, нижеподписавшиеся, члены Государственной думы, предлагаем запросить г-на военного министра:
1) известны ли ему преступные действия ген. Меллер-Закомельского в том виде, в каком они изложены в настоящем заявлении, 2) и приняты ли меры к привлечению ген. Меллер-Закомельского к судебной ответственности за преступные его действия на ст. Иланской Сибирской жел. дор.

Телеграмма начальника Сибирской ж. д. министру путей сообщения
…организован летучий отряд-поезд для усмирения бастующих запасных и арестования ж.-д. агитаторов; сегодня в Иланской арестовано 15 мастеровых и машинистов и 3 телеграфиста...
После удаления агитаторов предъявляю ультиматум по всей линии о 9-часовом рабочем дне в мастерских и депо...
Ивановский.
Тайшет, 8 января 1906 г.

Телеграмма начальника Сибирской ж. д. в Петербург начальнику управления железных дорог
Вчера приехал на ст. Зима, где до вчерашнего дня царил полный произвол служащих революционеров; произвол этот прекратился с приходом на станцию летучего отряда, который арестовал наиболее опасных агитаторов; вчера и третьего дня арестованы из старших служащих начальник 22-го участка пути инженер Широков, ревизор движения 16-го участка Янсон, врачи Никаноров и Нечаев, помощник начальника ст. Тулун Крюков и Барецков, учитель Гродков, заведующий общежитием школы Крушинский, священник церкви ст. Зима, машинисты, мастеровые и мелкие служащие разных служб, главные вожди однако бежали. Вчера устранил от службы врача больницы Иннокентьевской Михайловского за дерзкий телеграммой призыв всех врачей дороги к обсуждению поступка судебного следователя, арестовавшего телеграфиста, лежавшего в больнице. Летучий отряд усиленно арестует буйных солдат... Хотя революционные очаги и потушены, но сильное недовольство по поводу многочисленных арестов и требование 9-часового дня дадут еще себя знать... Однако, имея в виду твердое решение начальника края восстановить порядок и прибытие постепенно на линию войск, можно думать, что таковой вскоре будет восстановлен.
Ивановский.

Телеграмма полковника Сыропятова в департамент полиции.
С 8 января произвожу по всей линии аресты стачечных комитетов и других лиц, причастных к революционному движению; в Красноярске руководил арестами и всем делом временный генерал-губернатор. От Красноярска до Иннокентьевской командирован мною для арестов особый отряд с пулеметами под руководством начальников отделений ротмистров Маматкази и Татаринова; отряд этот уже произвел аресты до ст. Зима включительно и прибудет на ст. Иннокентьевскую одновременно со мной; о числе арестованных донесу по получении точных сведений начальников отделений и по окончании ликвидации; аресты вызвали забастовки рабочих на ст. Омск и Иланской; на первой после рассеяния рабочих, собравшихся на незаконную сходку, прикладами и дополнительного ареста 12 главарей рабочие стали на работу.
Сыропятов.


Карательные экспедиции в Сибири в 1905—1906 гг. Часть II

Из книги «Карательные экспедиции в Сибири в 1905—1906 гг.».

Продвигаясь к Чите, как центру революционного Забайкалья, Ренненкампф по телеграфу объявил во всеобщее сведение, что он будет карать смертной казнью «за бунт против верховной власти и государственную измену», за умышленные поджоги, умышленные истребления или важные повреждения водопроводов, мостов, плотин, гатей, телеграфного, телефонного оборудования, ж.-д. пути и т. д.
Учитывая огромное значение Читы, как действительно руководящего центра движения не только по Забайкальской жел. дороге, но и по линии Сибирской жел. дороге и ожидая решительного сопротивления со стороны хорошо вооруженного читинского пролетариата, ген. Ренненкампф построил план своих действий против Читы с учетом непосредственной помощи в этих действиях со стороны карательного отряда ген. Меллер-Закомельского. Читу предполагалось зажать в тиски с востока и запада...
[Читать далее]«23-го возьмемся за Читу, — телеграфирует он, — Сычевский — за город, я — за железнодорожных и телеграфных служащих. Полковников будет поддерживать. Вы перехватывайте беглецов...»
21   января Ренненкампф опубликовал «приказ №5», которым предлагалось «служащим на железной дороге и рабочим читинских мастерских сдать все оружие к 12 часам дня 22 января караулу у моста через реку Читинку». «Все взятые с оружием в руках или оказавшие какое-либо сопротивление после 12 часов дня 22 января будут беспощадно наказаны», — так заканчивался этот приказ.
В 12 часов дня 22 декабря ген. Меллер-Закомельский, находившийся со своим отрядом на разъезде № 58, телеграфировал ген. Ренненкампфу: «Ввиду того, что вам до сих пор не сдали оружия и чтобы не терять времени, выдвинусь до Кенонского озера и открою огонь по мастерским из 2 поршневых легких орудий. Прошу вас поддержать, и кончим сегодня»...
В своем дневнике поручик Евецкий излагает события этого дня следующим образом:
«…Вот на околице поселка, шагах в 500, показался неприятель и остановился, спокойно разглядывая нас; это женщины и дети... В это время подскакал казак с донесением от Ренненкампфа, что рабочие сдают оружие в месте, указанном Ренненкампфом...
Взятие Читы не удалось, но генерал все же решил произвести демонстрацию... Послышались команды, артиллерия снялась с передков. «Заряжай!» Вложили снаряды; поставили пулеметы; петербуржцы заняли фланги позиции; отряд Алексеева был направлен на поселок. Лихо и быстро рассыпались томцы и омцы и беглым шагом скрылись в поселке. Казаки шли сзади сомкнутою частью. Кексгольмцев отозвали с самого левого фланга и отправили на правый в поселок... Вернулся Полонский и доложил, что в поселке спокойно. Его снова послали в депо. Скоро пришло известие и из передовых частей. Прибежал томец: «Был бой, — доложил он, — в нас выстрелили и промахнулись, мы тоже выстрелили и убили одного, двоих арестовали».
…Чита постепенно зажималась в тиски. С пути следования ген. Ренненкампфа шли вести о поголовных арестах и расстрелах; еще более жуткие слухи ползли с запада о действиях ген. Меллер-Закомельского... 
…была арестована «политически неблагонадежная» 3-я рота 3-го резервного ж.-д. батальона...
Начались обыски, аресты, поиски оружия. Ген. Линевич телеграфировал Николаю: «Мерами, принятыми в Чите..., успокоение в Забайкальском крае наступит очень скоро». Меллер-Закомельский телеграфировал о своем сожалении, что Ренненкампф и Сычевский вступили в Чите в продолжительные переговоры с революционерами... «Читу надо было разгромить, и если бы мастерские и взлетели на воздух и был бы от того убыток казне, ничтожный сравнительно с громадными убытками, причиненными ранее революционерами, зато впечатление было бы огромное, и революция надолго бы стихла».
...настроение армии было ясно задолго до военных восстаний в Сибири. Еще в конце сентября 1905 г. В. И. Ленин писал: «Манчжурская армия, судя по всем сведениям, настроена крайне революционно, и правительство боится вернуть ее, — а не вернуть этой армии нельзя, под угрозой новых и еще более серьезных восстаний».
Именно боязнь манчжурской армии, возможности объединения ее с революционным пролетариатом Забайкалья и Сибири на почве общего недовольства, подкрепляемого естественным стремлением скорее очутиться на родине, диктовала военным властям Дальнего Востока тактику, вызвавшую возмущение ген. Меллер-Закомельского и Николая II. Если ген. Меллер-Закомельский по пути в Сибирь… не стесняясь, расправлялся с «бастовавшими запасными», то ген. Ренненкампф, а в особенности, высшие военные власти на Дальнем Востоке, знавшие об истинном настроении армии, больше всего заботились об ускорении перевозки запасных в Европейскую Россию. Отсюда проистекало также «мягкое» отношение высших военных властей к солдатам и офицерам — участникам революционного движения... Пока армия еще находилась на Дальнем Востоке, пока революционное брожение в ней было сильно, военным властям было невыгодно усиливать это брожение мерами суровых репрессий.
В конце 1905 г. и начале 1906 г. в Сибири и Забайкалье шла «борьба реакции и революции за войско»... Войска «убеждали, им льстили, их спаивали водкой, их обманывали, их запугивали, их запирали в казармы, их обезоруживали, от них выхватывали предательством и насилием солдат, предполагаемых наиболее ненадежными». В Сибири их, кроме того, натравливали на железнодорожников, а главное — спешили скорее вывезти на родину.
Ген. Линевич в одном из писем ген. Куропаткину писал: «Мы на месте… имели два течения, с которыми было необходимо одновременно и упорно бороться. Одно — это стачечный комитет, забастовщики и разного рода союзы... Другое же течение — это наши запасные, которые, будучи подстрекаемы агитаторами и революционерами, настойчиво требовали исполнения их справедливого и законного желания быть отправленными по окончании войны на родину. Это последнее было не только тревожно, но даже опасно — могло перейти даже в военный бунт... Вот причины, почему я вынужден был оставить стачечников в покое временно и воспользоваться их спокойствием, чтобы вывезти запасных из тыла. В наших армиях запасные... тоже сильно бродили и волновались. Немного требовалось, чтобы и между ними вспыхнул мятеж...»  «Зараза проникла глубоко в войсковые части, расположенные в области», — телеграфировал о состоянии армии Николаю II ген. Ренненкампф…
«Революционное движение в Забайкалье было сильнее, чем можно было думать, — телеграфировал военному министру ген. Гродеков. — К сожалению, сильно замешаны войска, арестованы офицеры всех родов оружия...»
По официальным сведениям, с 4 октября 1905 г. до 13 июня 1906 г. из пределов Манчжурии в Приамурский округ, Забайкалье, Сибирь и Европейскую Россию вывезено 19 793 офицера и 1 126 876 солдат.  Это была действительно грозная сила, за которую нужно было бороться.
В «борьбе реакции и революции за армию» реакция в сибирских условиях — нужно отдать руководителям реакции должное — действовала довольно искусно. Ей удалось рядом маневров постепенно изолировать революционную армию от революционного пролетариата и по частям бить союзников в революционной борьбе.
На другой день после занятия Читы ген. Меллер-Закомельский с своим отрядом отправился обратно, на запад, производя на станциях обыски, аресты, порку железнодорожных служащих и рабочих. Публикуемый нами дневник поручика Евецкого обстоятельно рисует «быт и нравы» карателей, как самого Меллер-Закомельского, так и его приближенных... 8 февраля офицеры карательной экспедиции были приглашены на обед к царю в Царское село. Царь за обедом «много спрашивал о подробностях поездки, будучи видимо вполне в курсе дела и хорошо ознакомлен с телеграммами-донесениями барона, соглашался с его мнением, что подавить революцию надо было гораздо строже — раз навсегда», — записал в своем дневнике Евецкий.
Ген. Ренненкампф, дав телеграмму от Читы до Челябинска об аресте всех виновных «в политических преступлениях», выехал из Читы по направлению к Иркутску вслед за Меллер-Закомельским. Начались действия «временного военного суда» при отряде ген. Ренненкампфа. В срочном порядке жандармы производили «дознания» о всех захваченных карательными отрядами рабочих и служащих, представляя эти «дознания» ген. Ренненкампфу, который отдавал «приказы» о предании революционных рабочих временному военному суду.
27   января состоялся суд над арестованными на ст. Борзя: десятником Зезюкевичем, столяром Королевым, машинистами Ясинским и Эрдманом, конторщиком Падалкой, мастером Шилко, дворянином Окинчесом. Все обвиняемые, за исключением оправданного Окинчеса, были осуждены на разные сроки тюремного заключения. Зезюкевич был приговорен к каторжным работам на 8 лет.
10 февраля в Верхнеудинске состоялся суд над заведующим складом топлива Гольдсобелем, начальником станции Пашинским, слесарем Шульцем, запасным агентом Микешиным, главным кондуктором Ингилевичем, инж. Медведниковым, пом. машиниста Ефимовым, слесарями Лиморенко и Гордеевым, токарем Седлецким, машинистами Дмитриевым, Милютинским и Носовым. Суд приговорил Гольдсобеля, Шульца, Медведникова, Гордеева, Милютинского, Микешина, Носова, Пашинского и Лиморенко к смертной казни, остальных к каторжным работам. Ген. Ренненкампф заменил Микешину, Носову, Пашинскому и Лиморенко смертную казнь каторжными работами...
12   февраля в 3 часа дня была произведена публичная казнь над осужденными.
«При приведении в исполнение смертного приговора к концу казни толпа хлынула, пытаясь проникнуть через оцепление, но выстрелами последнего была остановлена», — доносит ген. Гродеков Николаю II.
Даже семей казненных не пощадил ген. Ренненкампф. В тот же день он приказал «выселить за пределы Забайкалья семьи казненных политических преступников».
16 февраля ген. Ренненкампф утвердил приговор военного суда по делу рабочих ст. Хилок Башенина, Кузнецова, Рыбникова, Бондарева. Они обвинялись в покушении на убийство провокатора Лонцкого. Обвиняемые, за исключением Бондарева, были приговорены к смертной казни. Даже Ренненкампф не решился утвердить смертный приговор за избиение провокатора, — смертная казнь на этот раз была заменена каторжными работами от 8 до 10 лет.
Одновременно ген. Ренненкампфом был издан приказ о предании военному суду рабочих и служащих ст. Хилок: Галова, Бобылева, Боровицкого, Винокурова, Розенберга, Губанова, Турунтаева, Дылло, Шадзиевского, Коневцева, Тер-Микертычана, Распутина, Иванова, Змиева, Марчинского и Розенфельда...
Расправа на ст. Хилок была также жестокой. 16 февраля суд приговорил к смертной казни всех обвиняемых, за исключением Бобылева, Розенберга, Губанова, Дылло, Коневцева, приговоренных к тюремному заключению и каторжным работам на разные сроки. Ген. Ренненкампф 17 февраля утвердил смертный приговор в отношении Галова, Боровицкого, Марчинского, Розенфельда, Иванова, Тер- Микертычана, Шадзиевского. 18 февраля полковник Комаров донес: «В 7 часов 30 мин. приговор суда приведен мною в исполнение благополучно»...
Одновременно в Хилке был казнен телеграфист ст. Петровский завод Павел Беляев.
Со ст. Хилок ген. Ренненкампф выехал обратно в Читу.
Здесь 22 февраля состоялся суд над фельдфебелем команды писарей штаба войск Забайкальской области Никитой Шемякиным, обвинявшимся в агитации среди солдат 17-го Восточного-сибирского стрелкового полка... Шемякин был приговорен к смертной казни, но военный суд, жестоко расправлявшийся с рабочими и служащими, не рискнул привести в исполнение приговор над солдатом. Воспользовавшись формальным предлогом, что Шемякин обвинялся также в другом преступлении, суд постановил исполнение приговора приостановить.
23   февраля ген. Ренненкампфом был издан приказ о предании суду инспектора народных училищ Окунцова, врача Шинкмана и Л. ,Ф. Мирского. Вина этих лиц заключалась в редактировании и сотрудничестве в газете «Верхнеудинский листок», выступлениях и председательствовании (Окунцова) на митингах в Верхнеудинске. Жандармские власти из Шинкмана и Окунцова, этих либерально-настроенных буржуазных интеллигентов, пытались всячески сделать крупных революционеров, чуть ли не руководителей всего движения в Верхнеудинске... Ни показания этих «революционеров» на предварительном следствии, ни прошлое Л. Мирского (предавшего С. Нечаева в Петропавловской крепости), ни жандармские характеристики его в настоящем («по сравнению с Шинкманом и Окунцовым — ноль, если не меньше»), ни покаянные слезницы Окунцова на имя «государева посла» —  Ренненкампфа  — не давали основания для сурового приговора в данном случае. Однако состоявшийся 26 февраля суд вынес смертный приговор всем троим подсудимым. Ген. Ренненкампф усиленно настаивал перед ген. Гродековым об утверждении приговора, высказываясь за смягчение лишь в отношении Л. Мирского. 11 марта по высочайшему повелению смертная казнь была заменена бессрочной каторгой. На этот раз речь шла не о «рабочих и служащих Забайкальской жел. дороги», как это было на ст. Хилок, и потому Николай II не оставил без ответа представление ген. Гродекова о замене Окунцову, Мирскому и Шинкману казни каторжными работами...
27   февраля ген. Ренненкампф отдал приказ о предании суду Григоровича (Костюшко-Валюжанича), Цупсмана, Качаева, Кривоносенко, Вайнштейна, Столярова, П. Кларка, Б. Кларка и Кузнецова. По обвинительному акту Костюшко-Валюжанич «был организатором и главным деятелем в боевой дружине, формируемой с явно революционной целью, был видным деятелем во всех ж.-д. забастовках и во всем революционном движении, ораторствовал на митингах о передаче почты и телеграфа в ведение не группы людей, а всего народа, пропагандировал о ниспровержении существующего государственного строя, убеждал всех вооружаться для достижения этого». Цупсман обвинялся в передаче рабочим 19 вагонов с казенными винтовками и боевыми огнестрельными припасами. Столяров — в организации сходок и хранении оружия и взрывчатых снарядов. Остальные подсудимые — в хранении и раздаче оружия и в агитации среди рабочих.
28   февраля суд приговорил всех подсудимых, за исключением Б. Кларка и Качаева, к смертной казни. Б. П. Кларк был приговорен к каторжным работам без срока, а Качаев оправдан. Ген. Ренненкампф наложил резолюцию: «Относительно Григоровича, Цупсмана, Вайнштейна и Столярова смертную казнь через повешение заменить казнью через расстреляние, Павла Кларка и Кривоносенко сослать на каторгу на 15 лет, Бориса Кларка и Кузнецова сослать на каторгу на 10 лет»...
Смертный приговор вызвал большое возбуждение среди населения...
2 марта в 4 часа дня приговоренные к смерти были публично казнены.
9 марта ген. Ренненкампф отдал приказ о предании суду 34 военных писарей и солдат, б. «романовца», крупного партийного работника В. К. Курнатовского, начальника Акатуевской тюрьмы Фищева и его помощника Островского по обвинению в освобождении из Акатуевской тюрьмы бывших матросов транспорта «Прут»...
10 марта суд приговорил всех подсудимых, за исключением Фищева, Островского и писарей Волкова, Каргина и Гантимурова, к смертной казни. И на этот раз правительство не рискнуло казнить солдат. По высочайшему повелению всем осужденным смертная казнь была заменена каторжными работами без срока...
28 февраля ген. Ренненкампф приказал жандармскому ротмистру Балабанову расследовать дело о задержании царской телеграммы почтово-телеграфными служащими. 11 марта дело о почтово-телеграфной забастовке на ст. Чита было передано на рассмотрение военного суда. 14 марта суд приговорил тринадцать почтово-телеграфных чиновников: Хмелева, Замошникова, Костырева, Андриевского, Рыбина, Бергмана, Розова» И. Дмитриева, Афанасьева, Мейлуп, Грекова, Сосновского, Богоявленского к смертной казни. Лишь один подсудимый В.            В. Дмитриев был оправдан. Ренненкампф заменил всем приговоренным смертную казнь каторжными работами и тюремным заключением.
16 марта военному суду были преданы 46 солдат 3-го резервного ж.-д. батальона по обвинению в участии в беспорядках в конце 1905 г. в Чите (расхищение оружия с целью снабжения им рабочих, участие и выступление на митингах, оскорбление действием командира роты, выборы депутатов в совет солдатских и казачьих депутатов, участие в вооруженной демонстрации, предъявление требований командиру батальона, распространение воззваний, агитация среди товарищей и т. д.). Суд приговорил 18 подсудимых к каторжным работам и тюремному заключению на разные сроки. 28 человек судом были оправданы.
Приговор вызвал решительные протесты со стороны ген. Ренненкампфа: «Столь мягкий приговор по сравнению с преступлениями, значащимися в обвинительном акте, особенно, если принять во внимание, что преступление совершено военными в местности, объявленной на военном положении, не может служить к водворению порядка и восстановлению дисциплины, сильно пошатнувшейся в здешних войсках, и является крайне несправедливым по отношению гражданских лиц, приговоры о которых были вынесены значительно строже. По долгу службы откровенно докладываю вашему высокопревосходительству, что подобный суд с подобными приговорами, по моему глубокому убеждению, сослужит только отрицательную службу престолу и России. Это последнее совершенно несовместимо с моим отношением к службе и обязанностям, а потому вынужден просить или о немедленном отозвании председателя суда, или же об изъятии суда из моего ведения».
16   марта ген. Ренненкампф отдал распоряжение о немедленном аресте всех офицеров и чиновников военного ведомства, принимавших участие в союзе военнослужащих, организовавшемся в Чите в ноябре месяце...
Ген. Ренненкампф, возмущенный «мягким приговором» по делу о беспорядках в 3-м резервном ж.-д. батальоне и опасаясь такого же приговора по делу о союзе военнослужащих, обратился к командующему войсками ген. Гродекову с просьбой временно отложить рассмотрение этого дела. «Судебное следствие после бывших мягких приговоров не может дать настоящей картины и правильно ориентировать председателя и членов», писал он ген. Гродекову. Ген. Гродеков, учитывая общую политическую обстановку и состояние армии, просьбу ген. Ренненкампфа отклонил. Суд состоялся и 21 мая приговорил нескольких подсудимых к аресту на гауптвахте на 1—3 месяца, а остальных оправдал. Новый «мягкий» приговор вызвал новый протест со стороны ген. Ренненкампфа, обратившегося к ген. Гродекову «с настоятельной просьбой» о пересмотре дела. После длительной переписки по этому вопросу и указаний ген. Гродекова и ген. Чурина, что «в настоящее время арест тех же подсудимых не соответствует обстановке», было решено осужденных уволить в административном порядке со службы и выслать «в порядке охраны» в Якутскую область. Это происходило в мае. В сентябре, когда манчжурская армия была уже вывезена с Востока, когда попытка восстания в Свеаборге и Кронштадте кончилась «победой» самодержавия, «обстановка» изменилась настолько, что суд, снова рассмотрев дело союза военнослужащих, не побоялся усилить наказание всем подсудимым: некоторые были приговорены к ссылке на поселение (Дмитревский), другие к крепости на 2 года и т. д.
Еще по дороге к Чите из Иркутска ген. Меллер-Закомельский телеграфировал начальнику генерального штаба о читинском губернаторе ген. Холщевникове: «О Холщевникове говорят, что он по требованию бунтовщиков сдал стачечному комитету почтово-телеграфную контору, освободил из каторжной тюрьмы матросов «Потемкина»; вообще действует солидарно с революционерами. В телеграмме от 19 января он прямо заявляет: «Нахожу необходимым расстрелять ген. Холщевникова, как явно примкнувшего к шайке бунтовщиков». Позже, уже после взятия Читы, ген. Меллер-Закомельский в телеграмме Николаю II обвиняет ген. Холщевникова только «в преступном попустительстве», «потворстве всем действиям революционеров» и т. д. Так же квалифицировал действия ген. Холщевникова и ген. Ренненкампф. Он сперва отстранил от должности и арестовал ген. Холщевникова, но затем освободил, признав все же необходимость предать его суду.
С. Ю. Витте в письме Николаю II заявил о необходимости «немедленно судить всех виновных и прежде всего губернатора ген. Холщевникова». 5 марта ген. Ренненкампф потребовал предания ген. Холщевникова суду по обвинению его в сочувствии революционному движению в Чите, в связи с чем он «допустил» вооружение рабочих, устройство митингов, передачу в руки революционеров почтово-телеграфных учреждений, приказал выпустить из Читинской тюрьмы, гауптвахты и Акатуевской тюрьмы политических заключенных.
Таким образом Меллер-Закомельский и Ренненкампф из генерала, довольно усердно боровшегося весь 1905 г. с революционным движением в Чите, сделали революционера, и 24 апреля ген. Холщевников был предан суду. Одновременно был отдан под суд б. командир Читинского полка ген. Румшевич...
Военный суд 13 мая приговорил ген. Холщевникова к заключению в крепости на 1 год 4 месяца с исключением из службы без лишения чинов, но с лишением некоторых прав, а ген. Румшевичу объявил выговор.
Дела о ген. Холщевникове и союзе военнослужащих были последними делами, созданными ген. Ренненкампфом, как начальником карательной экспедиции. Им было подготовлено еще судебное дело, которое он сам называл «последним». Это дело о 140 ж.-д. служащих, участниках «мятежных организаций» на Забайкальской жел. дороге. Но это дело ген. Ренненкампф до конца не довел. С гораздо меньшим количеством привлеченных оно рассматривалось позднее — в 1910 г.
19 мая ген. Гродеков телеграфировал военному министру, что ген. Ренненкампф «возложенное на него по высочайшему повелению поручение окончил, 16 мая прибыл в Харбин и уволен в 4-месячный отпуск для лечения ессентукскими минеральными водами».





Карательные экспедиции в Сибири в 1905—1906 гг. Часть I

Из книги «Карательные экспедиции в Сибири в 1905—1906 гг.».

Прокатившаяся в самый разгар октябрьской стачки волна черносотенных погромов по городам Сибири нанесла серьезный удар революционному движению в Томске. Сожжение железнодорожников в здании управления Сибирской жел. дороги и погром, продолжавшийся в течение нескольких дней в этом городе… на довольно продолжительное время приглушил революционное движение.
Погромы в Красноярске, Нижнеудинске, Зиме, Иркутске лишь ускорили процесс организации вооруженных сил революции...
Посылка карательных отрядов в Сибирь была частью общего плана борьбы самодержавия с революционным движением. В декабре 1905 г. уже действовали карательные отряды в Прибалтике, на Моск.-Казанской ж. д. и т. д.
С. Ю. Витте в своих «Воспоминаниях» инициативу организации карательных экспедиций в Сибири приписывает себе. Он сообщает, что на необходимость «решительных мер» в Сибири он «многократно» указывал «великому князю Николаю Николаевичу, военному министру, начальнику генерального штаба ген. Палицыну» и наконец «написал государю»... «Я предложил такую меру: выбрать двух решительных и надежных генералов, дать, им каждому по отряду хороших войск... и предложить этим начальникам во что бы то ни стало водворить порядок по Сибирской дороге…» Николай II приписывает инициативу этого предприятия «Николаше», т. е. Николаю Николаевичу Романову. «Николаше пришла отличная мысль, которую он предложил — из России послать Меллер-Закомельского с войсками, жандармами и пулеметами в Сибирь до Иркутска, а из Харбина — Ренненкампфа, ему навстречу», — пишет Николай II своей матери 12 января 1906 г.
Кому в действительности первому пришла в голову эта «отличная мысль» — Витте, Николаю Николаевичу или Редигеру — это существенного значения не имеет...
[Читать далее]Первые документальные сведения об организации карательных экспедиций относятся к 13 декабря 1905 г., когда Николай II отправил шифрованную телеграмму главнокомандующему ген.-адъютанту Линевичу с «повелением» «безотлагательно возложить на генерал-лейтенанта Ренненкампфа восстановление среди всех служащих на Забайкальской и Сибирской железных дорогах полного с их стороны подчинения требованиям законных властей»...
Решение о посылке второй экспедиции — с запада на восток — под начальством ген. Меллер-Закомельского — состоялось 20 декабря. С. Ю. Витте предлагал дать полномочия на организацию карательной экспедиции навстречу Ренненкампфу командующему Сибирским военным округом ген. Сухотину, но это царем было «признано невыполнимым по недостатку сил у ген. Сухотина».
24 декабря ген. Линевич получил телеграмму о назначении ген. Ренненкампфа, 29-го он сообщил об этом ген. Ренненкампфу, который известил начальника штаба ген. Палицына, что он 9 января выезжает из Харбина в Манчжурию. «Буду действовать, — писал в этой телеграмме Ренненкампф, — по обстоятельствам, прибегая к полевому суду, при вооруженном сопротивлении расстреливать без суда»...
Ген. Меллер-Закомельский выехал из Москвы на восток в ночь на 1 января, имея в своем распоряжении отряд в составе 200 человек. К этому отряду на ст. Иннокентьевской был присоединен отряд подъесаула Алексеева, посланный ген. Сухотиным в начале января из Омска по линии Сибирской жел. дороги и 300 человек Верхнеудинского полка...
В первый же день отряд ген. Меллер-Закомельского приступил к действиям. На ст. Узловой запасные, «проведав, зачем едет отряд», стали, по словам участника экспедиции, поручика Евецкого, «ругать нас и бросать в вагоны поленья. «Пришлось нескольких избить прикладами» — телеграфирует об этом ген. Меллер-Закомельский военному министру. Поручик Евецкий не без цинизма отмечает в дневнике: «В этот день сломали два приклада. Если так будет дальше, мы рискуем сделаться безоружными». Почти на каждой станции карательному отряду приходилось сталкиваться с «эшелонами запасных, следующих «в полном беспорядке». «По мере возможности привожу их в порядок» — телеграфирует ген. Меллер-Закомельский военному министру. Меры, которые отряд применял для этого, сам ген. Меллер-Закомельский называл в телеграмме ген. Палицыну «довольно крутыми». Поручик Евецкий дает довольно красочное описание этих мер: «При освобождении от незаконно севших запасных пассажирского поезда один из них схватил за винтовку ефрейтора лейб-гвардии С.-Петербургского полка Телегина и ударил его по голове. Телегин вырвал винтовку и ударил запасного штыком. Штык. прошел насквозь»... Или: «часовой толкнул запасного в затылок, тот ударил его по лицу... Подбежали несколько артиллеристов, и запасный от них убежал на вокзал. За ним вошел и Писаренко. Там было 200—300 запасных, которые начали роптать, а один из них обругал Писаренко, тот выстрелил в него, и остальные присмирели... Запасный, в которого стрелял Писаренко, ранен в живот и вряд ли выживет»... «Нижние чины,— по словам того же Евецкого, — позаводили себе нагайки. Сначала для наказания применялись приклады, но Меллер нашел эту меру чересчур суровой, и, по предложению Марченко, стали наказывать шомполами, но шомпола отбивали руки, и люди завели себе нагайки»...
По пути к Иркутску карательный отряд задержался на ст. Иланская, где оставил после себя десятки убитых и раненых рабочих ж.-д. депо. Ген. Меллер-Закомельский в телеграфном донесении об этом говорит, что на ст. Иланской «несколько рабочих.убито, ранено и арестовано, остальные разбежались». Поручик Евецкий в своем дневнике дает жуткую картину «Иланской бойни». «Подходим, — пишет он, — к депо и натыкаемся на Марченко и Заботкина. — Что у вас? — «Уже готово» — «Хорошо», — нервно говорит Заботкин. — «Как дело было?» — «…нас оказалось человек 6 против 150—200. В это время из них кто-то выстрелил и кто-то бросил молотком. Приказал стрелять. Людям повторять не пришлось. Тем временем еще подошли. Они побежали в разные стороны. Кто-то из них выпустил из паровоза пар. Тут закричали: «Сейчас взорвет». Но кто-то из людей бросился на паровоз и закрыл пар. Все-таки пару набралось много, действовать было трудно. Их вытаскивали из-под локомотивов, даже из топок. Сопротивлявшихся прикалывали...» Я отправился к Писаренко. У него тоже люди ходили в депо арестовывать. Он обошел депо кругом и стал у противоположного выхода. Скоро раздались выстрелы, и рабочие толпою повалили к выходу. У него было всего 20 человек, и он встретил их залпом. Бросились обратно. Некоторые пытались спасаться через окна. Ловить их было некогда и их, как бегущих, подстреливали. О количестве убитых и раненых сообщения были различны. Заботкин приказал Марченке послать унтер-офицера сосчитать, и тот еще не вернулся. Писаренко его видел и говорил с ним; тот доложил, что убитых около 30 насчитал. У входа в депо валялись около 10 трупов, в депо слышались стоны. Оттуда выносили раненых и выводили арестованных. Я вернулся доложить Меллеру. Когда я докладывал сведения о числе убитых и раненых, вмешался Сыропятов: «Нет — мой жандарм считал: убитых 17, раненых 11». Доказывать противное было бесполезно — ни у одного из нас не было доказательств. Начинают приводить партии арестованных. Стоны — несут раненых. …спросил у врачей, сколько они насчитали раненых — около полусотни, но многих перевязывал фельдшер. Несут раненого без сапог; офицер спрашивает: «Так и было?» — «Никак нет. Несли мы мимо казаков, кто-то кричит: «Падажды!» Мы остановились. Казак подбежал, стащил сапоги-лакерки и говорит: «Лакированные» — и убег, а лакерки спер»...
Чем дальше двигался отряд ген. Меллер-Закомельского на восток, тем более свирепые формы принимали его действия. Из Иркутска Меллер телеграфировал Ренненкампфу: «Утром 15-го займу ст. Байкал перехватить бегущих от вас мятежников. Телеграфируйте о положении дел в Чите. Пришлите поезд с отрядом для связи со мной и очистки всех попутных станций за Читой».
«По дороге, на станциях, — записывает в этот день Евецкий в своем дневнике, — осматриваем встречные поезда... Телеграфистов, уличенных в передаче телеграмм противоправительственного характера и отказе передать высочайшую депешу, наказали на платформе в присутствии других служащих нагайками. Сурово были наказаны два телеграфиста в Селенге...»
На ст. Мысовая, куда с большими предосторожностями отряд ген. Меллер-Закомельского прибыл ночью на 16 января, Меллер получил телеграмму ген. Ренненкампфа с просьбой «оказать ему активное содействие и помочь атаковать Читу с двух сторон».
Было решено 18 января поздно вечером выехать по направлению к Чите. В связи с этим возник вопрос о судьбе арестованных. Дневник Евецкого дает подробное описание зверской расправы, произведенной Меллер-Закомельским в Мысовой над арестованными.
«Возник вопрос, — записывает в своем дневнике Евецкий, — что делать с арестованными. Барон решил: «Ну что нам с ними возиться? Сдать их к чорту жандармам». Разговор происходил за обедом, и, услыхав это решение Меллера, Марцинкевич просит разрешения барона доложить ему об одном арестованном. Рекомендует его завзятым революционером, чуть ли не устроившим всю российскую революцию, отказавшимся передать высочайшую телеграмму и силою заставлявшим делать то же других.
— Ну что ж? Так расстреляем его! — говорит спокойно Меллер, попыхивая сигарой и отхлебывая Марго. Все молчат. Марцинкевич докладывает еще о двух.
— Ну трех расстреляем, — так же невозмутимо говорит барон. Вмешивается Ковалинский и докладывает еще о двух революционерах.
— И их расстрелять».
Заботкин докладывает об арестованном вчера переодевшемся солдатом и ставит вопрос так: «Ведь возможно, что благодаря таким переодевающимся и возникла в известных партиях мысль о возможности присоединения армии к революционному движению». Меллер и этого решает расстрелять. Кто-то докладывает о Копейкине, которого просил расстрелять Сыропятов. Тарановский и Энгельке напоминают, что Сыропятов не озаботился еще не только присылкой протокола на него, но и ответом на телеграмму.
— Ну сдайте его жандармам, пусть везут в Ирку А этих семерых расстреляем сегодня вечером». — Кто-то докладывает: «Не семерых, а шестерых».
— Шестерых, так шестерых! — поправляется барон.
Тарановский рассчитывает, сколько человек надо назначить. Кн. Гагарин начинает волноваться. Слышу: «Нет, почему же? ведь это обидно — и тогда вторая бригада и теперь». И долго спорят на эту тему Гагарин и Писаренко. По окончании обеда Гагарин заявляет Тарановскому, что ведь это обидно для 1-й бригады: в Иланской действовала 2-я, сегодня тоже караул от 1-й, а расстреливать придется опять 2-й. Тарановский уступает страстному желанию и говорит, что назначит по 5 человек от полка. «Всего, значит, 25—это с избытком».— «Почему 25? — спрашиваю я, — ведь полков 4». — «Ну и пулеметная рота — пятая». Буланже говорит, что по уставу пулеметная рота по возможности освобождается от всяких нарядов. Конечно, если нужно, то и она исполнит приказание... — «Нет, вполне хватит и 20», — заключает Тарановский. Вопрос покончен. Тарановский отходит в сторону и говорит мне: «Я думал, что и вы добиваетесь этой чести».
— Если это нужно — исполним».
Самый расстрел Евецкий описывает так:
«Между тем делались приготовления к расстрелу. Я вышел побродить около вагонов. 6 человек осужденных стояли у вагонов, окруженные конвоем, и ожидали. Они не чувствовали, что через несколько минут их отведут к Байкалу и объявят волю Меллер-Закомельского. Быть может, и тогда они еще не будут сознавать, что казнь решена бесповоротно и надежды ни для одного из них нет; быть может, каждый из них до последней минуты будет таить мысль: «помилуют — как же без суда-то: просто пугают», и ни у одного не мелькнет: «хоть бы без мучений — сразу».
Теперь они топчутся от холода и протестуют, что их вывели из вагона. Конвойные молчат. «Что вам тут делать — пойдемте на телеграф. Ренненкампф хочет разговаривать» — подходит Тарановский. Вернувшись в вагон, оделись потеплее и через 20 минут пошли.
На дороге услышали выстрелы — расстреливают. Выстрелы слышались как-то странно, то один, то несколько. Из нас никто не задумался над их странностью. Выстрелы слышались долго. Марцинкевич, сопровождавший нас, заметил: «Как будто дюжину расстреливают».
Мы вернулись в поезд и здесь узнали подробности расстреляния. Руководил подполковник Заботкин, командовали кн. Гагарин и Писаренко. Приговоренных отвели несколько от станции по направлению к Иркутску (не выходя из района станции). Здесь им объявили, что они приговорены к расстрелянию. Они не просили пощады...
Между тем выбрали место, более других освещенное станционным фонарем. Поставили одного, скомандовали; вместо залпа получилось несколько единичных выстрелов... Я не стану описывать всей картины, как мне ее передавали.
Было упущено из виду, что при морозе смазка густеет, и часто происходят реечки; расстрел производился при свете фонаря, и поэтому пули попадали не туда, куда следовало, и вместо казни получилось истязание.
Заботкин волновался, шумел, рассказывал, как ему с казаками пришлось на войне расстреливать, что там порядка и умения было гораздо больше, винил офицеров, винил людей и еще более затягивал эту и без того длинную и тяжелую процедуру.
Казнь продолжалась около 1/4 часа, при ней присутствовали служащие».
На ст. Могзон — снова расстрелы.
«Меллер отдал распоряжение расстрелять 7 человек из арестованных, — записывает Евецкий. — «Только, пожалуйста, не тратьте даром патронов — стреляйте в затылок и больше 3 патронов на человека не тратьте». Перед отъездом пришли доложить, что казнь окончена, рассказали подробности. Там дело шло лучше, — голова после одного выстрела давала трещину, стреляли троих сразу; все казненные падали на месте, перед казнью уверяли, что они ни в чем не виноваты, и умоляли доложить генералу и судить их. Меллер все это слушал с обыкновенной спокойной улыбкой».
На ст. Могзон были расстреляны арестованные на ст. Хилок: кладовщик об-ва потребителей Забайкальской жел. дороги О. М. Цетнерский, машинист И. И. Королев, телеграфисты А. Ф. Цехмистер, И. А. Тимсон, Беловицккй и Леонтьев, слесарь Садовский...
В 12 ч. дня 22 января ген. Ренненкампф предполагал начать бомбардировку Читы....
Ген. Ренненкампф выехал из Харбина на запад 9 января с двумя поездами: в первом была рота пехоты, чины ж.-д. батальона и телеграфа, запасы материалов для быстрого восстановления ж.-д. пути и телеграфа на случай их порчи, во втором — три роты пехоты, два горных орудия и четыре пулемета.
Одновременно по направлению к Чите были двинуты эшелоны 17, 18, 19, и 20 Восточно-сибирских стрелковых полков.
Еще до своего отъезда из Харбина ген. Ренненкампф 7 января издал «приказ № 1», в котором он, сообщая о данном ему «высочайшем повелении» «водворить законный порядок на Забайкальской и Сибирской ж. д.» объявлял «всем эшелонам запасных и бывших военнопленных, что при возникновении массовых беспорядков, угрожающих общественной безопасности или нарушающих долг службы и присяги», он будет «подавлять их во что бы то ни стало, прибегая к действию оружия в самом широком размере». Комендантам станций и начальникам эшелонов было приказано «в случае возникновения беспорядков» доносить об этом ген. Ренненкампфу «немедленно по телеграфу и вызывать ближайшие воинские части для усмирения забывших свой долг и присягу».
12 января ген. Ренненкампф телеграфировал Николаю II, что он «прибыл на ст. Манчжурия, приступил к исполнению возложенной обязанности».
Первым актом ген. Ренненкампфа было предание созданному им «временному военному суду» арестованных 9 января во время демонстрации на ст. Манчжурия видного партийного работника А. И. Попова (Коновалова) и солдата ж.-д. батальона С. Корякина. Расправа над этими революционерами была первым серьезным ударом, который нанес революционному движению в Забайкалье ген. Ренненкампф...
Окрыленные вестями о подавлении восстания в Москве, разгроме Красноярска и движении карательной экспедиции ген. Ренненкампфа, контрреволюционные силы… при помощи обманутых ими проходивших через станцию эшелонов запасных сумели обезглавить движение, захватив руководителей с.-д. организации. (При нападении на демонстрантов были ранены, кроме Попова и Корякина, по официальным данным, всего свыше 30 человек; один был убит.)
12 января Попов и Корякин были преданы военному суду. 15 января состоялся суд... Суд приговорил обоих подсудимых к смертной казни через повешение. Ренненкампф заменил Попову смертную казнь через повешенье расстрелом, а Корякину — каторжными работами на 10 лет. 17 января на ст. Борзя А. И. Попов был расстрелян.
Разгромив ж.-д. организацию на ст. Манчжурия, ген. Ренненкампф двинулся далее по направлению к Чите. На ст. Борзя отряд Ренненкампфа арестовал и предал военному суду семь железнодорожных рабочих и служащих, обвиняемых в участии в революционном движении...



А. Н. Яременко: Заметки из подполья, г. Владивосток, 1919 г. Часть II

Из сборника «Революция на Дальнем Востоке».

23-24 февраля
Карательные отряды в своем составе имеют около половины офицеров с большим придатком китайцев-денщиков. Белые обирают крестьян. Тов. Я. Горбачев передавал, что колчаковские офицеры во Владимиро-Александровском сами ходят по дворам и убивают крестьянских свиней, кур, гусей и проч. скотину. На прошлых днях три офицера зашли в крайний двор крестьянина Мирошниченко, стали ловить кабана, но в это время меткие пули партизан, засевших на кладбище в шагах 800, поймали золотопогонников. Колчаковцы больше не ходили в крайние дворы на охоту, но усилили порку и расстрелы — мстили. Молодежь вся в партизанских отрядах. Японские разведчики рыскают по берегу, высаживаясь с крейсеров и миноносок. Приглашение на Принцевы острова усилило панику белогвардейщины и буржуазии... Буржуазия спасает свои карманы, идет в подданство к Японии, переводит капиталы на японскую валюту.
[Читать далее]25 февраля
Комиссар Колчаковского правительства Циммерман закрыл газету «Далекая Окраина» без права выхода. «Твердая власть» прямо заявляет, что она не потерпит возбуждающих население непроверенных слухов о большевистских успехах, ибо это весьма вредно отражается на восстановлении истинного порядка правительственными войсками по уездам.
По рассказам компетентных лиц, японцы обязались помочь правительственным войскам подавить крестьянские восстания...
Чехо-словаки занялись исключительно эвакуацией «братров» и награбленного в России военного имущества и добра вплоть до сибирских медведей и соблазненных чехами сибирячек. Кроме того, они занимаются усиленно коммерцией: покупают русский хлопок, медь и резину, которые имеются в громадном количестве в порту.
26 февраля
Сегодня был у меня крестьянин с. Владимиро-Александровского Борис Васильевич Туболов. Он вырвался из колчаковской охранки... Передает, что колчаковцы обстреливают села из пушек и пулеметов, потом занимают села и грабят все, уничтожают скот, птицу, жгут избы...
Колчаковский застенок помещается в пустом доме Недригайлова в с. Владимиро-Александровском, где свирепствует палач Фон Тирбах, помещик. Он пытает свои жертвы огнем, разрезывает кожу и посыпает солью, тушит папиросы о тело, подтягивает на веревках, забивает гвозди...
28 февраля
На Амуре японцы и казаки ведут усиленную борьбу с большевиками: жгут села, убивают женщин и детей.
1 марта
Слетаются все «государственно-мыслящие» на Дальний Восток. Они имеют единственную надежду и опору — японских империалистов. Поднялся содом спекуляции. Седьмой казачий круг указал Калмыкову на его преступную деятельность. Калмыков изворачивался, говорил, что сложит свои полномочия. Станичники ему возражали: «Булава что?., булава — пустяки, а вы уедете за границу». Калмыково-риновцы сваливают всю вину за бунт в отряде на евреев-американцев.
2 марта
Во Владивостоке по распоряжению Иванова-Ринова начались аресты. Арестованы эсеры и меньшевики... Результаты меньшевистско-эсеровской политики ложатся на их же спину.
3 марта
Газеты все, за исключением черносотенных рептилий, закрыты... В шкотовском лагере военнопленные красноармейцы мрут от тифа, как мухи... На Русском острове организована опричнина: кто туда попал — пропал, уничтожают даже белых офицеров заподозренных в сочувствии большевизму. Чехи усиленно эвакуируются и торгуют.
4 марта
На Ольгу отправлены вновь сформированные карательные отряды и скорострельная артиллерия. Японские суда провожают их. Аресты продолжаются. При карательных отрядах следуют американские и японские представители...
5 марта
Арестованных вывозят в Харбин, подозревая, что они в той или иной мере связаны с крестьянским восстанием. Вчера на крейсере «Бруклин» состоялось заседание консульского корпуса, вынесшее официальное постановление о прекращении арестов, но это делается союзниками из тактических соображений: ведь они знают, что колчаковщина погибает безвозвратно.
Американский консул телеграфировал своему правительству о террористических действиях колчаковских отрядов в Приморской области и об империалистических тенденциях Японии, как будто Америка стоит вне сибирской авантюры. На Амуре идут бои между японцами и красноармейцами, жертв много. Выходят только черносотенные рептилии, идет экономическое давление на типографии. В типографии «Прогресс», принадлежащей Ц. Б. П. С., колчаковцы устроили погром, поставили охрану.
6 марта
Ген. Ямада издал приказ по Амурской области, в котором изложены приблизительно следующие пункты:
а) села и деревни Амурской области укрывают красноармейцев и большевиков;
б) японским войскам, вследствие вышеуказанных причин, невозможно выполнить свою дружественную по отношению к России миссию: установить истинный порядок в области;
в) поэтому все села, деревни и хутора за укрывательство и Сочувствие большевикам будут японскими императорскими войсками сжигаться беспощадно...
Население негодует против этого приказа Ямады. Даже торгово-промышленники и «государственно-мыслящие» элементы призадумались. Теперь японцы действуют открыто. Чего им стесняться?..
7-8 марта
На Сучане пробовал свои силы карательный отряд полк. Волкова... В отряде — половина китайцев.
В среде колчаковских офицеров нет единства. Карательные экспедиции дают им возможность избежать более опасных фронтов с Красной армией, грабить, развратничать и пьянствовать. Китайцы из отрядов разбегаются. Под с. Перетино колчаковцы нечаянно убили своего человека, члена Сибирской областной думы, Захара Гончарова и очень сожалеют об этом случае... А крестьяне говорят: «собаке — собачья смерть, теперь не будет доносить на нас колчаковцам».
9 марта
Прибыл из с. Фроловки крестьянин В. и рассказывал, что колчаковцы приговорили было его к расстрелу, но маленькие дети, жена и родственники вымолили ему прощение у ген. Волкова. Он плакал, рассказывая мне следующее: фроловских мужиков пороли шомполами. В д. Гордеевке расстреляны пять мужиков, в с. Новицком — 2, в Перетино — 2, в с. Владимиро-Александровском — 13. Крестьяне ждут — не дождутся тепла, говорят: «Куда теперь деваться с бабами и ребятишками, а по теплу мы их и в сопки уведем, тогда покажем свою силу». Молодежь в сопках.
10 марта
В Амурской области японцы против красноармейцев применяют и газы — практикуются.
11 марта
Отменяется пароходное сообщение до особого распоряжения. Понятно — колчаковцам нужно будет на чем-либо удирать в Японию...
Ярыми карателями обыкновенно являются бывшие помещики... Белые в отместку партизанам расстреляли в д. Гордеевке 7 стариков и душевнобольного. Передают, что душевнобольной говорил белым разный вздор; предлагал свои услуги смотреть за лошадьми, кормить их, но белые его били. В тот момент, когда женщина принесла бандитам удостоверение из никольск-уссурийской психиатрической больницы, в подтверждение болезни мужа, колчаковский офицер выстрелил ему в лоб. Душевнобольной умер, судорожно сжав в руках выхваченную бумагу...
13 марта
В с. Новороссия колчаковцы сожгли 4 двора. Но этим только раздразнили «осиное гнездо» крестьян-партизан, которые выживают бандитов. Белогвардейщина потеряла надежду в возможность навести порядок в Ольгинском уезде и устремляется в Никольск-Уссурийский и Иманский уезды...
14-15 марта
На Амуре японцы сожгли большое село Ивановку и несколько деревень, погубили сотни детей и женщин — мстят большевикам... Тов. Головченко передал мне свое интервью с колчаковским полковником... В целях интервью т. Г. притворился монархистом, ну полковник и растаял… «…Паника. Добра не ждать. Колчаковского правительства теперь никто не признает и не поддерживает... Что из того, что союзники дают вооружение и обмундирование? Толку мало: нет командного состава, нет и настоящих войск — сброд... Офицерство на своих плечах выносит все тяжести. Мобилизация до сих пор ничего существенного не дала. Издаются приказы, а их никто не слушает, положение — дрянь, но офицерству все равно пропадать, приходится бороться насмерть»...
Среди амурского и уссурийского казачества идет движение против японцев, сжигающих села, уничтожающих русское население.
16 марта
Колчаковцы объявили мобилизацию двух годов, и это усилило приток партизан. Белые подняли в своих рептилиях агитационную кампанию об успехах на уральском фронте, поражении большевиков. Кипы черносотенной литературы направляют в села. «Нам годится на цыгарки, — говорят крестьяне, — а то приходится заворачивать козьи ножки в кукурузную шелуху». Пробуют взять крестьянина умелым подходом, сулят ему землю, мануфактуру, земледельческие орудия, а он... набивает берданочные патроны.
17-18 марта
Сегодня из Русского Острова перевозили новоиспеченных колчаковских офицеров, выпущенных военной школой... Одеты в английское обмундирование; бравой выправки, соответствующей русскому офицеру, они не имеют и производят жалкое впечатление.
Все это — сынки буржуазии, деревенских кулаков, городские хулиганы из мещанской среды, неудачники, недоучки, — словом, субъекты из породы паразитов, привлекаемые погонами. Они грузят много вещей (контрабанды) и садятся в эшелон: едут на фронт уничтожать большевиков. Вояки из них — плохие. Грузчики, на них глядя, улыбаются, говорят: «поезжайте, голубчики, там для вас приготовлено угощение». Да и многие из них не скрывают, передают по секрету: «Удерем по дороге, рады, что с Русского Острова, из школы-застенка вырвались, там настоящая погибель; нам только поближе бы к родным подъехать — только нас и видели»...
19 марта
Прибыл пароход «Защитник» из бухты «Чень-ю-вай». Он привез 35 новобранцев: это со всего обширнейшего Ольгинского уезда столько войска мобилизовали колчаковцы. Все юноши 17-19 лет, сынки деревенских кулаков. «Этими силами не навоюешь», говорят старые офицеры... Владимиро-Александровская милиция удрала во Владивосток, несмотря на угрозы офицеров.
27 марта
Производятся усиленные ночные обыски и аресты. Рабочая Слободка подверглась поголовным обыскам и массовым арестам.
28 марта
Одиннадцать представителей профсоюзных организаций Приморья сидят в тюрьме но распоряжению Хорвата. Семенов и Калмыков устраивают попойки в ресторанах, пылают жаждой пустить кровь владивостокским рабочим...
31 марта
Почтово-телеграфные чиновники и попы оказываются хуже деревенских кулаков: они являются добровольными колчаковскими шпионами. В Никольск-Уссурийском уезде карательные отряды терпят поражение от партизан, и только японские части «восстановляют порядок»: например, в д. Осиповке Никольск-Уссурийского уезда японцы сожгли крестьянские дворы, убивали и секли шомполами крестьян, реквизировали подводы, принуждали исправлять дороги... Забастовали металлисты. Объявленная колчаковцами цензовая мобилизация дает кое-какой приток интеллигенции и мелкой буржуазии. Владивостокские училища спешно выдают аттестаты об окончании училища своим питомцам, которые направляются к воинскому начальнику.
Инциденты между американцами и колчако-калмыковцами, начавшиеся с Хабаровске с бунта в отряде Калмыкова, не прекращаются... В японском парламенте происходило бурное заседание, как следствие речи депутата К..., указывавшего, что японские войска не поддерживают порядок в России, а истребляют русское население; основание — приказ ген. Ямады о сжигании сел и деревень, изданный в г. Благовещенске.
2 апреля
Прибывший из Сучана старик-крестьянин привез в портянке грамоту от села к консулам, в которой описываются насилия белых над крестьянством...
Японцы стараются удержать Хорвата в роли наместника Приморья, но он хитер: видит, чем это в конце концов пахнет, предпочитает заблаговременно ретироваться в Харбин и по-прежнему торговать Китайско-Восточной жел. дорогой. Кадетский орган «Голос Приморья» закрыт. Забастовал Добровольный флот. Интеллигенция волнуется, недовольная набором в правительственные войска.
3-6 апреля
Забастовки продолжаются. Комендант крепости Владивостока, Бутенко, работавший при Советах в милиции, издал постановление о закрытии всех профессиональных организаций и высылке президиумов этих организаций за пределы крепости в 24 часа. Японцы подвозят свежую дивизию для оккупации Восточной Сибири... Японские моряки говорили Масленникову: «Мы теперь не верим колчаковским сообщениям о партизанах, когда сами увидели, что это — мирные крестьяне».
7-11 апреля
Японцы заявили, что, если через 2 дня железнодорожные мастерские не будут работать, они возьмут мастерские в свои руки, поставят японских рабочих. Эта угроза подействовала. В городе доедают последний хлеб: подвоз зерна и муки из Маньчжурии прекращен. Спекуляция достигла невиданных размеров. Деятельность Ц. Б. профессиональных союзов замерла вследствие apecтa и разгона его руководителей. Мобилизация цензовых и интеллигентских сил не подвигается вперед: разбегается и тот жалкий конгломерат, который удалось колчаковцам собрать. Ожидается призыв всего мужского населения в возрасте от 18 до 35 лет, согласно указу колчаковского министра. На железной дороге — развал... Катастрофически падают колчаковские деньги, а японская иена и американский доллар повышаются. Нахлынувшие из Сибири керенки в 20—40 рублей окончательно подорвали сибирскую валюту...
Учебные заведения прекращают занятия, вследствие мобилизации учащихся и реквизиции помещений.
15 апреля-1 мая
Контрреволюционная разведка усилила за последнее время свои поиски и аресты. Мобилизация до 1 мая не подвинулась, остается на бумаге. Колчаковская военщина злится на буржуазию, которая не идет на фронт... Белые начальники решили взять Ольгинский уезд измором. Не пропускают ни пассажиров, ни грузов. За полмесяца ушло из города к партизанам вооруженных и нагруженных патронами до 1.300 рабочих, солдат и молодежи...
Владивостокский походный штаб издает «Бюллетени», в которых превозносит победы Колчака... Скоро возьмут Москву... Черносотенно-буржуазная пресса вторит этим бюллетеням и травит «жидовствующих американцев...
Во Владивостоке в Хорвата бросали бомбу. Чехо-словацкие жандармы поймали «злодея», Журавского, который приговорен военно-полевым судом к расстрелу; по-видимому, он неповинен в этом акте...
Прибывший на Вторую Речку эшелон сербов разоружен японцами. Сербы говорят: «Мы не пойдем больше воевать с рабочими и крестьянами…» Калмыков опять появился на интервентской сцене при японской поддержке. Ha днях он расстрелял большевика-казака Негоду, сжег его дом, конфисковал имущество. Вторая мятежная попытка против Калмыкова не увенчалась успехом: арестовано более 30 офицеров...
Чехо-словацкий штаб празднует годовщину своего выступления в Сибири, но солдаты в массе недовольны этим...
Объявленная на 25 апреля мобилизация собрала полтора десятка калек. Обывательское население Владивостока ждет большевизма, войны между Японией и Америкой, Японией и Китаем, Японией и Сов. Россией. В Северной Маньчжурии — беспорядки; туда посланы китайские войска. Но японцы и здесь работают: они тихонько снабжают хунхузов оружием, чтобы «заваривалась каша, и чтобы в мутной воде хорошо ловить рыбу».
Первое мая 1919 г. во Владивостоке прошло не отпразднованным. Под гнетом реакции пролетариат молчал: усиленные патрули союзной милиции и войск ходили по городу и его окрестностям; интервентами приготовлены были в разных пунктах пулеметы...


Степан Серышев: Вооруженная борьба за власть Советов на Дальнем Востоке

Из сборника «Революция на Дальнем Востоке».

В Забайкалье атаман Семенов объявил себя диктатором, присвоив себе звание «походного атамана всех казачьих войск и главнокомандующего русской армией на Д. Востоке». В конце сентября в Забайкальскую область были введены японские войска... Из всех претендентов на престол диктатора дальневосточной окраины целям японской политики как нельзя лучше соответствовал Семенов, еще в Маньчжурии продавшийся японцам за деньги и оружие. Союз был заключен. С этого момента начинается кровавый разгул атамановщины.
Япония ввела свои войска под предлогом восстановления порядка и государственности в России; фактически же она произвела оккупацию края, полагая со временем обратить дальневосточную окраину с несметными природными богатствами в свою колонию. Дабы в конечном счете достигнуть захватнических целей, японцы на первых порах осуществления своего плана поставили ставку на междоусобную гражданскую войну, поддерживая атамановщину во всем ее кровавом разгуле... Перед отправкой экспедиционных войск японское правительство снабдило каждого солдата книжкой-памяткой, в которой, кроме сотни-другой русских слов, были обозначены и политические партии... Против слова «большевик» стояло: «подлежит уничтожению». И японский солдат строго выполнял этот пункт памятки.
[Читать далее]Семенов.
…Пробравшись в Харбин, Семенов бродил по притонам и злачным местам города, пьянствуя и развратничая. Харбин после Октябрьской революции превратился в центр слета отечественной контрреволюции, возглавляемой генералами Хорватом и Гондатти. Осмотревшись в Харбине, Семенов начал вербовку всех, кто считал себя обиженным большевиками. В короткое время имя Семенова стало осью, вокруг которой завертелись грандиозные планы харбинских «возродителей единой России». В Харбине не было недостатка в так называемых представителях союзных стран с карманами, полными золота, кои усиленно искали авантюристов для борьбы с Советской властью. В числе этой почтенной кампании был и агент французского правительства П. Буржуа, который и остановил свой выбор на Семенове, снабдив его деньгами для организации «Особого маньчжурского отряда». С этим-то отрядом, укомплектованным из разных племен, Семенов в марте 1918 года выступил из пределов Манчьжурии на борьбу с Советской властью. Умственно ограниченный, упрямый, Семенов возомнил себя «великим человеком», самой судьбой предназначенным сыграть роль Наполеона в русской революции. Возможно, что в период своего владычества семеновские грезы витали и около трона, покинутого Романовым. «Чем черт не шутит во время революции! Называл же себя Семенов великим князем Монголии и кавалером ордена пророка Магомета!» Пример неподчинения Колчаку говорит о желании Семенова быть «больше, чем походным атаманом». С первых шагов своего правления Семенов, поощряемый японскими инструкторами, ввел институт застенка со всеми атрибутами средневековой инквизиции. Главными мастерами «заплечного дела» Семенов назначил следующих лиц: 1) барона Тирбаха, человека звериной свирепости, начальника карательных отрядов и страшных бронепоездов; под его же непосредственным ведением находился и ужас всего Забайкалья, Макавеевский застенок; 2) полковника Сипайло, расстрелявшего и замучившего сотни революционных работников. Последний пользовался особой благосклонностью Семенова. Целые эшелоны с пленными красноармейцами, следующие в Приморье в концентрационные лагери, целиком уничтожались из пулеметов бронепоездов. В Троицкосавских казармах было застрелено до тысячи подозреваемых в большевизме... Барон Унгерн, даурский наместник Семенова, свирепствовал на восточном участке Заб. ж. д. В так называемой «долине смерти», недалеко от Даурии, по сие время можно видеть сотни могильных холмов, черепа и кости расстрелянных Унгерном. Имея вокруг своей особы перечисленных помощников, Семенов в короткий срок завоевал от населения звание «Кровавого» и посеял смертельную ненависть в трудящихся массах Дальнего Востока. Карательные отряды рыскали по станицам, уничтожая по первому доносу провокаторов целые семьи, не считаясь ни с чем. Рабочие и мастеровые читинских ж.-д. мастерских подвергались репрессиям до расстрела и порок включительно. Так, в 1919 г. рабочие линейного цеха поголовно были выпороты за то, что осмелились заявить какой-то протест. Для устрашения населения Семенов дал приказ повесить на телеграфном столбе близ Читы заподозренного в сношениях с большевиками. Труп повешенного долгое время болтался, раскачиваемый ветром, пока не оборвался. Японцы устраивали банкеты в честь «великого атамана», пили «за счастье российского народа» и загадочно улыбались, когда Семенов пьяный лез целоваться с генералом Такаянаги. Итак, на протяжении двух слишком лет население Забайкалья трепетало от возможности каждую минуту «быть выведенным в расход»...
Атаман Калмыков.
Вот экземпляр из «стаи черной авантюры» на Дальнем Востоке, сосредоточивший в себе шедевры жестокости и цинизма по расправе с трудящимися. Молодой парень… обладающий неукротимым характером и умением писать скабрезные резолюции на докладах своих подчиненных, произведенный из есаулов сразу в ген.-лейтенанты с присвоением титула «атамана Уссурийского казачьего войска», Калмыков тысячами замученных жертв старался оправдать высокое доверие своего патрона. И, пожалуй, по количеству жертв, по разнообразию применяемых пыток, он превзошел семеновских палачей... Свое вступление в Хабаровск Калмыков ознаменовал публичным зрелищем: казнью нескольких десятков красногвардейцев, которых сбрасывали с жел.-дор. моста в Амур...
Гамов и Шемелин.
В 20-х числах августа 1920 года центр Амурской области, г. Благовещенск, очутился в руках белогвардейцев. Во главе отряда, вошедшего в Благовещенск, стоял именовавший себя «атаманом казачьего войска» Гамов.. Не поладив с председателем Амурского п-ва Алексеевским, Гамов вскоре после вступления в Благовещенск, ничем себя не проявив, исчез с политической арены. Вместо него в Благовещенск прибыл полковник Шемелин, ставленник Семенова. Имея, как видно, инструкции из Читы, Шемелин с места в карьер начал беспощадную расправу со всеми, чьи лица казались ему похожими на большевистские. Благовещенская тюрьма, рассчитанная максимум на тысячу человек, доверха была набита заподозренными в большевизме рабочими и крестьянами, числом до 3.000. Одиночный корпус был переполнен «обреченными», которых каждую ночь слуги Шемелина на грузовых автомобилях вывозили в сопки за тюрьму, где они и рубились на куски при благосклонном участии японских частей. В конце 1918 г. из одиночного корпуса были взяты 18 человек видных партийных работников… и все они погибли под ударами японских кинжалов. Полевой суд выносил смертные приговоры за участие или прикосновенность к советским организациям. Приговоренных убивали, не доводя до тюрьмы, на пустыре. Так началось царство атамановщины и японской интервенции на Дальнем Востоке. Широкими ручьями полилась кровь трудящихся, и застонал народ от ужасной расправы. По цветущим богатым станицам все чаще и чаще начал разгуливать «красный петух», пускаемый карательными отрядами атамановщины и японцами. Жизнь в деревнях и станицах стала невыносимой. Каждый день крестьяне ждали карательных отрядов. Японским командованием, вкупе с русским, был издан свирепо-чудовищный приказ об истреблении целых сел, если данное село, или станица, будет давать приют партотрядам или оказывать таковым содействие и помощь...
Из Владивостока и Хабаровска генер. Розановым и Калмыковым высылались карательные отряды с задачей уничтожить партотряды, но высланные части возвращались назад страшно потрепанными. В скором времени стали распространяться слухи, что высылаемые для ликвидации партотрядов части переходят целиком на сторону красных. Слухи эти белогвардейские газеты опровергали; но через некоторое время в официальных приказах ген. Розанова были опубликованы списки сотен дезертиров. Все они объявлялись вне закона... Видя бессилие русских генералов, не справляющихся с красными партотрядами, японское командование посоветовало ген. Иванову-Ринову издать приказ чудовищного содержания, сущность которого сводилась к поголовному истреблению тех жителей, которые тем или иным порядком будут заподозрены в сочувствии большевикам. Это значило, что деревня или село должны с кольями вступать в драку с партотрядами, дабы не допустить их в село, ибо если отряд вошел в какую-нибудь деревню без сопротивления, то данная деревня рассматривалась, как сочувствующая красным, а посему подлежащая наказанию...
С первых же дней прихода каппелевцев в Читу между Семеновым и каппелевскими генералами произошли разногласия по вопросам соподчиненности. Семенов, называя себя преемником Колчака, претендовал на главнокомандование всеми вооруженными силами, борющимися против Советской власти. Каппелевцы же считали Семенова просто бандитом-авантюристом, почему всячески стремились быть самостоятельной в своих действиях организацией. Дело в том, что Семенов в первые дни своего выступления в 1918 г. объявил поход против Советской власти под флагом Учредительного Собрания (влияние партии эсеров), но, усевшись «на престол» дальневосточного диктатора, он показал свое настоящее лицо авантюриста монархического типа, полагая творить дело «объединения России единолично».
В состав каппелевского корпуса, как известно, вошли почти целиком рабочие Ижевского и Воткинского заводов. (Примечание редактора: Кроме «ижевцев и воткинцев» в каппелевский корпус вошло много уфимских татар и башкир. Значительная часть рабочих уже возвращалась партиями на свои заводы. Оставались те, кого амнистии не гарантировали от расплаты односельчан. Корпус каппелевцев — это кулацкий корпус. Дома по селам и деревням они прежней своей жизнью пауков возбудили к себе ненависть, а в процессе революции занимались, в момент захвата власти белыми, жестокой расправой со своими врагами и их семействами, т. е. с беднотой, например: казнили жен большевиков, привязывали их за ноги к хвостам двух взятых из табуна необъезженных лошадей, зарывали живыми в землю и т. п. Они понимали ясно, что от самосуда односельчан их не спасет никакая амнистия. Этой-то боязнью ответственности перед односельчанами, а вовсе не идейной стойкостью борьбы «за Учредительное Собрание» объясняется храбрость и выносливость так называемых «героев ледяного похода»). Подогретые эсеровской пропагандой, они считали себя приверженцами реставрации Учредительного Собрания, что еще больше обострило отношения между семеновцами и «демократическим корпусом» каппелевцев. Привела ли бы в конечном счете эта непримиримость к вооруженному столкновению или нет, — неизвестно, возможно, что драка возникла бы. Но перед глазами «учредиловцев» и монархиста Семенова стало стихийное партизанское движение рабочих и крестьян. Недаром состоялось трогательное объединение белых с клятвенным обещанием не ссориться, пока большевики не будут уничтожены...
В начале марта 1920 г. на улицах Благовещенска от имени японского командования было расклеено объявление, извещавшее население Амурской области об эвакуации японских войск из пределов Амурской и Забайкальской областей... Японцы писали в объявлении: «Мы уходим к себе домой, ибо долгожданный порядок и законная власть, избранные волею всего населения, имеется налицо»... Дальше следовало уверение в вечной дружбе японского и русского народа… и прочая галиматья лицемерной японской вежливости. Это не вязалось с настроениями японцев: уж очень дорого стоило им пребывание на русской территории в течение полутора лет. Тысячи японских солдат обрели себе смерть, сраженные меткой пулей партизана. Миллионы иен выброшены на интервенцию и на поддержку атамановщины... Вывод японских войск из пределов Амурской области не что иное, как сосредоточение распыленных войск в пункте, благоприятном для удара. Таким пунктом японцы избрали Приморскую область. Усыпив бдительность приморского командования заверениями об эвакуации, японские генералы произвели внезапное нападение на наши гарнизоны, перебив сотни только что вышедших из тайги партизан и рассеяв остальных в сопках...
3 апреля японцы стали проявлять в городах Приморья лихорадочную деятельность. Вернувшись из японского штаба, т. Гейцман сообщил, что японцы готовятся к эвакуации, и что подготовка должна закончиться 5 апреля. Японцы уходят — вот злоба дня 4 апреля. На улицах Хабаровска обычная жизнь. И вот тишину вдруг нарушили грохот артиллерийской канонады и незаглушаемое «та-та-та» пулеметов. Улицы города наполнились несущимися лошадьми без седоков, давившими на пути растерявшихся пешеходов. Через короткое время город стал превращаться в развалины. Здания, занятые революционными организациями, пылали огнем. Заслышав стрельбу, гарнизон города, состоящий из партотрядов, быстро выстраивается у своих казарм, но этого ждали японцы, заранее наведя пулеметы. Через несколько минут войска, заливаемые свинцом, быстро растаяли...
То же самое японцы проделали во Владивостоке и Никольск-Уссурийске...
Дорого нам стоило японское нападение! Тысячи убитых и раненых (последних добивали даже в госпиталях) остались на залитых рабоче-крестьянской кровью улицах городов Приморья... Достоверно известно, что т. Лазо был сожжен в паровозной топке белогвардейцами, будучи выдан японцами.





Д. С. Бузин (Биз) о партизанско-повстанческом движении в низовьях Амура в 1919-1920 гг.

Из сборника «Революция на Дальнем Востоке».

Борьба интервентов с Советской властью в Сибири в 1918 г. началась вооруженными выступлениями чехо-словацких войсковых частей, следовавших через Сибирь на родину. Это выступление было подготовлено и поддержано Японией, Америкой, Францией и другими. На территорию Сибири были введены экспедиционные войска японского и американского правительства. Войска их принимали непосредственное участие в боях против республиканских войск там, где чехо-словаки не выдерживали натиска рабоче-крестьянской Красной армии, как это было на уссурийском и забайкальском фронтах.
…все то, что свершилось в России в период борьбы с интервенцией и белогвардейщиной, отчего пострадали мирные граждане не только русские, но и иностранцы, должны нести ответственность исключительно интервенты, кои органически были связаны с раздавленной ныне русской контрреволюцией...
Вскоре власть Советов была свергнута по всей Сибири, и все те, которые считали себя так или иначе связанными с советским строительством и в нем находили единственное спасение, ушли в народные массы. Более активные работники, скрывшись в сопках тайги, начали оттуда организацию партизанского движения в областях Дальнего Востока...
Хабаровск был занят бандитом Калмыковым, а также японскими и американскими войсками, являвшимися, таким образом, идейными вдохновителями калмыковских зверств и расстрелов сторонников Советской власти, совершаемых калмыковскими опричниками не только в подвалах и вагонах смерти, но и открыто, среди белого дня на улицах города (расстрел в Хабаровском саду музыкантов «Чашки Чая» и т. д.)...
[Читать далее]Ужасы событий конца 1918 и 1919 годов так еще свежи в памяти у всех, что о «деятельности» Калмыкова, этого изверга рода человеческого, говорить слишком тяжело. Достаточно указать на живых свидетелей, чудом спасшихся при расстрелах: тт. Жданова, Бессонова, Я. Петрова, Луненко и др., а затем на целый ряд уничтоженных деревень, как Синда, Святогорье, часть Ильинки, на разрушение множества отдельных домов бедняков-крестьян, например, в селе Малышевском (Смирнова), в Кн.-Волконке и др., где одновременно с уничтожением имущества расстреливали и хозяев.
Калмыковцы говорили: «Перегрызай горло всякому большевику, а то они тебе перегрызут».
И они грызли, пороли, расстреливали, жгли, уничтожали все, что им казалось революционным...
«Государственное строительство» Калмыков начал с восстановления старых форм управления. При этом особое внимание обратил он на подбор и усиление кадров охранки (контрразведки) и полиции. Полицейские и тайные агенты охранки наводнили не только город, но и все села и деревни. Шпионаж и предательство открыто поощрялись. Началась правильная охота по вылавливанию большевиков: грабили семьи бывших комиссаров (в селе Снежном ограблена семья Лехова), пороли жен комиссаров и т. д.
С этого началось «славное возрождение великой России» белобандитами...
В кадетском корпусе было открыто особое военное училище «имени Калмыкова», где новое офицерство, при ускоренном курсе, проходило «науки» но возрождению России, обучалось тактике и поведению в экспедициях против крестьян. Словом, готовились усмирять Россию. Бывшие кадеты, а теперь молодые офицеры, воспитывались буквально на крови, участвуя в ежедневных расстрелах, начав с расстрела своих прежних преподавателей Свищева и Попова (8 сентября 1918 г.).
Последовали воспрещения разного рода съездов, собраний, митингов и манифестаций. Общественная жизнь в городе совершенно замерла. Зато спекулянты почувствовали полную свободу и безнаказанно вздували цены на все. Крупные рыбопромышленники получили возможность восстановить заездки по Амуру. Пароходовладельцы забыли и думать о льготных тарифах для перевозок крестьянских грузов, особенно рыбных, заставляя мужиков-рыболовов продавать им рыбу за бесценок.
В довершение всего этого Калмыков объявил мобилизацию сначала городской интеллигенции (будущий кадр «возрождающейся армии»), а затем и деревенской молодежи...
Военно-топографический отдел штаба японских экспедиционных войск, получив возможность чрез белых ознакомиться с нашими военными картами и планами всего Дальнего Востока и его крепостей, сам приступил к производству съемок. Немедленно были разосланы по Дальнему Востоку военно-топографические партии. Попали они и во все села Амура. За одной из таких партий я наблюдал летом 1919 года в селе Нижне-Тамбовском, где она работала под усиленной охраной своих солдат, производя военные съемки как реки Амура в этом районе, так и прилегающих к реке местностей. При этом к составляемой карте прилагались подробные описания характера местности, ее флоры и фауны, всех особенностей времен года, количества населения, его национального состава, рода занятий, системы жилых построек, количества материальных ценностей, средств передвижения, водоснабжения и т. д. Офицер охраны однажды, вынув острую шашку и показывая ее русским собеседникам, рассказывал, как он рубил ею «бореука» (большевиков) в переяславском и святогорском районах, когда там была их экспедиция в начале лета 1919 года, вместе с калмыковцами...
В экспедициях по русским селам японцы отличались особенной бесцеремонностью. Заходя в деревни, японские солдаты зачастую говорили: «наша хозяина, тебе молчи» и, приставляя штык к груди сопротивляющихся, забирали любое количество необходимых им продуктов, главным образом, кур, яиц, молока. Японское офицерство требовало, чтобы русские крестьяне снимали перед ними шапки и кланялись при встречах (был даже курьезный приказ на этот счет японского командования, развешанный по станциям и селениям Спасского района). Под постой своих штабов и для солдат японцы всегда занимали лучшие в селах дома, школьные и другие общественные здания, где обычно после их ухода нельзя было найти в целости ни школьных библиотек, ни приборов физических кабинетов, ни коллекций, да и здания настолько загаживались и разрушались, что без капитального ремонта они были непригодны к жилью (школа села Бельцова, больница в с. Яковлевке и т. д.). Говорили, что японцы пристают к женщинам с гнусными предложениями (в с. Верхне-Тамбовском) и даже насилуют.
Из Амурской и Приморской областей шли вести о развивающемся там партизанском движении; о том, что по мобилизациям там никто почти не идет к белым, и что белые, обескураженные неудачами на главном уральско-волжском фронте и партизанскими движениями в тылу, применяют террор вовсю, наводняя области экспедициями, жгут села и деревни, расстреливают стариков, женщин и детей (в селе Ивановском, Амурской обл.). К арестованным применяют самые ужасные пытки...
Многие из нас, вместо калмыковской мобилизации, пошли в сопки, пошли к тем, кто звал к восстанию против белых банд и японцев.
Калмыков из Хабаровска ответил на это карательными экспедициями с вновь обученным для этой цели командным составом во главе. И пошли гулять белые банды, вместе с японцами, по крестьянским селениям, расположенным в бассейнах рек: Хора, Кии, Обора, по Амуру и другим местам. Полковник Меедведев из Николаевска тоже выслал такие же экспедиции по р. Амгуни и вверх по Амуру, на прииска и в села. «Государственно-мыслящие» возродители России всерьез начали «пулей и нагайкой народ усмирять». Расстреливали публично почти по всем деревням неугодных им людей. Большевик — это смертник тех печальной памяти времен. Поймав большевика, ему связывали назад руки и за конец веревки выводили на расстрел. Белобандиты часто в экспедициях прибегали к хитрости: так, прикидываясь партизанами, они скоро узнавали в том или ином селе, кто сочувствует или помогает партизанам, хватали их и тут же производили над ними экзекуции… под руководством офицеров; иногда только грабили ценное из имущества, а остальное вместе с домом сжигали.
Больше всех, конечно, доставалось сельской интеллигенции — учителям и наиболее развитым и сознательным мужикам. Гибли они но самым ничтожным поводам... Словом, систематически уничтожался сознательный элемент. Слово «борсук» стало роковым; достаточно было показать, что вот это «борсук», как японцы его хватали, и человек зачастую бесследно исчезал.
Я не берусь перечислить синодик погибших русских граждан от рук белых банд и японцев, ибо это слишком большой труд. Нужны года для того, чтобы точно установить, сколько и кто именно из граждан был уничтожен интервентами и бесновавшимися при них белогвардейцами. В этой статье я стремлюсь только точнее охарактеризовать общую картину положения того времени и привожу лишь отдельные факты в целях иллюстрации.
Погиб в Хабаровске от рук Калмыкова т. Шеронин, убили Ф. К. Рийк (хозяина аптеки «Рийк и К-о»), предварительно его ограбив, и др. Наконец, калмыковцы ловят уважаемого населением учителя Сергея Щепетнова (Бич) и живым спускают его под лед на Бешеной протоке (в убийстве участвовали Амиров, Абаза и др.). Расстреливают доктора Криворучко - с девятью другими товарищами и т. д., и т. д...
Население, возмущенное зверствами белояпонцев, стало не только симпатизировать партизанам, но и определенно становилось на их сторону и помогало им материально.
В партизанских рядах появляются оставшиеся живыми после расстрела белобандитами, которые информируют нас и крестьян о творящихся жестокостях в подвалах контрразведки и вагонах смерти...
Город Николаевск еще 8-го сентября 1918 г. был занят японскими войсками... В городе и области начались обыски, аресты, пытки и т. д. Только богачи, офицеры и чиновная знать праздновали свою победу (то же само  было и в городе Хабаровске).
Скрывавшиеся по селам белые, бывшие офицеры, хлынули в города, давая точные сведения, какие села настроены большевистски, кого необходимо «убрать» и на кого можно положиться. По селам появились полицейские рядовые крючки и участковые пристава в таком изобилии, что даже в дореволюционное время их было далеко меньше. Чины старались выслуживаться и, вместе с вылавливанием большевиков, отбирали у крестьян-охотников винтовки и другое оружие, преследуя недовольных новыми «порядками», сводя зачастую личные счеты.
Прошли три карательных экспедиции, причем несколько человек было расстреляно на Лимуринских и других приисках, а в селе Иннокентьевском пороли не только мужчин, но и женщин. В деревне Славянке арестованных пороли, присыпая раны солью и ставя их босыми ногами на горячие паровые котлы, а затем расстреливали.
В городе Николаевске японцы заняли под постой здание Совдепа и все лучшие дома. Захватили крепость Чныррах (в 12-ти верстах от Николаевска) и все бывшие там ценные предметы обороны. При их хозяйничаньи исчезла весьма ценная мраморная доска минной станции. Они чувствовали себя завоевателями, но поступали, как воры, разграбляя крепость обычно по ночам... Нетронутыми были только две радиостанции, из которых военную они даже усилили, причем деревянные мачты были заменены чугунными. По этому поводу капитан Мургабов имел следующую беседу с японским переводчиком Накамурой в 1919 году летом:
Мургабов. Скажите, скоро ли японские войска будут выведены из пределов России? Ведь порядок у нас почти образцовый!..
Накамура. Очень скоро, очень скоро! Порядок почти установился. Мы скоро уйдем.
Мургабов. А для чего, в таком случае, ваше командование ставит чугунные мачты на военной радиостанции?
Накамура. Я очень, очень удивляюсь, г. капитан, вашей, так сказать, наивности. Зачем чугунные мачты? Да затем, чтобы они не сгнили, пока здесь находятся наши войска (и японец ехидно захихикал).
…по всему краю бродили небольшие партизанские отряды, состоявшие из местных революционеров, бывших красногвардейцев, рабочих и т. д. К ним постепенно присоединялись и все те, кто не хотел и не мог мириться с произволом интервенции, кто стремился добиться свободы для родного народа.
В тайгу приходили вести об усиливающихся зверствах белых и японцев над арестованными, об избиении на Амурском мосту, на Березовской заимке, о массовых расстрелах японскими войсками крестьян и детей. Плач и вопли осиротелых и вконец разоренных мужиков толкали партизан на путь беспощадной борьбы и отмщения виновникам-интервентам…
Чем больше свирепствовала реакция и чем больше помогали ей японцы, тем быстрее росли и крепли ряды вольных партизан-повстанцев, главным образом, из крестьянской среды. Повстанцы, пришедшие в отряды из сожженных сел и деревень, внесли новый, так сказать, организационный лозунг: «Кто не с нами, тот против нас».

Чувствуя себя достаточно сильными и не желая нести напрасные жертвы, мы решили еще раз предложить белым и японцам начать с нами переговоры. Штаб фронта назначил парламентера т. Орлова...
Но не суждено было тт. Орлову и Сорокину снова возвратиться к своим: они были зверски замучены и убиты белогвардейцами... Так «культурные» японцы допускали расправляться с парламентерами, жизнь и безопасность которых узаконена длинным рядом веков в истории человечества. Интервенция на Дальнем Востоке полна ужаснейших зверств и грубых нарушений белыми и интервентами международных обычаев...

К 12 часам ночи 28-го февраля в город вошли две роты 1-го полка и отряд лыжников, а утром 29-го приняли от японцев все караулы...
В этот же день японцы передали всех белых офицеров русскому командованию красных войск, но полк. Медведева оставили у себя, симулировав его самоубийство и похороны накануне нашего вступления в город.
По указанию Кухтерина была выловлена вся контрразведка и передана в руки Военно-Революционного Трибунала. Белогвардейские офицеры также были арестованы, и дело каждого было рассмотрено тем же Трибуналом. Причем невинных в экзекуциях и не принимавших участие в экспедициях Трибунал освободил (напр., капитана Мургабова, подполк. Григорьева, подпоруч. Смоленского и несколько человек других, фамилий которых теперь не помню)…
Посещая штаб, я всегда видел там японцев, как солдат, так и офицеров. Особенным завсегдатаем нашего штаба сделался поручик Цукамото со своими товарищами (фамилии не помню), причем Цукамото частенько, после обильной пирушки, оставался ночевать в штабе и спал в комнате начштаба т. Наумова. Цукамото подкупал меня своею искренностью и невольно внушал особенное доверие к себе. В беседах с нами он называл себя демократом, — даже больше — заявлял, что он теперь большевик и в Японии будет безусловно работником этой партии. Я высказывал Тряпицыну свои опасения насчет «японской дружбы», но он самонадеянно заявлял: «Ничего подобного! В вас говорит просто присущая вам недоверчивость к японцам. Я вполне понимаю это. Но смею уверить, что не далее как через 10—15 дней мы вместе с отрядом японцев пойдем против Хабаровска»...
Словом, японцы постарались усыпить бдительность русских и своей кажущейся откровенностью расположили к себе даже и тов. Наумова.
Патрулирование по городу в ночное время ослабело, так как начальник гарнизона т. Комаров тоже «убедился» в лояльности японцев...
Между тем японцы не дремали. Охраняя склады и магазины Симады вблизи нашего штаба, они накапливали внутри помещений свои силы, не уводя обратно в казармы ежедневно сменявшиеся караулы. Чрез несколько дней японцы добились разрешения от нашего штаба говорить по радио с Хабаровском, но лишь на русском языке, причем на радиостанцию для передачи телеграмм были допущены японские радиотелеграфисты. 8-го или 9-го марта было разрешено японцам передавать телеграммы в Хабаровск на японском языке, так как Исикава и Цукамото убедили Тряпицына в своей дружбе и в том, что они не злоупотребят его доверием, передавая по-японски только то, что они не могут правильно выразить по-русски...
Китайский консул, посетив штаб, сообщил, что им дано было два скорострельных орудия белым под давлением японского командования...
…Следственная Комиссия, в присутствии японских и китайских представителей, производила раскопки жертв революции. Так были найдены и сфотографированы трупы парламентера Орлова и его ямщика Сорокина, причем лицо т. Орлова было обезображено, глаза выжжены, нос и язык отрезаны, на щеках были видны темные полосы и шрамы, проделанные раскаленным железом, спина была исполосована шомполами и нагайками. Затем, по указаниям офицеров, были извлечены из-под снега (на льду Амура) трупы Жердева, Курова, Слепова и других, всего до 30 человек. Подобно т. Орлову, многие трупы были изуродованы, с вывернутыми руками, изрезанными щеками, исколоты штыками и т. д...
Но вот назавтра (12-го марта) открывается Съезд Трудящихся Сахалинской области. Высший орган областной власти должен был присутствовать на похоронах жертв революции, тех борцов, на крови которых укрепляется теперь власть трудового народа.
День обещал быть торжественным и знаменательным в жизни области.
Но японцы приготовили нам другое...
Кто бы мог ожидать от столь лояльных японцев предательства?
Ведь мы, бывало, поражались дружбой, любознательностью и предупредительностью японцев, все больше и больше убеждаясь в хорошем расположении их к красным партизанам. Красные банты на костюмах и шинелях японских офицеров и солдат говорили об успехах нашей агитации. Начались даже срывания погонов со словами: «Наша тоже большевика». Открыто говорили, что, когда Тряпицын пойдет к Хабаровску с красными войсками, то японцы пойдут вместе с ним.
Оказалось, что японцы, выражая свою симпатию к нам, исподтишка строили коварные планы. За свое добродушие и доверие мы чуть было не сделались жертвами японской бойни...
В первых числах марта, как сообщало Александровское на о. Сахалине радио, появились в море военные японские суда. Чрез несколько дней японцы заняли Александровск. Революционному Комитету пришлось прекратить свое существование. Наши политработники (Фомин, Кривулин, Дюжаков и др.) вынуждены были скрываться первоначально в тайге, а затем пробрались на материк при наступившей весенней распутице. На острове Сахалине вновь приехавшие японцы не желали входить с нами в сношения, открыто прибегая к насилиям над русской властью острова, не говоря уже об отдельных революционерах.
Из Александровска продолжали поступать сведения об угрозах японцев, вроде таких: за «насилия» над Николаевским японским гарнизоном они уничтожат гарнизоны русских на Сахалине и т. и. Наш штаб отвечал, что в Николаевске спокойно, и никаких насилий над иностранцами не допускается.
Так японцы подготовляли свое выступление в Николаевске.
11-го марта многие из русских граждан готовились к завтрашнему дню, работая далеко за полночь. Но вот к двум часам ночи все смолкло. Тишина кругом. Даже патрули куда-то исчезли. Приблизительно в половине третьего часа ночи, на 12-ое марта, я вдруг проснулся от грома разрывающихся гранат и частой ружейной и пулеметной стрельбы.
Что это значит?
Быстро одевшись, бросился к выходу. Открыв дверь, я увидел японцев, перебегавших по тротуару около самого крыльца дома, скрываясь за сугробом снега. Все внимание их, видимо, было обращено на Большую улицу, по направлению к казармам, где помещался отряд лыжников. Дом лыжников уже горел, дальше видно было зарево пожара нашего штаба. С северной стороны горел дом, где помещалась команда батареи полевых орудий, пылали помещения кавалерийского эскадрона.
Деревянные здания горели с треском и шумом. Всюду слышны беспрерывные взрывы ручных гранат и тревожно торопливый говор заговорщиков-японцев.
Я бросился к телефону, но он уже не работал. Электричество пришлось погасить, так как японцы стали обстреливать дом.
В это время в штабе шла невообразимая суматоха. Тряпицына ранили. Обезумевшие сотрудники штаба метались в горевшем доме, задыхаясь от дыма. Начальник штаба Наумов бросился с балкона прямо к японцам, надеясь спрятаться в глубоком снегу, но его ранили, и он вскоре умер.
Здание штаба было окружено японцами со всех сторон совершенно неожиданно для обитателей штаба. Единственный выход усиленно обстреливался; в дом японцы не заходили, видимо намереваясь сжечь всех работников штаба живыми. Секретарь штаба А. И. Покровский и его помощник Деулин, видя безвыходность положения, покончили самоубийством. Многие из получивших ранения задохнулись от дыма. Выход из дома вел в узкий переулок между зданиями штаба и китайским магазином. Несколько человек, вместе с Тряпицыным, собрались около выходной двери. Сознание того, что уже все потеряно и больше терять нечего, заставило наших товарищей действовать смелее. Растерянность прошла. Решили выбить окно в соседнем доме и здесь искать спасения. Первым выскочил т. Глушаков, удачно пробивший своим корпусом двойные рамы окна в противоположной стене дома вышеуказанного китайского магазина. В образовавшуюся брешь стали перебегать по очереди... Японцы в упор расстреливали людей, творивших чудо своего спасения. Здесь Тряпицын был ранен второй раз в ногу, ранили Шенкермана, Стрельцова и др. Убитыми оказались переживший «собственный расстрел» белобандитами Я. Петров (фельдшер), несколько женщин и детей. От трупов убитых образовалась баррикада, мешавшая перебегавшим, и жертвы участились… Вскоре загорелся и китайский магазин, где нашли первый приют уцелевшие сотрудники штаба. Пришлось пробираться нашим «обреченным» дальше, и, наконец, их подобрали откуда-то появившиеся красные партизаны...
Враг появлялся всюду. Мелкие японские отряды, не успевшие выполнить во время данных им задач, вынуждены были вступать в бой с появившимися партизанами и, при неустойках, рассыпались. По всему городу били красных везде, где только было можно, стреляя из-за заборов и домов...
В город вошли части крепостного гарнизона... Из артиллеристов в живых остался один лишь т. Долженко (житель с. Циммермановки), а остальные были перебиты или погибли в огне пожара. (Впоследствии один артиллерист был найден нами за японскими казармами убитым, со связанными руками, причем в грудь он получил до 20 штыковых ранений и 37 — в спину, висок был рассечен ударом шашки)...
Группа японцев, сконцентрировавшаяся у гарнизонного собрания, после долгих боев, вынуждена была сдаться... Японцы, приведя винтовки в негодность, сложили их в кучу и сдались. Это оказалось для них роковым, так как, получив от японцев негодные винтовки, рассерженные партизаны перебили весь командный состав японского отряда. (Это одна из вероятных версий, так как некоторые из партизан уверяли, что большинство японцев разбежались по дворам и продолжали драться в одиночку, а сдавшиеся были отведены в распоряжение начгара).
По улицам всюду валялись перепутанные электрические и телефонные провода. Город по ночам освещался лишь заревом пожаров. Из квартир японцев и белогвардейцев все еще иногда раздавались предательские выстрелы, и красные врывались в эти помещения, расправляясь с виновниками на месте. Около моей квартиры, в соседнем доме, японцами был убит доктор Андреев только потому, что вышел рано утром открыть ставни окон своей квартиры.
На пепелище б. штаба Тряпицына, в обгоревших грудах кровельного железа засели 6 японцев с офицером и оттуда обстреливали проходивших русских, кто бы они ни были...
Перестрелка с японцами продолжалась. Жертвы увеличивались.
Ввиду неожиданности нападения японцев, дело медицинской помощи раненым не могло быть организовано вовремя, почему многие раненые в первый день боя оставались без надлежащей помощи и присмотра и гибли на улицах города. Некоторые врачи оказывали первую помощь раненым на своих квартирах, превращая их в импровизированные лазареты.
Через 1 1/2 суток от начала выступления часть медперсонала госпиталя и больниц получили возможность явиться на службу. К госпиталю изредка начали подвозить тяжело раненых и убитых как русских, так и японцев, причем для японцев было отведено особое помещение в новом очень светлом домике.
Наконец, по городу стали ходить фельдшера, санитары и сестры милосердия. Прячась от пуль, они помогали раненым, перенося их в госпиталь и больницы. Когда там не стало свободных мест, то под лазареты отвели школьные здания.
Только к концу вторых суток боя стало возможным и более или менее безопасным в некоторых пунктах города подбирать раненых и увозить на подводах.
Вскоре выяснилось, что японцы сконцентрировались теперь только: 1) при консульстве и 2) в каменных казармах, где продолжается перестрелка, и наши стали обстреливать эти здания из орудий.
Попытки предложений о сдаче в плен успеха не имели, и по выходившим с белыми флагами парламентерам японцы открывали стрельбу из винтовок и пулеметов...
Японцы, желая сконцентрировать силы, подожгли свой штаб и отступили в каменные казармы, откуда продолжали обстреливать наши цепи... Время от времени наше командование высылало парламентеров, но их обстреливали, не давая приблизиться на такое расстояние, чтобы можно было крикнуть. Здесь убили вызвавшегося пойти к японцам с белым флагом т. Гавриленко…
Вскоре после переговоров с Хабаровском и давления тт. Гейцмана и Постышева на японское командование в Хабаровске генерал Ямада отдал приказ японцам, засевшим в казармах, прекратить ненужное сопротивление (приказ был напечатан в хабаровских газетах). С этим приказом наш парламентер, вооружившись большим белым флагом, пошел к японцам вместе с переводчиком Кавамурой. Японцы открыли было огонь, но, узнав Кавамуру, перестали стрелять. Только таким путем удалось завязать переговоры с японским отрядом в каменных казармах. Японцы сдались...
Как я уже сказал выше, раненых и больных японцев поместили в госпиталь на излечение, причем было разрешено госпиталю иметь японских фельдшеров из числа пленных...
Наши потери людьми: убито было до 100 человек и ранено до 250...
Японцы стремились уничтожить и уничтожили не только документы, но и оружие, снаряжение и продукты, прибегая к излюбленному способу — поджогу, обливая предварительно керосином. Уничтожая свое, японцы не стеснялись уничтожать и приводить в негодность и все русское. Так, одна из новых двухэтажных каменных казарм была превращена японцами в стойло для скота и до того загажена, что в ней едва ли бы можно было жить даже после очищения и ремонта.
Пленных японцев выгоняли на работы по очистке казарм, расчистке пепелищ, искать спрятанные ими замки от наших орудий во время выступления и т. д. Содержались японцы хотя и в тюрьме, но отношение к ним было хорошее, жалоб никаких не предъявлялось...
Все города Дальнего Востока пережили 4—5 апреля, когда японцы предательски выступили против красных гарнизонов, расстреливая заодно и мирных жителей.
Из Хабаровска 15 или 10 мая к Николаевску направились три канонерки во главе со «Шквалом» и несколько пассажирских пароходов с баржами, переполненными японскими войсками. Эта флотилия на своем пути останавливалась во всех более или менее крупных селениях, начиная с Вятского, уничтожала телеграфные столбы, спиливая их на расстоянии нескольких верст по берегу Амура, причем разбивались изоляторы и провода перерезывались на мелкие куски. В почтово-телеграфных отделениях вдребезги разбивались батареи и похищались аппараты...
В В.-Тамбовске японцы ночевали, причем, по приказанию командующего, всех мужчин согнали на ночь в один дом, а солдаты ходили по селению, приставая к женщинам с гнусными предложениями. Киселевский поселок был обстрелян артиллерийским огнем. То же самое проделано было и в Малмыже.
Японцы всегда заявляли крестьянам, что если при их «посещении» в том или ином селе раздастся хотя один выстрел, они артиллерией снесут все, не оставив камня на камне.
В Софийске японцы расстреляли старика-крестьянина Микрюкова за то, что наши партизаны при отступлении забыли у него телефон, который он не успел спрятать. Большой дом Микрюкова хотели по обыкновению сжечь, но крестьяне уговорили оставить его под школу. Домашнее имущество было разграблено, а скот частью перерезали на мясо для своих частей, а частью роздали японофилам: кулаку Рудакову и другим...
Здесь было расстреляно еще 2 крестьянина.
В Мариинске и далее к Николаевску японцы не стеснялись в расстрелах, запугивая крестьян.
Что сделано японцами дальше, на низовьях Амура, мы узнаем лишь после окончательного освобождения края от интервенции.
При занятии Де-Кастри японцы грубо и дерзко обращались не только с нашими почтово-телеграфными чиновниками, но и с их семьями и детьми.


Г. В. Немирович-Данченко о врангелевском Крыме. Часть V

Из книги Г. В. Немировича-Данченко «В Крыму при Врангеле. Факты и итоги».

Несмотря на то, что я запасся всеми необходимыми удостоверениями для погрузки на «Рион» и подлежал «обязательной эвакуации», на пароход удалось попасть каким-то чудом, после шестичасового стояния в толпе и душу раздирающих сцен у трапа.
На «Рионе» держал флаг Ген. Петров (комендант Главной Квартиры Штаба Главнокомандующего), а пассажирами этого гигантского парохода должны были быть многочисленные офицеры тыловых учреждений армии: интендантства, снабжения, продовольствия, контрразведок, гауптвахт и мест заключений, т. е. самая храбрая и доблестная часть военного элемента, которому армия, может быть, более всего была обязана происшедшей катастрофой. Но, конечно, в минуту опасности все эти господа оказались первыми у пароходных трапов.
[Читать далее]На глазах у чаявших попасть на спасительный пароход сперва грузили свиней для питания тыловых превосходительств и ящики с увозимым казенным добром, а тем уже под вечер вспомнили о «штатских»: журналистах, врачах, сестрах милосердия, профессорах и прокурорах. Генерал Петров распоряжался порядком эвакуации, уцепившись обеими руками в «загривки» двух своих ординарцев и брыкая ногами в лицо запоздавшим женщинам. Когда какая-нибудь унылая фигура не повиновалась его окрикам, тогда появлялись рослые молодцы с винтовками с примкнутыми штыками, и пожитки несчастного летели в море.
Еще на берегу чернела густая толпа народа, когда трапы начали панически убирать… и доступ на пароход был прекращен. Полурастерзанные, оглушенные тумаками и площадной бранью, грохнулись мы наконец на палубу «Риона»...
На огромных палубах буквально яблоку негде упасть от людей в форме. Военный элемент преобладает и задает всему тон.
Все сидят или лежат на бесчисленных ящиках имущества, подлежащего ликвидации на туманном беженском пути. Ненавидят друг друга до бешенства, до желания выбросить за борт, точно каждый видит в своем соседе виновника этого отступления...
Тащим на буксире миноносец «Звонкий». К его корме, в свою очередь, в Севастополе прицепилась маленькая шхуна с сестрой милосердия и юношей-кадетом, которых отказались принять на борт.
И вот в море шхуну эту оторвало волной…
На это на «Рионе» никто не обратил даже внимания. — Где там!
Вся палуба — сплошной военный лагерь, напоминающий пир Батыя после битвы при Калке. Вся эта публика чертыхается, чавкает, храпит, справляет естественные потребности, толкается отчаянно коленями и локтями, орет и запугивает друг друга чудовищными угрозами.
То тут, то там разнимают сцепившихся тыловых полковников и капитанов, готовых друг друга застрелить из за кружки кипятку или передвинутого чемодана.
Ходят друг другу по ногам, обливают борщом и кипятком, ругаются в очередях у уборных площадной бранью, не стесняясь близостью женщин и детей.
А в каютах расположилась привилегированная публика, в погонах и без оных. Вся тыловая накипь, квалифицированные авантюристы, шакалы и гиены гражданской войны со своими самками, червонные валеты в фантастических формах, исполненные показного апломба, способные на любую низость вплоть до убийства беззащитного — все это пьянствует, поедает консервы, неуклюже переваливаясь немытым телом и скручивая корявыми пальцами бесчисленные собачьи ножки...
В этой атмосфере хамства и сквернословия пришлось провести восемь дней на дожде и ветре, без воды и пищи, и если бы не американский крейсер Сен-Луи, который взял нас в 80 милях от Босфора на буксир, мы бы наверное погибли.
Американцы же доставили нам немного продовольствия и сами распределяли его между женщинами и детьми, не доверяя назначенным Ген. Петровым лицам...
Оставляя «Рион», один из моих спутников назвал его «кораблем пиратов». И действительно, огромный пароход, вздрагивавший от злобных выкриков, тумаков и ругательств, переполненный людьми, потерявшими человеческий образ, в темноте ночи представлял собою жуткое зрелище.
…в Крымской катастрофе виновны все, разделявшие судьбу русской армии, начиная с Главнокомандующего и кончая последним канцелярским сторожем...
Но стократ виновнее те, кто не принял участия в кровавой страде русской армии...
Ведь если на 140 000 беженцев, прибывших в начале ноября ст. ст. в Константинополь, только одна пятая приходилась на боевой состав русской армии, каким ничтожным процентом было число защитников Крыма по сравнению с количеством апатичного, трусливого, умевшего только проклинать большевиков «мирного» населения!
…если бы ответственные руководители русской армии, бывшие полновластными хозяевами в маленьком Крыму, кое в чем отступили бы от традиций Особого Совещания Ген. Деникина и попробовали бы отыскать иные способы для борьбы с равнодушием тыла, хотя бы служа населению добрым примером трудолюбия, бескорыстия, хозяйственной предусмотрительности и патриотизма, результаты от этого всего не замедлили бы последовать совершенно иные, чем осенью 1920 года.
Как-никак в населении Тавриды были хорошие задатки, с которыми не сравнится ни пассивность хохла, ни казачья неустойчивость...
…в эпопее борьбы русской армии за последнюю пядь родной земли… отразились все характерные особенности антибольшевистких движений: героизм и подвижничество единиц, трусость и своекорыстие множества, отсутствие продуманной системы у власть имевших, пассивное послушание у подвластных, беспечность у тех и других.
Как метко охарактеризовал Крымский тыл какой-то острослов: «Сверху прострация, посередине саботаж, а внизу спекуляция»...
У белых не нашлось даже теплой одежды, чтобы защитники Крыма не замерзали на двадцатиградусном морозе, и армия Врангеля разделила судьбу Добровольческой Армии из-за самоуверенности ее руководителей...
Если же к этому прибавить, что при взятии Крыма красные вовсе не располагали таким подавляющим над белыми численным превосходством, которое делало бы всякое дальнейшее сопротивление русской армии бесполезным, то невольно закрадывается сомнение относительно военных талантов ее вождей и вдохновителей…
Отвратительное укрепление позиций Ген. Юзефовичем, несмотря на тактическую доблесть войск, не позволило им оказать на позициях надлежащего сопротивления противнику.
Экономическая политика Бернацкого, обратившая тыл в спекулянтский лагерь, и попустительство Ген. Врангеля Кривошеину лишило армии резерва, который легко бы мог быть создан в тылу, но при создавшихся условиях собран быть не мог.
Таким образом недобросовестность подготовки обороны Крыма, внезапно обнаружившаяся для Главного Командования, есть главная причина военной неудачи в октябре 1920 года. Врангель и его Штаб безусловно виноваты, проглядев эту недобросовестность... В том же, что армия была раздета и голодна, были виноваты исключительно Кривошеин и его сотрудники, позволившие себе игнорировать даже распоряжения Главнокомандующего и лишившие интендантство возможности сделать это в нужном масштабе своими силами.
Но если у Правительства Юга России не было серьезной заботы о своей главной опоре и поддержке — об армии — то оно не отличалось также и стремлением к независимой международной политике...
С 1918 года Poccия пережила ряд интервенций, которые неизменно оканчивались отступлением интервентов и стихийным ростом национальной ненависти по адресу немцев, англичан, французов, поляков и т. п. «Без лести преданный» англичанам Ген. Деникин, стоя под Орлом, был ими предан в Архангельске и под Петроградом. Этот тяжелый урок не должен был пройти бесследно для преемников Главнокомандующего Добровольческой Армии. Не надо было рискованных авантюр, вроде сближения с немцами или с Кемалем-Пашою, зревших в горячих головах Севастопольского тупика, но не надо было и той угодливости, с которой еще непризнанное никем Правительство Юга России, напр., торопилось «признать», чрез Парижских торгово-промышленников, долги Императорского Правительства западноевропейской буржуазии.
Гораздо более правильно понимало психологию широких слоев населения советское правительство, когда утверждало, что эти долги оплачены русской кровью и теми выгодами, которые приобрела Антанта своей победой над Германией, благодаря героизму русского офицера и солдата.
В мае месяце стало общеизвестным, что английская поддержка русской армии прекращается. Наступивший «французский сезон» не изменил к лучшему положения русской армии, кроме того, что в Севастополь нахлынула туча интернациональных корреспондентов...
И пред всеми этими прекрасно одетыми господами, с высокомерными физиономиями и иностранной валютой, пресмыкалась русская государственная власть, как будто любезности по адресу каких-нибудь колониальных полковников или командиров миноносцев могли умилостивить заскорузлое сердце Ллойд Джорджа или заставить французских виноторговцев вспомнить о своем долге пред Страстотерпицей Россией!
Им отводились лучшие помещения в городах (а офицеры, приезжавшие с фронта, ночевали под открытым небом), они были повсюду на положении высшей расы, и даже сам Главнокомандующий заботился о том, чтобы ни одного слова горькой правды… не проникло в печать о их правительствах. …Правительство Юга России… делало все от него зависевшее, чтобы в глазах населения России за Ген. Врангелем упрочилась бы репутация «прислужника европейской буржуазии».
Преклонение перед иностранцами очень характерно для нас, русских. Мы ведь национального чувства не воспитали в себе, а пресмыкаться пред европейцами всегда любили. …всплывшие на поверхность лица, возглавлявшие антибольшевистское течение, в первую голову не у себя искали спасения... Не тем духом жили, не тем воздухом дышали все время до катастрофы на Юге России и переродиться по мановению волшебной палочки Врангеля не могли. Лучшим доказательством того, насколько мы измельчали, служит… политическая грызня эмиграции за границей. Лозунг «За Веру, Царя и Отечество» для большинства оказался непрочной вывеской без внутреннего содержания. В России не нашлось людей, чтобы поднять религиозное движение против святотатцев, чтобы спасти Государя ценою своих жизней, чтобы сплотиться воедино для борьбы с общим врагом, позабыв свои платформенные мечтания. Убивают Набокова и не покушаются на Бронштейна. Имеют средства для борьбы, но предпочитают их тратить на себя. Сидят по заграницам и ждут, чтобы кто-то все для них сделал. Врангель всего этого не учел раньше, да и не мог учесть, так как у него у самого на многое глаза были в шорах. Честный, энергичный гвардеец — вот Врангель. Но не государственный ум...
Точно так же и во внутренней политике трагедия Ген. Врангеля, подобно другим «белым генералам», заключалась в том, что он, не будучи не только связанным с какими-нибудь буржуазными группами, но даже не получая элементарной благотворительной помощи для раненых, вдов и сирот со стороны отечественных толстосумов, должен был, в силу бедности воображения тыловых политиков, восстанавливать в освобождаемых от красных местностях прежние социальные отношения. Открещиваясь всеми способами от заподозреваний в монархизме (а между тем русский народ на всем протяжении революции был и остался приверженцем единоличной власти, и за коллегиальное или выборное начало стояла лишь часть интеллигенции), они раздражали сельское население и рабочих тем, что, вместо твердой власти, давали зависимость помещика, фабриканта или торговца-спекулянта, которые стремились использовать непродолжительный сезон военных успехов белых не для самоотверженной борьбы с хозяйственным развалом, но для самообогащения.
Невольно вспоминаются хитроумные, законы, выработанные Особым Совещанием Ген. Деникина по всем правилам кадетского катехизиса, но которые одним своим внешним видом раздражали население. Как ни нелеп советский строй, приходится, однако, признать, что многие из его декретов успели произвести такие глубокие изменения в народной психологии, что, может быть, было бы гораздо целесообразнее при освобождении тех или других местностей от красных ограничиться удалением из большевистской администрации инородцев и… временно воздержаться от восстановления дореволюционных социальных отношений при помощи никуда не годного административного аппарата.
…на всем протяжении гражданской войны в России настроение не участвовавшего в борьбе населения было неизменно враждебным существовавшей власти: в Москве ждали Деникина, а в Ростове и в Екатеринодаре ничего не имели против прихода «товарищей». Происходило это потому, что и та, и другая власть делала одну и ту же ошибку: росчерком пера разрушала все без разбора сложившиеся социально-экономические взаимоотношения и водворяла новый хаос.
С другой стороны, если в нашем населении можно было возбудить враждебное чувство к старому режиму, то оно проявлялось у него отнюдь не в виде неприятия этого режима как формы государственного устройства. …главная волна народной ненависти была направлена не против Царя, но против его недоброжелателей и врагов — маленьких самодержцев: помещиков, генералов, купцов и промышленников. Поэтому, если бы белые, не побоявшись обвинений в восстановлении привычных для народа форм государственного устройства, сумели бы влить в них новое содержание, отвечающее потребностям крестьянства, Деникин мог бы выбросить совершенно из своего лексикона любезную эсерам Учредилку, а Врангель — без всяких обиняков и экивоков — объявить себя монархистом.
Вместо этого Деникин, под необычной формой какого- то демократического цезаризма, пробовал, при ближайшем участии Шкуро и Мамонтова, восстановить Свод Законов Российской Империи с новеллами Астрова и Соколова, а Врангель… дал себя увлечь теми кругами, которые были в сущности ему враждебны.
…Правительство, возглавляемое умным Кривошеиным, словно фатально стремилось повторить ошибки своих предшественников, которые Врангель, отставленный в декабре 1919 года от командования Добровольческой Армией, столь исчерпывающим образом перечислил в своем нашумевшем письме к Ген. Деникину.
В первую половину своего правления Ген. Врангель опирался на правых, хотя и издал левый закон о земле, обещал населению «Хозяина», под которым все подразумевали законного Царя...
Однако, стоило ему начать одерживать некоторые успехи, как кадеты сделали все, чтобы свести на нет влияние национальных кругов в Севастополе. Mot d’ordre, данный из кабинета Главнокомандующего о том, что армия должна быть вне политики, был истолкован, как отказ от национальной политики и как приглашение кадетов к власти и к политическому влиянию. Опять запахло «Романовским». Началась «большая политика», для успеха которой надо было придать слову «хозяин» более демократический оттенок и зато позволить буржуазному воронью слететься в Севастополь, чтобы поживиться около агонизировавшей родины.
Казалось бы, что кадетская пария, не принесшая удачи ни одному из режимов, которые она поддерживала, должна была получить достойный отпор в своей попытке сделать еще один трагический опыт.
Но, вставь на путь боязни политики… Главнокомандующий поторопился связать судьбу русской армии с элементами, бывшими плохими товарищами русской армии в периоды ее неудач, но желавших тем не менее нажить на ее успехах политический капитал.
Ему… надо было… покровительствовать целому ряду русских капиталистов в Париже, которые намеревались зажечь русские сердца огнем патриотизма путем восстановления на юге России диктатуры кадетско-банковского прилавка.
…«министры», в расчете на признание Врангеля Антантой, были подобраны так, чтобы удовлетворить самым взыскательным вкусам записных парламентариев и демократов запада.
Но почему-то у нас в России за время гражданской войны повелось, что так называемая прогрессивная общественность, приобретая влияние на политическую жизнь, неизменно тянет за собою банковских и промышленных хищников, торгующих родиной на Парижской бирже, и не столько печется об интересах «широких слоев демократии», сколько изыскивает способы, как бы побольше вытянуть из России для пополнения партийных касс и субсидирования на чужбине прогрессивных газет. 
Поэтому нет ничего удивительного, что в Крыму повторилась та же самая картина, которая наблюдалась в свое время в Ростове, Киеве, Харькове и Одессе. И если сподвижники Ген. Врангеля по гражданской части могли допустить эту вакханалию спекуляции и расхищения национального достояния на маленькой территории Таврического полуострова, то можно себе представить, в какие формы вылилась бы опека кадетов и банкиров русской армии, если бы территория В. С. Ю. Р. увеличилась бы в несколько раз!
С такими данными трудно было идти спасать Poccию... И, если решающим фактором в крушении предприятия Ген. Врангеля было военное поражение, оно в значительной мере объяснялось утратой русской армией веры в успех борьбы при виде недостойного поведения высших должностных лиц, призванных бороться с разрухой тыла.
При этом нельзя сказать, чтобы Главнокомандующий не был преисполнен самых благих побуждений. Но обстоятельства складывались так, что все его добрые побуждения выливались в форму пламенных приказов, не находивших себе, однако, таких же пламенных исполнителей. Какое-то заклятие лежало, напр., на попытках Ген. Врангеля улучшить материальное положение строевого офицерства. На все стремления подобного рода Правителя Юга России неизменно отвечали указанием на отсутствие средств, чтобы обеспечить голодных защитников Крыма. Однако средства тотчас же находились, когда надо было выдать многомиллионную ссуду какому-нибудь бездействовавшему промышленному предприятию или снабдить авансом или субсидией в иностранной валюте какого-нибудь сомнительного прожектера или заезжего журналиста.
И несмотря на то, что крутой и решительный нрав Главнокомандующего не допускал никаких противоречий,  в области экономики Кривошеин с Бернацким делали все, что хотели, искусно избегая неудовольствия Главнокомандующего и неизменно пользуясь его полным доверием и расположением. Рассказывают, что, когда образовавшийся в Крыму крестьянский союз пробовал в особой записке, поданной на имя Правителя Юга России, открыть ему глаза на злоупотребления должностных лиц в области торговли хлебом, Врангель наложил следующую резолюцию: «Считаю тон таких записок неприличным и предлагаю впредь не беспокоить».
Справедливость требует отметить, что такой манерой обращения Главнокомандующий оттолкнул многих, которые льнули к нему и могли своею преданностью и нелицеприятным голосом сослужить ему полезную службу. Но Правитель Юга России был окружен непроходимой стеной «придворных льстецов», ревниво оберегавших Б. Дворец от проникновения в него свежих людей. Они искусно внушили «Барону» сознание его непогрешимости, недоступности и самодержавности. В результате в конце лета Главнокомандующий, хотя и был признан Мильераном и кадетским комитетом в Париже, зато потерял духовную связь с армией и девять десятых своей прежней популярности в населении. И чем выше превозносила его дворцовая челядь и заморские гости, тем менее был осведомлен Врангель об истинных настроениях фронтовиков и о положении на местах.
Врангель был уверен, что одно обнародование приказа о земле вызовет такой подъем среди населения, что поход русской армии к центрам России превратится в триумфальное шествие. Недаром его советчики мечтали, что на гребне волн народного восторга армия без выстрела в пол-лета дойдет до Москвы.
Более осторожные, хотя и относились к этому скептически, но были убеждены, что население не останется глухим к призывам в войска Правительства Юга России боеспособной молодежи.
Однако ни мечты первых, ни более скромная уверенность вторых не оправдались. Население отнеслось к изданному закону более чем равнодушно, а главное - ему не поверило.
Точно так же не только не приняло, но прямо отнеслось с враждебностью население северной Таврии к обнародованному в конце июля закону о волостном земстве. …крестьяне называли закон о волостном земстве «барской выдумкой», при существовании уездного земства совершенно ненужной сельскому населению и обрекавшей его на новые поборы для кормления волостной интеллигенции.
Конечно, все это могло и не быть секретом для Главнокомандующего, если бы он пользовался каждым случаем для того, чтобы входить в непосредственное соприкосновение с населением. Но этому мешали те же препятствия, которые до революции ставились покойному Государю в его сношениях с внешним миром: окружающие начинали запугивать Главнокомандующего готовящимися на него покушениями.
С точки зрения своих эгоистических интересов эти господа были совершенно правы. Если бы одно из большевистских покушений на жизнь Главнокомандующего — не дай Бог — увенчалось бы успехом, ему всегда нашелся бы достойный преемник в среде его боевых сподвижников, но новый Главнокомандующий привел бы с собою в Б. Дворец уже свой штат адъютантов, комендантов и секретарей. А это было для дворцовой челяди горше сдачи Крыма большевикам, ибо комфортабельная эвакуация ей-то уж во всяком случай была обеспечена.
…едва ли кто-нибудь из тыловых сподвижников Врангеля мог быть противопоставлен гг. Бронштейнам, Свердловым, Апфельбаумам или Дзержинским. В силу этого кратковременные успехи, достигнутые на фронте, аннулировались в тылу людьми, видевшими в борьбе с большевиками не патриотический долг, а надоевшее, опасное и едва ли не безнадежное дело.
Нужна была железная метла большевистского комиссара, чтобы вымести весь этот сор из последнего прибежища русской армии, но мероприятия Правительства Юга России становились все мягче, все деликатнее, пока эта метла не застучала по-настоящему у ворот Перекопа.




Г. В. Немирович-Данченко о врангелевском Крыме. Часть IV

Из книги Г. В. Немировича-Данченко «В Крыму при Врангеле. Факты и итоги».

…когда Кривошеин вступил в отправление своих обязанностей, у него не было готового плана экономического упорядочения тыла, но он не выработал его и впоследствии, ибо время шло, а тыловая разруха принимала все более и более угрожающий характер.
Для ведения войны нужны были прежде всего денежные средства. Их надеялись получить в Париже, где несколько месяцев проживал Начальник Управления финансов М. В. Бернацкий.
Но денег не давали, а в это время финансовое хозяйство Крыма, оставленное без ближайшего руководителя, погрузилось в полнейший хаос...
[Читать далее]Оставалось одно средство: внешние займы под обеспечение остатков имущества б. Российской Империи...
Вяло подвигалась ликвидация имущества Правительства Адмирала Колчака. Зато огромные средства в иностранной валюте поглощало содержание бесчисленных русских учреждений за границей. Как ни ликвидировал в течение пяти месяцев эти учреждения Бернацкий, все отделения пресловутого Земгора остались нетронутыми, проедая последние гроши голодной и босой русской армии. Наконец совершенно не были обложены ввозимые из-за границы на территорию вооруженных сил Юга России предметы роскоши.
Бернацкий возвратился в Севастополь в то время, когда все мероприятия по оздоровлению русских финансов были безнадежными. Валютная спекуляция, как ядовитая червоточина, разъедала тыл. Дороговизна жизни приняла фантастический характер, далеко оставляя позади советские цены. Офицерство и чиновничество голодало, ища выхода из материальной нужды во всевозможных злоупотреблениях по службе, начиная от взяток и кончая расхищением казенного имущества. Семьи офицеров, сражавшихся на фронте, нищенствовали, и никакие грозные приказы Главнокомандующего не могли помочь делу.
По приезде в Севастополь Начальник Управления финансов прежде всего поторопился успокоить кулису валютных спекулянтов, заявив корреспонденту Крымского Вестника, что слухи о счетной девальвации денежных знаков В. С. Ю. Р. ни на чем не основаны. Затем, приняв кое-какие сомнительные мероприятия в области запрещения вывоза из Крыма иностранной валюты (между тем надо было запрещать именно вывоз денег В. С. Ю. Р.!!), он почил от трудов и предался политике непротивления злу, увеличивая свыше пределов действительной необходимости денежную эмиссию.
А. В. Кривошеин обмолвился как-то крылатой фразой о том, что со спекуляцией борьба бесполезна. И это действительно было так, если многие заведомые спекулянты обивали пороги приемной Помощника Главнокомандующего по гражданской части. Очень трудно сказать, какими соображениями руководствовался Кривошеин, принимая всех этих лиц, но одно не подлежит ни малейшему сомнению, что некоторые члены Правительства были непосредственно заинтересованы в делах таких эфемерных организаций, какими являлись Славянский национальный банк и Франко-Русское общество...
Тем не мерее Правительство пыталось облечь свое экономическое бессилие в красивые формы демократизма. Раза два в месяц в театре «Ренессанс» происходили открытые собрания общественных деятелей под председательством Кн. Долгорукова, на котором выступали с отчетными докладами «министры» Правительства Ген. Врангеля. После выступления Г. В. Глинки и П. Б. Струве, 6 сентября делал доклад Начальник Управления финансов Бернацкий, со времен революции именуемый почему-то «профессором».
Вполне естественно, что доклад собрал полный зал слушателей, среди которых преобладали толстые фигуры спекулянтов, которых продолжал мучить вопрос, будет ли девальвация или нет.
На этот вопрос докладчик дал снова исчерпывающий и вполне благоприятный ответ, чем вызвал у аудитории единодушный вздох облегчения.
Что же касается остальных вопросов, связанных с колоссальным обесценением денежных знаков В. С. Ю. Р., то каждый раз, когда М. В. Бернацкий затрагивал тот или иной вопрос, он откладывал его объяснение на конец лекции. Но вот он подошел к концу, а вопросы так и остались висеть в воздухе, оставив аудиторию в состоянии полнейшего недоумения.
Во второй части доклада Бернацкий должен был давать ответы на заданные письменные вопросы. Однако поданные записки подверглись двойной цензуре: председателя собрания кн. Долгорукова и самого докладчика. И опять три четверти вопросов остались без ответа.
Публика уходила разочарованная, а один пожилой петербуржец, присутствовавший на докладе, заявил, что подобного бесцеремонного обращения к слушателям трудно было ожидать даже от революционного профессора.
Но, может быть, скажут, что для того, чтобы спасти русскую армию от финансового краха, надо было быть магом и волшебником, и нельзя требовать чуда там, где вопрос решался сухим балансом бухгалтерских вычислений. Это возражение могло показаться убедительным осенью в Крыму, но не теперь...
…во многих европейских центрах до сих пор существуют дипломатические представительства, еще содержатся штабы и канцелярии, которые выплачивают служащим содержание в валюте, еще, наконец, занимаются благотворительностью всевозможные Земгоры и Красные Кресты, а их агенты разъезжают по Европе в экспрессах.
Позволительно думать, что летом 1920 года русский государственный актив за границей был в настолько благополучном состоянии, что можно было заблаговременно позаботиться об удовлетворении хотя бы самой насущной потребности русской армии — о ее зимнем обмундировании.
Эти сопоставления невольно напрашиваются теперь, когда вспоминаются жалобы власть имевших на юге России на безвыходное финансовое положение русской армии. Конечно, не худо было, что они отложили для русской армии кое-что «про черный день», но тогда надо было слишком мало верить в успех всего предприятия Ген. Врангеля!
Не лучше обстояло дело и в Управлении Торговли и Промышленности. Собственно говоря, на маленькой территории Таврического полуострова трудно было рассчитывать на развитие промышленности, если предприятия постоянно испытывали недостаток то в рабочих руках, то в топливе, то в оборотных средствах. Но были четыре отрасли промышленности, которые, при надлежащих мерах со стороны Правительства, до известной степени могли улучшить экономическое благосостояние края — это: железоделательная, табачная, соляная и кожевенная.
Владельцы предприятий постоянно сокращали производство, ссылаясь на отсутствие сырья. Это было неверно, так как железного лома было во всех портах Крыма сколько угодно, а листовой табак и кожи вывозились на глазах у всех за границу. И несмотря на то, что Правительство выдало кожевенным заводам 200 миллионную субсидию, оно целое лето не могло добиться того, чтобы кожевенники обращали эти деньги в производство, а не на валютную спекуляцию.
Точно так же пришла в упадок и соляная промышленность, хотя Крым имел все данные для того, чтобы наладить экспорт соли на Дунайские рыбные промыслы. Но для того, чтобы развивать все эти отрасли, нужно было сильное желание хозяев предприятий помочь армии в ее кровавой страде. Гораздо легче было заниматься прожектерством, вывозить последнее достояние края за границу и спекулировать на валюте, а потому Крымские промышленники решили не изменять обыкновению Российских буржуев в тылу гражданской войны.
Все это происходило из-за того, что в Крыму хотя и говорилось очень много о «Хозяине», но «хозяйской» руки и «хозяйского» глаза во всем управлении Крымом, к сожалению, не наблюдалось. Во все время Крымского сидения ведомство торговли и промышленности не выходило из стадии реорганизации.
…с хлебной торговлей творилось что-то непонятное. С одной стороны — всякий вывоз хлеба из портов Крыма и Сев. Таврии был строжайше воспрещен. Но с другой — Севастопольские правительственные учреждения были завалены предложениями различных комиссионеров, бравшихся доставить в Крым все, что угодно, в обмен на хлеб. И, по-видимому, немало подобных домогательств увенчалось успехом, если на смену еврейских спекулянтов появлялись греки и армяне, а этих последних оттесняли, в свою очередь, отечественные пролазы и пройдохи, кредит которых измерялся шириной их гражданских погон.
Ввиду неблагоприятных слухов по поводу закупок заграницей… Главнокомандующим было приказано Генерал-Лейтенанту В. В. Беляеву обревизовать порядок этих операций...
Работа Генерала Беляева очень скоро обнаружила… совершенно невозможное отношение к этим закупкам решающего учреждения - Управления Торговли и Промышленности. Вся грязь недобросовестности чиновников этого Управления заслонялась фигурой всеми уважаемого Таврического общественного деятеля Налбандова; однако нити шли в контору инж. Чаева и в кабинет Помощника Главнокомандующего по гражданской части. Но увы — несмотря на уличающее факты, Ген. Врангель продолжал верить в плодотворность работы Кривошеина и Налбандова. Естественно, что Ген. В. В. Беляеву, имевшему изредка короткие доклады у Главкома, трудно было бороться с сутками не спускавшим с глаз злополучного Ген. Врангеля красноречивым А. В. Кривошеиным.
Обнаружились также крупные хищения казенного чая...
Стоить ли добавлять, что личный состав Управления Торговли и Промышленности не был на высоте. В. С. Налбандову пришлось сразу же уволить целый ряд лиц, уличенных в преступлениях по должности. Однако к суду никого не привлекли, и это увольнение не произвело большого впечатления на оставшихся. Зато глава ведомства был вынужден отдавать так много времени на то, чтобы лично вникать в каждый мелкий вопрос, что главные потребности Крыма отошли на задний план.
А между тем, при урожае фруктов и овощей, при наличии всемирно известных рыбных промыслов в Керчи и др. приморских городах, запасов скота и хлеба в Сев. Таврии, при свободном, наконец, общении с Константинополем и портами Черного моря, продовольственное положение Крыма не должно было почитаться безнадежным. Надо было только зорко следить за тем, чтобы воинские эшелоны, отвозившие войска на север, не возвращались в Севастополь пустыми. Но, ввиду постоянных трений между военными и гражданскими должностными лицами, право, трудно сказать, кто мог бы принять на себя этот труд.
К концу лета вопросы снабжения были снова переданы в ведение генерала, но на этот раз Ставицкого. Опять началась реорганизация отделов и канцелярий. Но слишком много времени было уже упущено. И, когда в октябре месяце В. С. Налбандов спешно выехал в Мелитополь, чтобы ускорить оттуда вывоз хлеба, он имел время лишь лично убедиться в том, какие крупные запасы были потеряны безвозвратно. И нужен был решительный военный успех и новое море крови, чтобы вырвать этот хлеб из большевистских рук.
Все это порождало самые зловещие слухи, отбивавшие у армии всякую охоту умирать на подступах к Крыму, защищая окопавшихся в тылу шкурников. Так стоустая молва передавала, что на Нахимовском пр. имелись две меняльные лавки, в которых пайщиками были лица весьма высокопоставленные! Иногда эти слухи принимали форму конкретных обвинений, попадая, вопреки всем строгостям цензуры, на страницы периодической печати. Тогда Начальник Гражданского Управления разослал военным цензорам циркуляр, в котором в категорической форме запрещал пропуск в печать какой-либо критики действий и распоряжений центральной власти...
Но этим Правительство не ограничилось. Желая лишить русских государственных людей н журналистов возможности участвовать путем сотрудничества в Крымской печати, в обсуждении вопросов по борьбе с нараставшей разрухой тыла, делавшей все героические усилия армии бесплодными, А. В. Кривошеин учредил Комиссию правительственного надзора — нечто вроде кладбища для беспокойных или чересчур спокойных сановников и генералов — специально для рассмотрения всех приносимых на действия администрации жалоб. Этим актом, с одной стороны, учреждалось новое совершенно никому не нужное учреждение, а с другой — аннулировалось значение Сената, не пользовавшегося почему-то расположением Помощника Главнокомандующего по гражданской части.
Наконец, дабы забронировать себя и в будущем от каких-либо упреков в непринятии необходимых мер для предотвращения экономической катастрофы, А. В. Кривошеин созвал в октябре съезд финансовых «гениев» из Парижа...
Журчал соловьем В. С. Налбандов, ему вторил авторитетным тоном специалист финансовой науки М. В. Бернацкий, и всех подавлял умом, находчивостью и умением выйти из любого затруднения А. В. Кривошеин.
На банкетах в честь прибывших лилось вино, произносились речи, наполненные комплиментами по адресу Правительства Юга России, и Помощник Главнокомандующего без особого труда добился полного одобрения своей «экономической политики».
И это в то время, как для выхода из создавшегося положения требовались не дифирамбы заезжих гастролеров, а хорошая сенаторская ревизия!
В начале сентября, как-то зайдя к приехавшему на несколько дней из Константинополя С. Н. Гербелю (Уполномоченному Управления Торговли Промышленности в Константинополе), я застал его в угнетенном настроении.
— Нехорошо у вас в Севастополе, сказал он мне: все идет вразброд. Военные ссорятся с гражданской администрацией, фронтовое военное начальство ненавидит тыловое. Для того чтобы подготовить армию к зимней кампании, ничего не сделано. Я имею сведения, что на Дальнем Востоке находится громадное количество мануфактуры, обуви и белья, принадлежавшее Армиям адмирала Колчака и оставшееся в нерусских портах. И до сих пор нашим Правительством не принято никаких мер к тому, чтобы перевезти все это имущество в Севастополь. А между тем его хватило бы не только на весь фронт, но и на тыл…
Уже в конце августа мною было отдано распоряжение об открытии газетной кампании в пользу снабжения населением армии теплой одеждой и обувью. Прошлогодний пример отступления Добровольческой Армии, по вине прекраснодушия тыла, еще слишком ярко стоял пред глазами. Между тем со стороны «сфер» как-то мало было заметно заботы по этому предмету, как будто сферы или рассчитывали на тропическую зиму в Крыму, или же вообще не предполагали здесь зимовать.
Предполагая, что в деле доставки имущества Адмирала Колчака в Севастополь главные препятствия ставятся англичанами, я в тот же день послал сообщенные мне С. Н. Гербелем сведения одной Севастопольской газете, чтобы дать Правительству повод к более энергичным представлениям пред нашими «союзниками».
Но из этого ничего хорошего не получилось.
В воскресенье, 6 сентября, я был с докладом у Ген. Врангеля. Как всегда он был со мною обаятельно любезен.
Высказав несколько пожеланий, Главнокомандующий вдруг задал мне вопрос, каким образом проникли в печать известия о том, что запасы Адмирала Колчака не вывозятся из дальневосточных портов?
Я объяснил ему, откуда почерпнуты эти данные, а также причины, побудившие меня их опубликовать.
— Этого не надо было делать, раздраженно сказал Главнокомандующий: фронт и так недоволен тылом. Это ухудшает и без того неважные отношения между военными и гражданскими властями.
Я объяснил, что позволил себе предать эти факты огласке под влиянием получаемых со всех сторон сведений, что фронт раздет и испытывает недостаток в самом необходимом.
—   Это происходит оттого, ответил Главнокомандующий: что армии на 80% состоят из бывших пленных красноармейцев, одеть которых напрасный труд.
Разговор перешел на общие условия экономической разрухи в тылу, порождающие неудовольствие населения.
Врангель выразил удивление по поводу того, что общество не помогает ему бороться со спекуляцией.
— В свое время я издал приказ об этом. Кто отозвался на него? — А, между тем, власть без общественных кругов в борьбе со спекуляцией бессильна. Ни одно городское самоуправление, кроме Ялтинского, не борется с дороговизной и спекуляцией... А фрукты? Их масса, а цены неслыханные: все ругаются и все покупают. Жалуются, что все дорого, и нет денег, а между тем театры и кинематографы полны.
…общий тон беседы поддерживался в самом искреннем, почти задушевном тоне, и ничто не заставляло предполагать, что эта беседа с Главнокомандующим будет для меня последней.
Через два дня я получил от Начальника Гражданского Управления С. Д. Творского предложение взять отпуск, чтобы к дальнейшей деятельности во главе Отдела печати более не возвращаться. Мне ставилось в вину мое участие в газетах в качестве автора (под разными псевдонимами) статей, в которых Правительство Юга России подвергалось резкой критике.
…28 сентября я прочел в местных газетах приказ Главнокомандующего об увольнении меня «согласно прошения» (которого я никому не подавал!)...
Я нарочно остановился столь подробно на незначительном факте моей отставки, чтобы охарактеризовать царившие в Севастопольских сферах порядки служебной этики...
Имелась даже такая версия, будто Главнокомандующий решил меня «убрать» после беседы с Аркадием Аверченко, который пришел к Ген. Врангелю с жалобой на закрытие газеты «Юга России» и заявил, что, после закрытая Отделом печати его газеты, он, Аверченко, уезжает за границу.
Но во-первых «Юг России» был приостановлен не мною, а С. Д. Тверским и вопреки моим протестам, т. к. одновременно «для симметрии» был приостановлен за статью против М. В. Бернацкого, и «Царь-Колокол». Во-вторых, запрещение было снято С. Д. Тверским с «Юга России», вследствие заступничества покровительствовавшей ему французской миссии, которая по этому поводу обратилась даже к А. В. Кривошеину. И в-третьих, Аркадий Аверченко, содержавший в Севастополе кабаре для спекулянтов, которых почтенный юморист деликатно называл «перелетными птицами», никогда большим авторитетом у Главнокомандующего не пользовался, несмотря на грубую лесть, расточаемую им по адресу Ген. Врангеля в своих фельетонах (см. напр. «Храбрый петух»)...
Как мне объяснили впоследствии, Главнокомандующий был мною крайне недоволен за мой интерес к вещам, которые меня, по его мнению, не касались, а также за то, что я «распустил газеты». Решающим же моментом в этом вопросе была моя беседа с Ген. Врангелем...
Я постарался свидеться со Слащевым, желая лично проверить господствовавшие в Севастополе слухи о том, что он, вследствие отравления наркотиками, впал в состояние полного маразма.
Я нашел Слащева в самом бодром настроении духа. О какой бы то ни было невменяемости не было и помину.
…корень всех зол Слащев видел в той атмосфере нашептывания и интриг, которая свила себе прочное гнездо в штабах армии. О них Слащев не мог спокойно говорить.
Можно ли было русской армии удержаться в Крыму — вот вопрос, который до сих пор вызывает бесконечные споры в кругах нашей эмиграции.
Большинство военных авторитетов сходится на том, что Крымские перешейки, при надлежащей обороне их, требовавшей к тому же самых незначительных военных сил (что показал зимой Слащев), совершенно неприступны для такого врага, каким являются большевики. В Севастопольском военном порту не было недостатка ни в тяжелой корабельной артиллерии, ни в боевых припасах, чтобы в течение лета военные специалисты не сумели бы воздвигнуть на перешейках необходимых фортификационных сооружений.
Вместо этого укрепление Крыма было поручено кавалерийскому Генералу Юзефовичу, который, однако, предпочел в конце лета заграничную командировку сидению под защитой созданных им твердынь.
«Неприступные позиции» у Перекопа оказались без надежных закрытий (бетонных), без помещений для гарнизона (а населенных пунктов поблизости не было), без наблюдательных для артиллерии пунктов, без ходов сообщения, без связи, без серьезных искусственных препятствий; некоторые важные пункты совсем не были укреплены; все окопы слабой профили; были установлены тяжелые орудия без прицелов, а для полевой артиллерии места не выбраны...
В Севастополе же шли обширные приготовления для комфортабельной зимовки Правителя Юга Poccии, а также для пpиeмa заморских гостей. Жизнь в Б. Дворце (б. дворец Командующего Черноморским флотом) ставилась на столичную ногу, причем для омеблирования его покоев была даже доставлена мебель из Ливадийского дворца.
20 октября в Севастополь прибыла на французском крейсере-дредноуте французская делегация...
Незначительный круг официальных оптимистов занялся банкетами в Б. Дворце, все еще надеясь на благожелательность французов, а пессимисты впали в полную безнадежность:
—   Опять Фрейденберговщина начинается...
И точно напророчили...
Зима в этом году наступила ранняя и холодная. Армия же была раздета, разута и измотана до последних пределов летними боями, когда генералы Шатилов и Коновалов бросали ее, как мяч, то на Кубань, то в Донецкий бассейн.
И в то время как в Севастополе лилось вино и произносились речи о прочности франко-русского альянса, в Варшаве, столице вассалов Франции, шли переговоры о перемирии с большевиками. Как только перемирие было подписано, несмотря на присутствие в это время в Париже Начальника Управления Иностранных сношений Струве, участь русской армии была решена.
…Ген. Врангель отдал приказ перейти в решительное наступление к северо-западу, чтобы парировать атаки красных на Перекоп. Однако это приказание исполнено не было. Полураздетая и голодная армия не могла уже атаковать полного дерзости противника, воодушевленного только что одержанными успехами. Мобилизованные, предчувствуя близкий конец «белогвардейщине», стали разбегаться по домам. Конница окончательно замотала лошадей.
Большинство частей было небоеспособно. Парки, лошади, обозы, артиллерия — все перемешалось, совершенно потеряв вид организованной воинской силы, и стремительным потоком бросилось на Сальково в спасительный Крым.
Как в узкое горлышко бутылки, вливалась вся эта масса голодных, измученных, панически настроенных людей, руководимая идеей полнейшей неприступности Крыма, но, потеряв своих начальников и не будучи сведена в боевые единицы, связанные со штабами, с разбегу проходила намеченные линии обороны. Таким образом весь Чонгарский полуостров, с его оборонительными постройками, был оставлен без боя.
…резервов, несмотря на большое количество отступавших, не было...
При апатии тыла, устремившего все свое внимание на спасительный Константинополь, трудно было рассчитывать, что кто-нибудь позаботится о замерзавших на 20° морозе защитниках Крыма...
Больше опасались голода и топливного кризиса (и это было совершенно реальной угрозой), чем прихода «товарищей». К тому же какая-то таинственная рука сразу припрятала хлеб, и, хотя в остальном на базарах еще не ощущалось недостатка, цены на продовольствие в один день взлетели вверх.
Снова заговорили об отъезде Кривошеина. Да и он сам, обескураженный настойчивыми атаками красных и предчувствуя беду, начал жаловаться на переутомление и собираться в обратный путь...
28   октября Ген. Слащев получил предложение Главнокомандующего выехать на фронт... Но на следующий день был объявлен приказ об общей эвакуации, который не оставлял сомнения в том, что каждому предоставлялось спасаться от большевиков теми способами, которые он сочтет наиболее удобными...
Ввиду невозможности, за краткостью срока, какого бы то ни было отбора эвакуируемых, на пароходы проникло множество беженцев, которым непосредственной опасности от прихода большевиков не угрожало. Поэтому некоторые военные части, прикрывавшие отступление, остались без места на пароходах.
Нельзя вспомнить без содрогания картины, разыгравшиеся 30 и 31 октября у пароходных пристаней Севастополя, Ялты и др. приморских городов. Всякий думал только о себе, так как даже больные и раненые были предоставлены своим собственным силам...





Г. В. Немирович-Данченко о врангелевском Крыме. Часть III

Из книги Г. В. Немировича-Данченко «В Крыму при Врангеле. Факты и итоги».

Попытка Ген. Врангеля подойти к разрешению земельного вопроса в духе кадетских и правоэсеровских программ… заслуживала бы самого серьезного внимания, если бы закон 25 мая 1920 года не проводился бы в жизнь на пятачке, каким, в сущности говоря, была северная часть Таврической губернии, и не в той обстановке ожесточенной гражданской войны... /От себя: а большевики решали земельный вопрос не в обстановке гражданской войны?/ И этим следует объяснить полный провал попытки Врангеля привлечь на свою сторону симпатии населения и побудить его помочь русской армии в ее борьбе...
[Читать далее]«Крупное землевладение отжило свой век», несколько бездоказательно декларировал Главнокомандующий в своем приказе 25 мая: «на смену ему является мелкий собственник-крестьянин, и ему принадлежит сельскохозяйственная будущность России»...
…земли нельзя было распределять между крестьянами без всякого разбора. Очень часто малоземелье того или другого домохозяина есть лишь доказательство его плохих качеств, как сельского хозяина, его нелюбви к земле и неумения ее обработать и приумножить...
Давным-давно пора отрешиться от установившейся в среде русских знатоков аграрного вопроса «русской» точки зрения на судьбу отчуждаемых земель («земля — малоземельному») и усвоить взгляд, которого придерживается американское или австралийское правительства, раздавая земли для колонизации на строго определенных условиях ее обработки. Кто берется обработать землю так, чтобы произвести максимум сельскохозяйственных благ, тот может рассчитывать на то, что предоставленная ему в пользование земля будет закреплена за ним впоследствии и в собственность. При этом не надо ставить никаких пределов размерам площади подобных владений, дабы развитию крупных хозяйств капиталистического типа (без которых не может жить ни одно государство) была открыта в будущем полная возможность. Не беда, если от подобного порядка из деревни мало-помалу вытеснится владелец так назыв. карликовых хозяйств. Крепкие сельские хозяева быстро оценят все его преимущества; к тому же, с поднятием производительности земли увеличится и ее трудоемкость, и весь сельский элемент, лишенный хозяйственных и организаторских талантов, найдет своему труду на землях новых помещиков-разночинцев полное применение...
Ген. Врангель и его военные сподвижники видели в земельном вопросе одну только политическую сторону, но привлекли к его разрешению на юге России ближайших сотрудников П. А. Столыпина, которые старались втиснуть брошенные лозунги в рамки закономерности и ведомственных традиций.
Снова и снова русское общество на примере этой скоропалительной реформы могло убедиться, что момент для разрешения этого больного вопроса был избран крайне неудачно...
А в это время в Крымском тылу, успокоенном заверениями Главнокомандующего о неприступности полуострова в результате фортификационных работ на перешейках кавалерийского Генерала Юзефовича, заметно оживилась политическая жизнь.
Правда, выдающееся политические деятели блистали своим отсутствием...
Тем легче было делать политическую карьеру величинам второстепенным или даже доселе никому неизвестным.
Левые любят ставить Врангелю в вину проповедь в Крыму монархической идеи. Действительно, Врангеля выдвинули на пост Главнокомандующего правые элементы, которые… намеревались, в случае отказа Ген. Деникина передать свою власть, произвести нечто вроде coup dеtat, опираясь на поддержку Правительствующего Сената.
Монархизм Врангеля сказался в первом его обращении… в котором упоминалось о «хозяине» Земли Русской. Но затем этому термину авторитетными лицами было дано такое различное толкование, что представители любого политического течения могли вложить в него содержание, которое им нравилось...
Совершенно «особую линию» вел Преосвященный Вениамин, страстный проповедник антибольшевизма с церковной кафедры... Еп. Вениамин поддерживал не без темперамента Ген. Врангеля, для чего задумал даже, при участии некоторых правых священников, крестный ход в советскую Россию...
С течением времени, благодаря ли влиянию близких к ген. Врангелю «неомонархистов» Н. Н. Львова, Н. Н. Чебышева, П. Б. Струве, кн. П. Д. Долгорукова и В. В. Шульгина, или же информации о настроениях армии и населения Сев. Таврии, шедшей от ставленников эсера Ген. Коновалова, Главнокомандующий начал отдаляться от первоначального политического курса.
Значительную роль в этом отношении сыграл кадетский комитет в Париже, который, по мере того, как ширилась молва об успехах русской армии в Сев. Таврии, переходил от полного безразличия к предприятию Ген. Врангеля к поддержке, нашептываниям и интригам. Вне всякого сомнения, пребывание кадетского комитета в Париже не могло не импонировать Ген. Врангелю, еще не имевшему во Франции политических связей, а потому кадеты в своих домогательствах влиять на направление политического курса Правительства Юга России могли действовать наверняка...
Б. член Государственной Думы Аладьин, прибыв в начале лета в Севастополь, пробовал насаждать эсеровские симпатии... Однако его выступления в форме английского капрала от имени «русских рабочих и крестьян» в Севастополе успеха не имели, и маститый перводумец отбыл в июле в Константинополь не без содействия администрации.
Из остальных старых знакомцев в Севастополе и в Ялте подвизался небезызвестный Федор Баткин, мешавший беспорядочные дебоши с партизанскими политическими выступлениями... от имени Главнокомандующего. Конечно, это было самой наглой Хлестаковщиной, и сухопутному матросу также пришлось совершить небольшое морское путешествие к берегам Босфора.
Наконец в конце августа Севастополь посетил псевдоорганизатор Киевских антибольшевистских рабочих дружин инж. Кирста, который, поддержанный сочувствием некоторых военных, занимавших официальное положение, выступал с лекциями провокационного содержания. Его появление послужило поводом к крупному столкновению между военной и гражданской администрацией, но Врангель взял сторону последней, и Кирсте выдали валюту и подорожную...
В течение всего лета большевики переправляли в Крым, чрез Керченский пролив, целый ряд своих эмиссаров, снабженных царскими деньгами советской фабрикации, а также иностранной валютой. Чтобы составить ясное представление о том, какого сорта были эти агенты, достаточно привести имена и фамилии главнейших из них. Вот они: Нухим Бабакан, Семка Кессель, Феня Курган, Мордух Аподис, Наум Глатман, Герш Гоцман, Осман Жилер и др. /От себя: известнейшие люди! Разве можно не верить автору?/
Большинство из них было арестовано, причем выяснилось, что на всех наиболее ответственных постах советской агентуры находились евреи...
18 июля А. В. Кривошеин сделал нечто вроде декларации в беседе с представителями Севастопольской печати.
Произнесенная с подобавшей внушительностью речь А. В. Кривошеина открыла пред собравшимися журналистами перспективы социальных и экономических реформ, которые себе поставило целью Правительство Юга России...
Верил ли А. В. Кривошеин в то, что говорил в течение этой беседы, которая произвела на всех, видевших его впервые, самое выгодное впечатление? Думается, что нет, так как все им сказанное слишком разительно расходилось с его собственными приемами управления и достигнутыми ими результатами.
…кто знал Помощника Главнокомандующего ранее, тот усмотрел в декларации Кривошеина лишь излюбленный кивок умного сановника в сторону демократической галерки.
Во всяком случай цель Кривошеина — поддержание собственного престижа в глазах левых элементов — была этим достигнута. И это, несмотря на самую недвусмысленную игру с персонажами крайнего правого толка… и странное пристрастие к аферистам гражданской войны...
Мне лично пришлось беседовать с Главнокомандующим по вопросам пропаганды и прессы несколько раз. Беседы эти, происходившие без свидетелей, были для меня особенно ценными, так как, при многовластии, царившем в Севастополе по отношению к вверенному мне Отделу, добиться от кого-либо из высших представителей власти руководящих указаний в этой области было чрезвычайно затруднительно.
…по поводу распространения беседы с Врангелем… возник инцидент, который считаю нужным привести для уяснения хаоса, царившего в Ставке по основным вопросам политической жизни.
Со времени упразднения Политического Отдела в мой кабинет по временам стал заглядывать князь П. Д. Долгорукову числившийся, наряду с Н. Н. Чебышевым. Н. Н. Львовым и др., одним из политических советников Главнокомандующего.
Тем не менее особым весом кн. Долгоруков у Правительства Юга Poccии не пользовался, хотя, памятуя его кадетские связи, ему иногда показывали, что с ним считаются. Князь сам себе придумал дело в виде заведывания «лекторской группой», состоявшей из нескольких беженцев-осважников, на содержание которых Долгоруков время от время выпрашивал у Отдела печати довольно значительные субсидии.
Однако ввиду загадочности политического колера этих лекторов… к пансионерам князя относились с большим недоверием, и далее субсидий дело не шло. Наконец в начале августа шестеро из них… после настойчивых просьб кн. П. Д. Долгорукова были командированы мною для чтения публичных лекций в Мелитополь, а также в ближайший тыл армии.
Но, по-видимому, взятый ими в своих выступлениях тон не понравился командиру I корпуса Ген. Кутепову и его помощнику по гражданской части гр. Гендрикову, ибо через неделю все лекторы возвратились в Севастополь и заявили мне, что после первого же выступления они были по распоряжению военных властей арестованы и затем высланы из района действующей армии.
Как выяснилось впоследствии, они навлекли на себя неудовольствие военных властей и администрации за то, что, в соответствии с приведенной беседой Главнокомандующего, истолковывали модное в Крыму слово «хозяин» в демократическом духе.
Когда по этому поводу страсти в Севастопольских кабинетах достигли особенно высокого напряжения, меня вызвал Главнокомандующий и выразил неудовольствие за то, что беседа эта, предназначенная для западно-европейского общественного мнения, получила широкое распространение в сев. Таврии. …видно было, что я неосторожно задел какую-то больную струну его политической системы...
Мало того, пишущему пришлось выдержать весьма серьезную борьбу с покойным Начальником Управления Земледелия Г. В. Глинкой по вопросу об истолковании на местах земельного закона 25 мая. Глинка никак не хотел допустить лекторов в деревни, чтобы они разъясняли населению существо изданных Главнокомандующим правил...
По той же причине долго не могла выйти газета «Крестьянский Путь», специально мною созданная «для обслуживания интересов сельского населения. И Г. В. Глинка, и С. Д. Тверской все время приписывали намеченному мною редактору В. П. Уланову эсеровский дух и хотели всучить мне для редактирования газеты какого-то батюшку, который должен был для этой цели прибыть из-за границы.
…с доставкой газет в районы расположения действующей армии происходило что-то непонятное, При вступлении моем в должность на фронт доставлялось ежедневно не более 1500 экз. разных газет. Через полтора месяца мне удалось довести число ежедневно посылаемых газет до 10500, и тем не менее с фронта постоянно приходили жалобы, что, кроме большевистских, солдаты русской армии никаких других газет не получают. И это, несмотря на то, что газеты ежедневно отвозились на фронт особыми курьерами из военнообязанных!
Наконец к концу лета мною были посланы на фронт специальные ревизоры с поручением произвести строжайшее расследование неполучения армией газет. Ревизоры съездили на фронт и, возвратившись из командировки, доложили, что посылаемые газеты далее штабов не идут, где их читают все, начиная от высших чинов и кончая вестовыми и писарями, частью же продаются последними местному населению для чтения и «на цигарки». Это не мешало, однако, штабам громче всего кричать об отсутствии газет, благо это подрывало авторитет гражданского учреждения, обслуживавшего нужды фронта, и входило в программу воссоединения Отдела печати к Военному Управлению.
По той же причине я никак не мог добиться у военных властей помещения для школы наборщиков, которая была задумана мною для борьбы с возраставшими аппетитами, типографщиков, их саботажем и забастовками. …целое лето было потеряно в скучнейших препирательствах с военными бюрократами, и к занятиям в школе было приступлено уже пред самым оставлением Крыма.
Вообще на всех благих начинаниях, требовавших принятия быстрых решений, в Севастопольских канцеляриях, военных или гражданских безразлично, — лежала какая-то печать заклятия. Никогда не забуду, сколько времени пришлось мне потерять на то, чтобы убедить Начальника Управления торговли В. С. Налбандова приобрести для надобностей Крымской печати запас бумаги, находившийся на транспорте «Дооб». В начале июля цена на эту бумагу была настолько приемлема, что я рассчитывал приобрести до 10.000 пуд. превосходной финляндской бумаги. Целый месяц шли препирательства с В. С. Налбандовым по вопросу о необходимости этой покупки для интересов борьбы с большевиками. Наконец сделка состоялась не без понуждения на В. С. Налбандова со стороне военных сфер пред самым отплытием «Дооба». Но приобретено было, вместо 10.000 пуд., лишь 4000 пуд., и по цене, по которой тремя неделями ранее можно было купить весь запас.
И подобных случаев было десятки!..
Таковы были неприглядные «кулисы гражданской войны», обвеянные безнадежной апатией режиссеров и актеров, тяготившихся выпавшими на их долю ролями. Иногда атмосфера оживлялась инцидентами комическими, вроде забавных столкновений на Нахимовском бульваре между редакторами «Военного Голоса» Ген. Залесским и «Вечернего Слова» шумливым А. Бурнакиным, которые никак не могли поделить типографии, или же полными драматизма, как смерть жены писателя Анатолия Каменского от голода в Симферополе, несмотря на материальную обеспеченность ее супруга...
Он /Врангель/ был все так же популярен на фронте, как и в первую половину лета. В тылу популярность его тускнела по мере того, как обострялась экономическая разруха, с которой ближайшие сподвижники Главнокомандующего решили не бороться. Но ничто так не уронило престижа власти в глазах армии и населения, как так называемая внешняя политика Правительства Юга России...
…население Крымских городов единодушно ненавидело и англичан, и французов, смутно угадывая в них виновников неудачного исхода борьбы с красными. /От себя: надо же! Всегда у белых во всём виноват кто угодно, только не они сами./ Эта ненависть усугублялась вызывающим поведением английских и французских моряков, которые, располагая валютой, вели в Севастополе разгульную жизнь, скупая по магазинам драгоценности и разъезжая среди полуголодной толпы в парных экипажах с ногами, задранными выше носа...
Вообще никогда еще столь сильно не чувствовалась тяга к так называемой перемене ориентации, как в летние месяцы пребывания русской армии в Крыму. Германская оккупация Украины летом 1918 года не оставила и сотой доли тех горьких воспоминаний, которые накопились в стане белых за время знакомства с французами в Одессе и с англичанами в Ростове и в Новороссийске.
Но отбрасывая даже чисто внешние впечатления от соприкосновения с «победителями» и побежденными в мировой войне, достаточно отметить следующее весьма важное обстоятельство, имевшее неисчислимые последствия в деле укрепления — с одной стороны — немцами украинской государственности, а с другой — разрушения нашими бывшими союзниками тыла Добровольческой Армии.
Все помнят, как немцы, придя на Украину, установили твердый курс германской марки сперва в 75, а потом в 85 коп., и этот курс не менялся в течение всего пребывания германских войск на юге России. Последствием этого было то, что появление иностранной валюты в большом количестве на русской территории в самой незначительной степени повлияло на дороговизну жизни. Чинам же германской и австрийской армии была закрыта всякая возможность заняться спекуляцией имевшейся у них валютой — обстоятельство, имевшее громадное значение в деле поддержания здоровых экономических отношений между оккупантами и населением Юга России. /От себя: восхищён этой формулировкой – «здоровые экономические отношения между оккупантами и населением»./
Не то сделали наши бывшие союзники, придя на смену немцам зимою 1918 года. Ни о каком твердом курсе фунта или франка в тылу Добровольческой Армии не было и помину, а потому рубль Деникина или Врангеля стремительно летел вниз, вне всякой зависимости от успехов или неуспехов противобольшевистских армий. А между тем, как показал опыт оккупации Украины германцами, установление твердого курса валюты союзников было бы самой реальной помощью белым, дошедшим до катастрофы не столько от военных неудач, сколько из-за разложения тыла валютным ажиотажем. Эта болезнь обуяла все слои населения и обрекала на заведомую неудачу попытки внести оздоровляющее начало в экономическую атмосферу юга России или Крыма...
Вот почему нет ничего удивительного в том, что, когда в один прекрасный день в середине июня по Севастополю пронеслась весть о прибытии в Крым немецкой делегации, Севастопольское общество восприняло эту новость с плохо скрытым ликованием.
…«союзники» так ревниво оберегали русскую армии от всякого соприкосновения с внешним миром, что Правительству Юга России пришлось сделать из пребывания немцев в Севастополе дипломатическую тайну, иначе... французы грозили лишить русскую армию последних транспортных средств.
…несмотря на то, что к лету 1920 года английский сезон на юге России сменился французским, русские моряки во время разведок большевистских берегов нередко видели близ красной Одессы французский флаг, и это не могло способствовать установлению в Крыму особого доверия по отношению к «благородной» Франции.
Слишком свежа у всех в памяти была роль генералов Ансельма в сдаче Одессы и Жанена в предательстве Колчака, чтобы кто-либо предавался каким-либо иллюзиям относительно реальной помощи союзников русской армии. Англичане прямо говорили, что пребывание русского военного флота в Черном море препятствует установлению правильных торговых сношений между Константинополем и портами советской России. Французы же выжидали, пока «мавр», т. е. русская армия, сделает свое дело: спасет Варшаву от красных орд и даст полякам выиграть время, чтобы получить необходимую помощь от французов.
Русская национальная печать пробовала было возвышать свой голос по адресу непрошеных друзей, но подвергалась гонениям и запретам. /От себя: как непрошеных? Автор уже забыл, что именно белые просили интервентов прийти и помочь в завоевании России?/ Дело дошло до того, что даже «Вечернее Время», издававшееся в Феодосии, было закрыто приказом Главнокомандующего за слишком резкую статью Бориса Суворина по адресу Ллойд Джорджа. За этот инцидент Ген. Врангель даже извинился пред английской военной миссией, хотя Правительство могло всегда оправдаться в глазах высоких покровителей тем, что в свободной, демократической стране цензурные запреты были анахронизмом.
В общем положение печати, стоявшей на страже достоинства России и безусловно поддерживавшей русскую армии, было, повторяю, неимоверно тяжелым. Национальные газеты выходили под строжайшей цензурой полковников Генерального Штаба…




Г. В. Немирович-Данченко о врангелевском Крыме. Часть II

Из книги Г. В. Немировича-Данченко «В Крыму при Врангеле. Факты и итоги».

Трехлетняя гражданская война на юге… выработала… целое поколение молодых офицеров Генерального Штаба, вздумавших в обстановке братоубийства продолжать прерванную в начале 1918 года штабную карьеру.
…мой очерк был бы далеко неполным, если бы я обошел молчанием гибельную роль в борьбе с большевиками дельцов и карьеристов гражданской войны.
Служа верой и правдой Троцкому-Бронштейну (75% офицеров русского Генерального Штаба состоит на службе у большевиков)… и образуя в то же самое время блестящие штабы, декорировавшие военные центры Деникина или Врангеля, наши «военспецы» сохранили строгую корпоративность при всех перипетиях борьбы белых с красными, поддерживая друг друга в трудные минуты. Можно было бы привести целый ряд примеров, когда, при взятии в плен какой-либо части и поголовном истреблении победителями строевых офицеров и добровольцев (а в соответствующих случаях коммунистов), офицеры Генерального Штаба избегали этой участи, благодаря привилегированному положению, в какое ставило их специальное военное образование. В офицерах Генерального Штаба нуждались и красные, и белые, а при таких условиях эти офицеры, быстро оценив свои преимущества, служили одинаково неискренно и тем, и другим и в значительной степени способствовали тому, что гражданская война на юге России приняла такой затяжной характер. /От себя: это что же выходит – большевики недаром не доверяли военспецам?/
[Читать далее]И в большевистской, и в белой печати обращали на себя внимание статьи военно-оперативного характера, принадлежавшие перу офицеров Генерального Штаба. Написанные в нейтральных тонах, они производили отталкивающее впечатление суждений каких-то супер-арбитров. При этом военная тайна была не всегда соблюдена. Как на пример, сошлюсь на появление в июне 1920 года в Севастопольской газете «Юг России» статьи неизвестного автора, представлявшей собою дословное воспроизведение (автор поленился даже придать ему другую редакцию) секретной сводки оперативного отдела о положении на польском фронте, а вследствие этого и задержанную военной цензурой.
С течением времени в среде более молодых, а потому и более активных военных выработался особый тип военачальников упрощенного миросозерцания. Обстановка гражданской войны воспитала их в простейшей формуле: «если я не повешу, то повесят меня», жертвенный порыв добровольчества сменился ненасытным карьеризмом и жаждой власти, чинов, орденов и салон-вагонов. Бороться с этими проявлениями эгоизма и тщеславия было подчас не под силу даже Главнокомандующим. К тому же эта болезнь была заразительной.
Являясь зачастую проводниками совершенно чуждых духу русской армии течений, эти профессионалы гражданской войны извращали настроение армии, приписывая ей несвойственные ей политические симпатии или предубеждения и вмешивались в вопросы внутреннего управления, не имевшие какой-либо связи с военными операциями. Капитаны делались в течение нескольких месяцев генерал-лейтенантами, получая боевые ордена за операции, которые в настоящей войне удостоились бы лишь одобрительного отзыва начальства. Но этим совершенно закрывался доступ в армии старых боевых военачальников, которым их красная подкладка и Георгиевские кресты дались ценой тяжелой боевой работы.
Считаю необходимым привести здесь мнение одного из заслуженных офицеров Генерального Штаба по поводу своих младших товарищей в обстановке гражданской войны:
«Страшное зло», пишет этот боевой генерал: «проникшее в Добровольческую Армии, может быть, имея в виду хорошую цель, — это рассыпание чинов, не сдерживаемое никакими рамками. Ввел это Деникин, счел себя вынужденным продолжать и Врангель. Когда дарование чинов являлось исключительным явлением, оно и более ценилось, да и не порождало завистливого карьеризма. При щедром повышении это средство являлось не поощрением, а развращением, так как в большинстве случаев не было обоснованным. Мало того, быстрое продвижение ловкой молодежи породило страшное явление — пренебрежение к знаниям и к служебному опыту... Причины многих военных неудач в нашей борьбе с большевиками имеют в этом свою разгадку. Но создалось модное течение — «Дорогу молодежи!»… и по этому течению легкомысленно поплыли и верхи армии. И они в этом виноваты. Ибо они установили и поощряли это. Созданные ими «вундеркинды» понятно всюду вылезали из своих рамок, и никто им не показывал их надлежащего места. Все «дерзали». Но дерзать стали не только в хорошую сторону… но и в дурную. Тем более что примеров тому налицо всегда было много. Одерживающей же и руководящей руки не было.
На этой почве стало вырастать и пренебрежение к противнику. Неудачу Таманской и Каховской операций следует отнести именно за счет таких необоснованных дерзаний, который вошли в плоть и кровь «вундеркиндного» командования.
Генерал Врангель имел слишком многочисленный штаб (а военный афоризм гласит: большие штабы — малые успехи и большие поражения), сам писал слишком много приказов, которые не исполнялись… и доверял важные поручения недостойным доверия лицам. (Укрепления Перекопского перешейка были ничего не стоящими, а, по словам Врангеля, на основании доклада руководившего работами кавалериста Иозефовича, эти укрепления были неодолимой твердыней!)
В многочисленном штабе всегда будут люди без дела, будут нашептывания и интриги. Это Врангель должен был знать и, если он это допустил, то он и должен был считаться с последствиями. Вот тут-то и сказалась неправильная организация дела, неправильная структура армии и ее подразделений, где все носило слишком широкий размах (не по средствам и силам), и отсутствие прочных основ. Все было, если угодно, несерьезно по существу, а внушительно лишь с внешней стороны.
Затем нельзя не отметить, что существовало еще одно большое зло — протекционизм, расцветший в Добровольческой Армии махровым цветом и приведший к замещению многих должностей совершенно несоответствующими лицами».
Излишне добавлять, что при таких условиях, самоуверенность и апломб «моментов» гражданской войны не знали пределов. Они хотели бы милитаризировать все отрасли управления и политической жизни: печать, продовольствие, железные дороги, финансы. Но эта задача была им совершенно не по плечу, так как, окончив ускоренный курс Александровской Военной Академии, они были нетверды даже в военных познаниях, не говоря уже о сферах экономической или административной. Это отпугивало от активной работы в тылу Деникина или Врангеля опытных администраторов с солидным деловым стажем, далеких духу военного карьеризма.
Последствия указанного направления штабной молодежи, игравшей на территории В. С. Ю. Р. исключительную роль, не замедлили сказаться с первых же шагов командования Генерала Врангеля.
Если признания очевидцев составления земельного закона Врангеля 25 мая 1920 года достоверны, важнейший акт Правительства Юга России был написан военными чуть что не на барабане, причем специалисты земельного вопроса были устранены от этой работы...
Не вдаваясь здесь в существо утвержденных Главнокомандующим правил о передаче распоряжением Правительства частновладельческих земель в собственность обрабатывающих их хозяев, следует, однако, признать, что своего агитационного значения (на которое они были, главным образом, рассчитаны) эти правила не выполнили, так как были изложены тяжелым, малодоступным пониманию сельского населения языком. И как ни старался Главнокомандующий широко использовать этого козырного туза своей программы, распространяя текст нового закона в сотнях тысяч экземпляров, население Северной Таврии отнеслось к нему довольно равнодушно.
…проведение земельного закона в обстановке, когда фронт то доходил до Днепра, и наши разъезды находились под Александровском, то откатывался почти до Перекопа и Крымских перешейков, было пустой тратой энергии довольно малочисленного землеустроительного персонала, и скорее раздражало крестьянское население, чем способствовало поднятию авторитета армии.
А между тем в медленности проведения земельного закона в жизнь военное начальство усматривало единственную причину уклонения населения Сев. Таврии от мобилизации, упуская из вида, что красное командование никогда не пользовалось для пополнения своей армии мобилизованными прифронтовой полосы, а доставляло пополнения с севера и востока России. Это обстоятельство и послужило основной причиной неуспеха всего предприятия Генерала Врангеля.
Но, относясь так строго к прегрешениям гражданского аппарата управления и постоянно вмешиваясь в его компетенции, сами штабы были далеко не на высоте своей задачи. Неудачу Таманской и Каховской операций и в заключение беспорядочный отход русской армии в Крым следует отнести именно за счет плохой организации Генеральным Штабом разведывательной части и службы связи.
Еще до посадки десанта на пароходы для отправки его на Кубань в Феодосии было известно, что население Кубани относится к приходу русской армии враждебно и что вся операция, в виду принятых большевиками мер, завершившихся передачей власти на Кубани местному Совдепу, носит несвоевременный характер. Тем не менее десант был произведен, после чего Ген. Врангель, проезжая лично по пустым улицам Тамани, население которой попряталось по домам, мог убедиться, насколько преувеличены были донесения разведчиков о многочисленных восстаниях против красных и об общем недовольстве советской властью.
Так же неудовлетворительно была поставлена разведка в прифронтовой полосе, находившаяся исключительно в ведении Генерального Штаба.
…штабы не приложили должных усилий к тому, чтобы облегчить Главнокомандующему его тяжелую задачу. Воспитанные в кастовом самомнении молодого Генерального Штаба, они не сумели подняться выше личных самолюбий и сойти с излюбленного пути нашептывания и интриг. Они забыли, что в той обстановке, в которой находилась русская армия… эти привычки штабов большой войны должны были привести армии к катастрофе.
Вот почему утверждения известной части печати, стоящей на платформе поддержки русской армии, о том, что военные в Крыму оказались «головой выше» чиновников, не основаны на подлинном наблюдении фактов Крымского тыла.
В начале июня я был приглашен… на должность Начальника Части печати Отдела Генерального Штаба...
С этого момента волею судеб я был поставлен в центре хитросплетения интриг политического тыла, распутать который оказалось не под силу даже самому Главнокомандующему. К сожалению, между мною и Ген. Врангелем находилось непреоборимое средостение в виде ближайших его сподвижников, которое не дано было перейти, чтобы не быть обвиненным в интриге. Главнокомандующий же никак не хотел понять, что я, в силу своего положения, даже помимо собственной воли, делался творцом внутренней политики в Крыму, каковая роль приписывалась мне теми, кто почему-либо имел основание быть недовольным появлением во главе управления печатью совершенно нового лица.
А недовольство мое назначение должно было вызвать естественно и прежде всего в кругах офицеров Генерального Штаба, не нашедших применения своим талантам на фронте и собиравшихся в тылу импровизировать на политические темы, благо с 1917 года на этом сделало карьеру немало «табуретных Гошей». С легкой руки покойного Генерала Романовского, политика заедала наши штабы. Когда же был упразднен Осваг, и все его наследие приобщили к Штабу Главнокомандующего, Крымский «Генеральный Штаб» быстро оценил все моральные и материальные преимущества для него от заведывания делом печати и пропаганды. Хоть и мизерно было Крымское хозяйство, но область пропаганды была настолько всеобъемлющей и эластичной, что из нее можно было всегда извлечь значительные выгоды, как в смысле создания импозантных должностей и влияния на политическую жизнь, так и в виде раздачи угодным лицам заграничных командировок, иностранной валюты, бумаги и газетных субсидий.
И вдруг это «золотое дно» в один прекрасный день ускользало из сферы влияния Генштаба и переходило под руководство человека штатского, ничем не связанного с закулисными влияниями «черного войска»! Естественно, что мне была объявлена им война с первого же дня… и слухи о моей вынужденной отставке не умолкали ни на минуту в течение трех месяцев возглавления мною Отдела печати.
Как сейчас помню свое первое появление в Отделе. Мой предшественник Полк. А. Мариушкин, офицер Генерального Штаба мирного времени, до того рассердился на меня за мое назначение, что не пожелал даже лично сдать мне дела, денежные суммы и запасы бумаги. В Отделе я был прямо подавлен обилием рослых, здоровых, прекрасно экипированных молодых офицеров, которые были откомандированы из своих частей для заведывания разными отраслями печати и пропаганды. Хоть бы одна физиономия газетчика, хоть бы один штатский пиджак! И вот, когда я сидел в своем небольшом кабинете, с трехверстной картой Крыма на пустом письменном столе, буквально оглушенный звоном шпор и мельканием аксельбантов, открылась дверь и один за другим — начальники различных отделений — все со значками Военной Академии — входили, чтобы вручить мне свои рапорты об отставке.
Естественно, что я ни одной минуты их не задерживал, так как сознавал, как нужны были нашей армии образованные офицеры на фронте или же в тех чисто военных областях, которыми руководить штатским никогда еще не приходило в голову, если не считать неудачных попыток А. И. Гучкова или А. Ф. Керенского. Тем не менее возникал вопрос о том, кем заменить ушедших... К тому же в Отделе я нашел в делах полнейший хаос и крайне примитивную, чтобы не сказать легкомысленную постановку дела хранения казенной бумаги и раздачи газетных субсидий.
Считаю необходимым оговориться, что то обстоятельство, что 3/4 Крымской печати носило официозный характер, меня, как журналиста, нисколько не шокировало. Не надо быть слишком наивным, чтобы не понимать, что так называемая «независимая печать», даже в дореволюционное время, была независима только от Правительства, но зато находилась в сугубой зависимости от тех или других партий, банков или меценатов из Московского Ситцевого или Живорыбного рядов.
Что же было удивительного в том, что в Крыму, где ни у одного из 20-ти органов печати не набралось бы и десятка постоянных подписчиков, большая часть газет вынуждена была пользоваться субсидией Правительства, чтобы как-нибудь свести концы с концами! И если три, четыре газеты этих субсидий от Отдела печати не получали, то это вовсе не означало их материальной и идейной независимости, а попросту у каждой из них имелся свой денежный источник (более щедрый, чем Отдел печати), от которого исходили все милости...
Русская пишущая братия (как, положим, всякая) никогда не отличалась слишком твердыми моральными устоями, ни достаточным образованием...
Только бы писать каждый вечер привычное количество строк, только бы видеть на другое утро написанное со свежих столбцов газетного листа, потрясать устоями, грозить разоблачениями, травить намеченную жертву, не щадя ни интимных отношений, ни женской чести — а там не все ли равно, кто дает на это деньги! Сегодня Витте, завтра Рябушинский или Д. Рубинштейн, Антанта или Германия, послезавтра Ленин или сам сатана — все это имеет лишь преходящее значение, благо так нетрудно, имея литературный талант, встать в позу любого героя, ибо, как сказал один из сменовеховцев, «нет той лжи, которую язык человеческий не сумел бы облечь в форму слов девственно-правдивых»! — Вот психология — увы! — подавляющей части современных ландскнехтов печатного слова. В этом отношении журналисты, собравшиеся весною 1920 года в Крыму, не составляли исключения из общего правила. Развращенные до последней степени тремя годами гражданской войны, а также пресловутым Освагом, подарившим газетному миpy целые легионы беспринципных и жадных до денег Тряпичкиных и газетных мародеров, эти господа обивали пороги влиятельных лиц и присутственных мест, выклянчивая субсидии и шантажируя откровенными угрозами. У кого было громкое имя, тем давали, но подачка делала их еще более наглыми. Никто не пользовался такими щедрыми субсидиями от Правительства Юга России, как известный Петербургский журналист Z, но никто не поносил так грозно в редактируемых им в Крыму газетах Отдел печати, как этот вечно полупьяный и преисполненный добродетелями газетной богемы Катон, по-видимому для того, чтобы гимназисты приготовительного класса уверовали в независимость его газет.
В этот мир продажности, злопыхательства и интриг предстояло войти мне, не имевшему в Отделе печати ни одного сотрудника, на которого можно было положиться. …все те, кому надлежало инсценировать политические настроения, упорно гонялись за громкими именами, вербуя в свой лагерь сановников, парламентариев, профессоров и журналистов. Но во-первых — «громкие имена» всегда обходились очень дорого, ибо их носители хотели хорошо жить и ничего не делать, а во вторых — эти имена очень мало говорили простому народу, вообще крайне безразличному и скорее недоверчивому к авторитетам интеллигенции.
Люди знания и дела, скромные труженики, готовые в тяжелых условиям гражданской войны отречься от себя и, с привычками аскета и твердою верою в правоту дела, которому они себя посвятили, работать, не покладая рук, — вот кто были нужны на ответственных местах в противобольшевистской борьбе, а не лидеры политических партий и газетные публицисты, жившие «старым жиром» дореволюционных репутаций...
Как часто, сталкиваясь в период моей последующей деятельности во главе Крымской печати с «власть имущими» и слушая их стереотипные жалобы на «безлюдие», я читал в их глазах просто панический страх пред свежими и новыми людьми, которые — упаси Боже — могли бы проникнуть в святое святых руководивших верхов. А вдруг эти новые люди проявят независимость взглядов, неподатливость в области компромиссов, начнут заявлять свое мнение, проводить в жизнь свою политику, приводить с собой своих людей? — Нет, уж пусть игра будет вестись при помощи все той же истрепанной колоды карт политических и административных персонажей, пусть на всем будет лежать печать казенщины и рутины, зато можно быть спокойным, что тайна верховного руководства судьбами миллионов человеческих жизней будет соблюдена, и ни один непосвященный не нарушит общего ансамбля...
Повторяю: людей в Крыму вовсе и не искали, так как все роли в администрации и управлении были уже распределены заранее, и всякие перемены в составе подобранных лиц вообще нежелательны и Главнокомандующему, и его обоим Помощникам, и всей плеяде выдвинутых ими больших и малых величин.
…дороговизна газет была самым уязвимым местом Крымской печати. Но она являлась лишь естественным последствием царившей в Крыму общей дороговизны и связанным с нею вздорожанием типографского труда. Для иллюстрации условий, в которых приходилось работать повременной печати, достаточно указать, что газетный наборщик за строку ручного набора получал в шесть раз большую плату, чем автор. При таких условиях нечему удивляться, что цены за номер газеты в Крыму доходили к концу лета до 500—800 рублей. Это обстоятельство, принимая во внимание, что на большевистских газетах, проникавших с фронта и из Евпатории, неизменно значилась цена в 3—5 рублей, ставилось в особую вину Отделу печати. Но ведь и цена фунта хлеба к концу лета в Крыму дошла до 800 рублей...
Все эти обстоятельства не могли не быть известными тем кругам, из которых исходили нападки на Отдел печати, но, раз критика моей деятельности была им необходима для того, чтобы меня «убрали», все доводы логики и справедливости должны были уступить пристрастию и злопыхательству.
— Больше месяца на этом месте не просидите, говорили мне знатоки неустойчивости политического барометра в Севастополе… вас заедят. Уж такая это должность.
…прежде всего надо было обеспечить Отделу печати возможную независимость от Военного Управления и его Отдела Генерального Штаба, которые не скрывали своей враждебности ко всему штатскому, вследствие чего на их искреннее содействие я естественно рассчитывать не мог.
Параллельно с Отделом печати, зачастую вмешиваясь в его функции, действовал до июля 1920 года Политический Отдел...
Эти местные органы пропаганды, по мысли А. В. Кривошеина, подлежали закрытию, каковая мера вызывала сильное раздражение в военной среде против Помощника Главнокомандующего по гражданской части. Так как ликвидация местных политических отделений выпадала на мою долю, это раздражение естественно переносилось и на меня...
Не говоря уже о том, что содержание политических отделений на местах стоило Правительству Юга Poccии огромных денег, начальники политических отделений, за малыми исключениями, были далеко не на высоте своей ответственной задачи. Наскоро набранные, они не удовлетворяли сложности предъявляемых к ним требований, ссорились с местной администрацией, вмешиваясь в ее распоряжения, и старались разыгрывать в уездных городах роль недреманного ока центральной власти, не выполняя какой-либо производительной работы.
…достаточно было посмотреть на фигуру журналиста Б. Ратимова (начальника Евпаторийского политического отделения) в умопомрачительном френче и широчайших погонах статского советника, или на б. члена Государственной Думы Н. Ф. Аладьина, пытавшегося инсценировать в Крыму всероссийский крестьянский союз при участии каких-то весьма некрестьянского вида моншеров, — чтобы понять, что долее подобное положение терпимо быть не могло.
Не меньшие затруднения вызывало упорядочение вопроса о цензуре над органами повременной печати. Выше было отмечено, что большинство органов Крымской печати пользовались поддержкой Правительства в виде отпуска бумаги по казенной цене. Но это не мешало их редакторам вполне правильно понимать свой долг пред армией и обществом и затрагивать страницах печати темы, которые могли не понравиться представителям власти, лишенных представления об этом долге. На этой почве между цензурой и редакторами газет происходили всегда резкие недоразумения, заканчивавшиеся победою цензорского карандаша и ... белыми местами на газетных столбцах...
Ген. Врангель смотрел на «газетчиков» и на печатное слово немного слишком по-военному и, мало считаясь с пишущей братией, полагал, что в обстановке гражданской войны печать поступит лучше всего, если будет неизменно рапортовать о том, что «на Шипке все спокойно».
…Главнокомандующий ставился Управлением Иностранных Сношений далеко не в курс всех событий за рубежом.
Вообще же А. В. Кривошеин питал какое-то необъяснимо враждебное чувство к хорошо налаженному информационному аппарату...
…8500 осважников своей топорной агитацией и никчемностью приносили безусловный вред интересам Добровольческой Армии.
…ввиду упорного противодействия Пом. Главнокомандующего, пришлось отказаться как от официальной, так и от официозной агитации, вследствие чего пропагандой идей Правительства Юга России занялись в Крыму различные организации и лица, каждый толкуя по-своему руководящие приказы Главнокомандующего.