Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

Ушерович о казнях в Рокомпоте. Часть III: Карательные действия по всей России

Из книги Саула Ушеровича «Смертные казни в царской России».  

В Ростове, в 1906 г., состоялось вполне легальное собрание рабочих, собравшихся для обсуждения вопроса о государственной думе. На этом собрании присутствовал даже полицейский чин, и все же, словно коршуны, налетели казаки, открыли стрельбу и в результате 4 убитых, 18 раненых и 50 арестованных.
В апреле 1906 г. в селении Чокнари (Кутаисского уезда) по приказанию атамана Ларионова и в его присутствии были отрублены головы у пяти участников «Красной сотни» (боевой дружины). Их не поймали с оружием в руках, никто не мог доказать в точности, где дружинники активно себя проявили, достаточно было знания, что они дружинники вообще.
[Читать далее]В январе 1906 г. в Варшаве по распоряжению генерала Скалона расстреляно семнадцать человек, из них одиннадцать несовершеннолетних. Все они принадлежали к группе анархистов-коммунистов «Интернационал»...
Расстрелы лишь по одному распоряжению местной власти и не в глуши, а в европейском городе!..
В Симферопольский и Феодосийский уезды в 1906 г. для «улаживания» недоразумений между землевладельцами и батраками была послана карательная экспедиция из ингушей. 
Вот что сообщалось об этой экспедиции:
«По дороге в Азамат, Каи, Мушаш можно было видеть бегущих в безумии женщин, голосящих на всю округу, а такие мчавшиеся брички с гонцами, передававшими невероятные вещи о дикости напоенных ингушей, не щадивших и грудных младенцев, насиловавших женщин, калечивших мужчин».
Опричники царя спешили расправляться со своими политическими врагами сейчас же после поражения революции, без «судебной волокиты» и длительного следствия...
Киевский губернатор Сухомлинов предлагал в начале 1906 г. к исполнению следующий циркуляр:
«Сегодня в местности Кагарлык, Киевской губернии, в имении Черткова арестован агитатор. Толпа с угрозами требует немедленного его освобождения. Местная вооруженная сила недостаточна. Ввиду этого настоятельно предлагаю вам как в данном случае, так и во вcex подобных, приказать немедленно истреблять силою оружия бунтовщиков, а в случае сопротивления—сжигать их жилище. В настоящую минуту необходимо раз навсегда искоренить самоуправство. 
Аресты теперь не достигают цели: судить сотни и тысячи людей невозможно. Ныне единственно необходимо, чтобы войска проникнулись вышеизложенными указаниями»...
Эстляндский генерал-губернатор Саранчов опубликовал 5 января 1906 г. следующий приказ:
«…вменяется в обязанность военному начальству, руководившему вооруженной силой, подвергать виновных немедленному расстрелу...»
Расстрелы и казни производились по подозрению не только за активное участие в восстании, но и по подозрению в сочувствии в революционной борьбе, за хранение обоймы от пуль, предметов охотничьего снаряжения, за хранение литературы и разбрасывание таковой, за предоставление приюта участникам революционной борьбы.
Царская орда, расправляясь с взрослыми мужчинами, не щадила также и женщин и детей, родных революционеров. Экзекуторы говорили:
«Бунтовщиков надо уничтожать потому, что они бунтуют, жен надо насиловать, чтобы с бунтовщиками не жили, а их детей надо истреблять, чтобы не шли по стопам родных».
Каратели не боялись никакой ответственности за свои кровавые похождения, с своей стороны поощряя карательные действия отдельных солдат.
Солдат карательного отряда Гроховского полка Сергей Павлов застрелил в Варшаве служащего, поляка — Пынду, за «оскорбление его величества».
Восхищенный «доблестью» солдата-карателя, командир полка Бонч-Богдановский... издал следующий приказ по полку:
«Вот, братцы, с кого пример надо брать, с молодца Сергея Павлова, в нем чувство преданности царю, верность присяге говорило сильнее опасности за ответственность. Спасибо рядовому Сергею Павлову за его честные, русские убеждения, за то, что не посрамил нашего Гроховского полка. Поздравляю рядового Павлова ефрейтором; выдать ему в награду 10 рублей, отпустить в двухмесячный отпуск. Приказ прочесть во всех ротах и командах и прокричать от русского сердца «ура» молодцу-ефрейтору Павлову».
Из помещаемых ниже далеко неполных данных мы видим, что в апреле, мае и июне 1906 г. царизм готовился к настоящим военным сражениям с населением городов и деревень. Так:
В Елисаветполь прибыл карательный отряд во главе с казачьим полковником Форейлих, вооруженный четырьмя пушками при 300 казаках.
Результат: села Геташень и Чайкен были разрушены снарядами. Были раненые и убитые. 
В Курской губ. действовал карательный отряд в 600 сабель. Жгли убогие жилища крестьян.
В Красноярске на станции стоял готовый к действию карательный отряд с пулеметами.
Закавказье систематически выжигалось. Пожаром, устроенным карательным отрядом, уничтожены живописные места Кутаисской губ. в Имеретии, м. Квириллы, Белогоры. В Мингрелии и Гурии выжжены селения: Нагомар, Двабзу, Акет и Абаша. Сотни семейств остались без крова. Жители, преследуемые пьяными карателями, укрывались в горах и в лесу, спасая женщин, больных, стариков, малолетних и грудных детей.
В с. Диди-Джихаиши, Кутаисского у. отряд в 400 чел. с тремя пушками разрушили ряд строений. Были человеческие жертвы.
По Сибирской ж. д., на всех главных станциях были поставлены карательные поезда с 800 солдатами в каждом поезде...
В Шуше (Армения) полковник Веверн действовал со своим карательным отрядом так усердно, что больницы не вмещали изувеченных крестьян и рабочих и школы были превращены в подсобные медпункты. Среди изувеченных насчитывались сотни изнасилованных молодых женщин и старух. Женщины вырывались экзекуторами из рук отцов, мужей и братьев. Семидесятилетняя армянка Аванесова изнасилована пятью казаками.
Тифлисские газеты, описавшие ужасы в Шуше, были закрыты и редактора арестованы. 
По Московско-Брест. жел. дор. курсировали карательные составы с артиллерией.
По Варшавской жел. дор. курсировали два карательных поезда.
По берегам Черного моря курсировали бронированные крейсера, переходя из порта в порт, принимая «меры» против забастовок и других «неприятностей».
По Витебской губернии карательный отряд генерала Данилова, переходя из деревни в деревню, истязал жителей.
В Феллин (Прибалтика) прибыл карательный отряд под начальством ротмистра фон-Сиверса, который потребовал собрать ему всех подозрительных в городе лиц. Полиция собрала 42 человека, из коих 22 привезли из тюрьмы и 20 арестовали в городе. По приказанию фон-Сиверса за городом была вырыта длинная яма. Наутро к этой яме приведены были все 42 человека и поставлены в ряд. Фон-Сиверс тут же руководил расстрелами по 5 человек, пока не уничтожил всех 42 человека, брошенных в заранее вырытую братскую могилу.
По линии Петербург — Москва курсировали в полной боевой готовности карательные поезда под командой жандармских ротмистров. Причем под означенные поезда было занято 200 паровозов и 5000 вагонов.
Над Тифлисом были поставлены полевые орудия в полной боевой готовности «на случай экстренной необходимости».
В Воронеж 2 июля 1906 г. прибыл карательный отряд с пушками и пулеметами.
…террор правительства особенно участился с назначением Столыпина диктатором: Россию охватывает сеть военно-полевых судов, строятся эшафоты, почти вся Россия объявляется… на военном и осадном положении. Сотни и тысячи дел и лиц изымаются из общей подсудности с передачей военным и военно-полевым судам. Так, с 1906 по 1908 г. изъяты из обшей подсудности и переданы в военные суды 5911 дел; за тот же период времени суду передано было 16.333 чел.
За один месяц — декабрь 1905 г. — распоясавшейся реакцией в 17 городах (кроме Москвы и Петербурга) было закрыто 78 периодических изданий, арестовано 58 редакторов; введено военное положение в 85 городах; в вооруженных столкновениях убито 1.203 чел., ранено 1.624 чел., казнено 397 чел. Все тюрьмы оказались переполненными. С 17 октября 1905 г. по 1 сентября 1906 г. было сослано в Сибирь 35 тыс. чел.
Александра Федоровна (жена последнего царя), ознакомившись с донесениями «бравых» генералов, записала в своем дневнике:
«Одна капля царской крови стоит дороже, нежели миллионы трупов холопов».
Протесты по всей России и в 1-й гос. думе против действий карательных отрядов не помогали. Депутаты думы «переходили к очередным делам», казни продолжались в не меньшей мере, с тою лишь разницей, что вместо действия «незаконных» карательных экспедиций (декабрь 1905 г., январь — август 1906 г.) Столыпиным были «узаконены» военно-полевые (скорострельные) суды.
19 августа 1906 г. министр Столыпин объявил населению России, что:
«1. Военно-полевой суд учреждается по требованию генерал-губернаторов, главноначальствующих или лиц, облеченных их властью, в месте, по их указанию, начальниками гарнизонов или отрядов и главными командирами портов по принадлежности в составе председателя и четырех членов из офицеров от войска или флота.
2. Распоряжение генерал-губернаторов, главноначальствующих или лиц, облеченных их властью, должно следовать безотлагательно за совершением преступного деяния, по возможности в течение суток. В распоряжении этом указывается лицо, предаваемое суду, и предмет предъявляемого обвинения.
3. Суд немедленно приступает к разбору дела и оканчивает рассмотрение не далее, как в течение двух суток.
4. Разбирательство дела производится при закрытых дверях...
5. Приговор по объявлении на суде немедленно вступает в законную силу, безотлагательно и во всяком случае не позже суток приводится в исполнение по распоряжению военных начальников...»
На основании этого «закона» за 6 месяцев военно-полевой юстицией приговорено и расстреляно свыше 1 тыс. чел.
«Расстрел в 48 часов» не только соблюдался в точности, но нередко арестованного казнили и до истечения 48 час. с момента совершения «преступления» — срока для следствия...
Командующим войсками Столыпин отдал строжайший приказ:
«Безусловно применять новый закон о военно-полевых судах и что командующие войсками и генерал-губернаторы, которые допустят отступление от этого высочайшего повеления, будут ответственны за это лично перед его величеством. Командующие войсками должны озаботиться, чтобы по этим делам не представлялись государю телеграфные ходатайства о помиловании».
В тех случаях, когда военный суд присуждал не к казни, а к каторге, генералы принуждали пересматривать дело, заранее предрешая решения их. Так, 28 ноября 1906 г. в 2 часа ночи за ранение городового были приговорены к бессрочной каторге братья Тараканниковы и братья Кобловы. В тот же день московский генерал-губернатор Гершельман приговор «кассировал». Ночью военный суд собрался в другом составе, и братья Тараканниковы, братья Кобловы были приговорены к смертной казни через повешение. 29 ноября 1906 г. на рассвете все четверо были казнены.
Редкие до революции 1905 г. случаи казни женщин вообще, а беременных в особенности, стали бытовым явлением в годы реакции.
…выяснилось, что одна из подсудимых, Анна Венедиктова, беременна и что к ней, согласно заявлению защитника, не мог быть применен смертный приговор. Однако… Венедиктову 16 октября 1906 г. казнили вместе с семимесячным плодом.
Вешали за проступки, в результате которых даже по царским законам полагалось несколько месяцев тюрьмы.
В Варшаве трех рабочих приговорили к казни «за агитацию в пользу забастовки».
Двинский губернатор генерал Астанин в октябре 1906 г. пригрозил казнить всех, кто занимался сбором денег в пользу бастующих, на нужды партийных организаций и боевой дружины.
В Керчи был арестован за распространение прокламаций рабочий Дехне. По «закону» полагалось не более двух лет заключения в крепости. Но военно-полевой суд вынес ему смертный приговор, приведенный в исполнение.
Казнили раненых, изувеченных... 
Столыпинская эпоха массовых казней знает немало случаев удушения людей, вовсе не причастных к предъявленным им обвинениям:
«2 декабря 1906 г. на ст. Красноярск был убит жандармский унтер-офицер Терешенко. Стрелявшему удалось скрыться. Во время погони за ним был арестован нелегальный революционер, известный рабочим под именем «Адольф». При нем был найден браунинг. Кому-то из преследовавших стрелявшего показалось, что тот скрылся в квартире рабочего Анельского, где жил парикмахер Венсковский. Немедленно там был произведен обыск, во время которого ничего обнаружено не было. Тем не менее отец и сын Анельские и Венсковский были арестованы. Все четверо были преданы по распоряжению губернатора Гирса военно-полевому суду. Хотя никаких улик против них не было, все они были приговорены к смертной казни. Молодой Анельский для доказательства своей невиновности просил вызвать свидетелей. Но так как указанные им лица были рабочими мастерских, т. е. с точки зрения «судей» людьми заведомо неблагонадежными, то в ходатайстве ему было отказано. 9 декабря четыре ни в чем неповинные человека были казнены. Ужас и негодование охватило положительно все население Красноярска. Об этом деле никто из жителей не мог говорить без содрогания. Рабочие железнодорожных мастерских объявили забастовку в виде протеста против совершенного злодеяния. В ответ на это тот же губернатор Гире распорядился выслать в Туруханский край мать Анельских, ее дочь с мужем, рабочим Кельишем. В отношении старухи Анельской это распоряжение не было исполнено только потому, что она умерла в красноярской тюрьме от острого умопомешательства…
17 января 1907 г. в Одессе на Запорожской ул. полиция производила обыск в квартире рабочего Батхана. Во время обыска группа неизвестных лиц совершила вооруженное нападение на полицейских. В ответ на это полиция стала обстреливать весь дом. Жители в панике стали разбегаться. Из этих бежавших полиция выхватила четырех человек... Всем им было предъявлено обвинение в вооруженном сопротивлении. 18 января военно-полевой суд приговорил их к смертной казни. 19 января они были повешены. А 23 января выяснилось, что все четверо пали жертвою ужасной ошибки. Никакого отношения к стрельбе по полиции они не имели, оружия при них не было и быть не могло, ибо казненные были мирные обыватели, просто спасавшиеся бегством из обстреливаемого дома.
В Радоме 3 декабря на Михайловской улице брошенной бомбой был убит жандармский полковник Плотто. Раньше чем бросить бомбу, террорист спросил проходившею по улице юношу Вернера — это ли полковник Плотто? Тот ответил утвердительно и прошел дальше. После взрыва Вернер был схвачен сыщиками и уже как соучастник убийства Плотто предан военно-полевому суду. 6 декабря он был казнен... Через неделю официально было установлено, что Вернер никакого отношения к убийству Плотто не имел и был казнен по ошибке... 
26 февраля 1907 г. в Москве группа студентов… и почтово-телеграфный чиновник И. 3. Овсяников разоружили городового Именова. После этого началось преследование этой группы, во время которой был убит городовой Горин. Все четверо были арестованы и приказом ген. Гершельмана преданы военно-полевому суду. Так как установить виновника убийства городового «суду» не удалось, то он вынес решение: дабы подлинный виновник не избег казни, повесить всех четырех. Правда, при этом погибнут трое невиновных, но зато неустановленный виновник, находившийся среди этих четырех, будет наказан. Дело этой студенческой группы вызвало вмешательство департамента полиции. 28 февраля директор Трусевич запросил московского градоначальника: «Благоволите телеграфировать в каком порядке предполагается направить дело о студенте Чеботаревском». На это полковник Климович на следующий день ответил: «Дело Чеботаревского направлено в военно-полевой суд». Но ответ этот был ложным, ибо на телеграмме Трусевича сделана пометка: «В 7 час. утра 1 марта повешен». (Ростов. «Скорострельные суды»).
В Василькове в 1908 г. публично расстреляли рядового Ткачева, обвинявшегося в убийстве вахмистра. Казнь совершена в присутствии всего полка и многочисленной публики. Выслушав приговор, Ткачев заявил, что он невиновен. Перед самой смертью Ткачев клялся перед публикой, что он жертва судебной ошибки. Расстреляли.
Царские «законы» предусматривали замену казни каторгой для малолетних и несовершеннолетних. Но в эпоху действия военно-полевых «судов» законы эти «устарели», и казни несовершеннолетних имели место почти по всей России.
Несовершеннолетний Папай, за участие в аграрном восстании, в 1906 г., приговорен к каторге. Главный военный суд, приняв во внимание протест прокурора, «исправил ошибку» суда, заменив каторгу казнью, каковая и была приведена в исполнение…
В Ченстохове, 22 сентября 1906 г. расстреляно 4 малолетних. В Новороссийске 17 января 1907 г. казнь совершили над едва достигшим 17 лет. Рига и весь Прибалтийский край имеет немало казненных малолетних и несовершеннолетних (Левина, Иоффе, Шафрона и др.).
В Бахмуте 18 сентября 1906 г. расстреляно 7 несовершеннолетних детей горняков за распространение нелегальной литературы.
По найденным нами данным были казнены подростки в возрасте от 14 до 19 лет.
Из-за поспешного исполнения приговоров казнили людей, которым казнь заменяли каторгой. Либо «запаздывал» телеграф, либо терялось распоряжение извещавшее об отмене казни.
В Самаре в 1908 г. казнены три человека. Через два часа по совершении казни получено было из Петербурга распоряжение отсрочить казнь. От иркутского генерал-губернатора на имя начальника красноярской тюрьмы была получена телеграмма, гласящая, что осужденному Сафронову смертная казнь заменяется бессрочной каторгой. Весть эта опоздала. Сафронов был уже казнен.
Мать революционера Брюно, бывшего дружинника, во время декабрьского (1905) московского восстания осужденного за экспроприацию, обратилась к Николаю Романову с просьбой о помиловании. Несмотря на царское обещание, Брюно казнили...
Военные суды, вынося смертный приговор, не всегда были уверены в своей безопасности... Шкурного страха ради судьи часто, вынося смертный приговор, оговаривали его: «но ходатайствовать перед командующим войсками о смягчении участи». Зная хорошо, что их ходатайство — пустой звук, ибо конфирмация приговора неизбежна, судьи руководствовались одним стремлением — отвлечь внимание террористов от своей персоны. Главный военный прокурор Павлов «ходатайствами» военных судов остался недоволен, и в августе 1906 г. был разослан (под строжайшим секретом) циркуляр генерал-губернаторам о воспрещении ходатайствовать о смягчении участи присужденных к смертной казни...
Ретивые усмирители ввели круговую поруку по селам и фабрикам...
Царизм топил революцию в народной крови, устраивая массовые погромы над еврейской беднотой, но наряду с этим брал под защиту крупных еврейских магнатов. Летом 1907 г. на почве экономического террора, связанного с объявлением локаута рабочим от лица лодзинских фабрикантов во главе с фабрикантом Зильберштейном, последний был убит рабочим Келлером. Это убийство вызвало дикие репрессии со стороны лодзинских генералов. По одному подозрению в участии в убийстве было расстреляно 10 сентября 1907 г. восемь рабочих. Арестовано свыше 1 тыс. рабочих. Казаки устроили на территории фабрики повальное избиение нагайками и прикладами, в результате чего 48 тяжелораненых было помещено в больницы. Постановлением администрации каждый третий рабочий, т. е. свыше 300 рабочих, были высланы в отдаленные губернии в виде наказания за «косвенное» участие в убийстве Зильберштейна. Кроме 1 тысячи рабочих был арестован также весь персонал, конторы фабрики, который обвинялся в недонесении о покушении на Зильберштейна. Лишь через два года, в 1909 г., раскрылось, что восемь расстрелянных рабочих фабрики Зильберштейна, правда, передовые рабочие, активные участники первой революции, никакого участия в террористическом акте над Зильберштейном не принимали. Келлер, действительно убивший фабриканта, был арестован весной 1909 г. и казнен 19 июля 1909 г. в Варшаве...
Столыпин — министр-вешатель, Курлов — начальник департамента полиции и Максимовский — начальник главного тюремного управления издали в 1906 г. ряд секретных инструкций для начальников тюрем, которым было категорически предложено при малейшей попытке протестов и иных «нарушений» со стороны политзаключенных... «восстановить порядок силой оружия без послаблений»...
В результате этих предписаний, назначались награды за удачную стрельбу по заключенным: за ранение — три рубля и за убийство — пять рублей. Трех и пятирублевок было выдано немало.
Для иллюстрации карательных действий по тюрьмам приводим ряд фактов:
В петербургской одиночной тюрьме, в апреле 1906 г., ефрейтор л.-гв. московского полка Федор Михайлов выстрелил в политзаключенного Вайденбаума и убил его наповал. Узнав об этом, заключенные начали обструкцию.
Находившиеся в казармах тюрьмы два взвода солдат были немедленно введены во второй корпус для усмирения, но обструкция продолжалась.
Был отдан приказ открыть несколько камер; туда входили солдаты и избивали заключенных прикладами. В одной из камер заключенный Варавка стал отбиваться деревянной табуреткой. В него произведено два выстрела, причинившие ему раны в правое предплечье и в правую щеку.
Вся тюрьма была окружена войсками. В коридорах корпусов расставлены солдаты с винтовками.
В «Бутырках» (Москва), в одиночку № 678, солдатом был произведен выстрел в политического заключенного крестьянина Тульской губ. и уезда Андрея Ивановича Алферова. Пуля попала Алферову в правую сторону груди навылет, с повреждением легких.
2 июля 1906 г. утром содержащийся в петербургской одиночной тюрьме (Крестах) политический заключенный Иван Рудковский через окно своей камеры вел переговоры с другими заключенными. Стоявший на посту военный часовой выстрелил, причем пуля попала Рудковскому в левый глаз навылет. От полученной раны Рудковский днем того же 2-го июля умер.
В Петербурге, 27 декабря 1906 г., вечером, стоявший во дворе временной Дерябинской тюрьмы в Галерной гавани часовой выстрелом из ружья убил политзаключенного Густава Тальвика, 23 лет.
В Одессе, 22 июля 1906 г., часовой, стоявший у ворот тюрьмы, заметил политическую заключенную Кривошееву, разговаривавшую через окно с другими заключенными. Часовой выстрелил и тяжело ранил Кривошееву в плечо.
/От себя: далее приводится ещё множество аналогичных случаев./
Поступавшие из разных мест России тревожные телеграммы о расстрелах в тюрьмах вынудили социал-демократическую фракцию госуд. думы сделать ряд запросов правительству, в том числе и запрос о расстрелах в рижской центральной тюрьме:
«К тому невыносимому режиму, который за последние годы установился в русских тюрьмах и который неоднократно приводил к кровавым столкновениям между тюремной стражей и заключенными, в некоторых тюрьмах прибавилось новое ужасное средство воздействия на заключенных: расстрелы их часовыми через окна. Этот новый вид смертной казни нашел применение особенно в рижской центральной тюрьме...
Кроме того, выстрелами часовых в окна несколько человек ранено, и многие камеры носят на себе следы выстрелов: пробитые стекла в окнах, пробоины пулями в стенах и т. д. Особенно ярко показывают два последние случая, что расстрелы заключенных производятся без всякого к тому повода с их стороны».
Вот как описывают очевидцы расстрел 12-го августа 1909 г. Подзинь (Риттер): «В этот день, около полудня, на дворе тюремной больницы гуляли больничные. Во время прогулки к окну одной из женских камер подошла больная, заключенная Подзинь (Риттер) и стала смотреть на гуляющих. Никаких знаков она гуляющим не делала, а переговариваться с ними не могла потому, что окна в тюрьме никогда не открываются. Часовой солдат, не подавая никакого сигнала, без предупреждения, незаметно для Подзинь (Риттер) поднял ружье и выстрелил в окно, у которого стояла заключенная. Подзинь была ранена в живот и через несколько часов скончалась от полученной раны.
Не менее возмутительный случай произошел 14-го октября (1909): в одной из камер политический заключенный Эдуард Пэла, стоя недалеко от окна, стал причесывать волосы (дело было около 7 час. утра). Вдруг на дворе раздался выстрел и Пэла свалился с простреленной головой. Он оказался убитым наповал. Пуля раздробила ему череп, пробила рядом у стоящего заключенного плечо и ударилась в стену камеры. Пулей пробито нижнее матовое стекло окна. Из этих фактов совершенно ясно, что никаких поводов со стороны заключенных к употреблению часовыми оружия не было. Не было ни угрозы страже, ни попытки бежать, ни даже попытки переговариваться через окно. Понятна поэтому тревога заключенных, которым приходится каждую минуту опасаться за свою жизнь, ибо последний случай показывает, что заключенный рискует быть убитым часовыми, если только подойдет к окну на такое расстояние, что станет заметным снаружи».
Истории известны и другие виды «казни» в русских тюрьмах. Когда тюремщики задавались целью уничтожить заключенного, который не подпадал под пулю часового, жертву сажали в карцер или одиночку и... отравляли.
Такой случай имел место в николаевской каторжной тюрьме над рабочим-большевиком Павлом Сафроновым. В акте о смерти Сафронова значилось: «умер от туберкулеза легких».





Ушерович о казнях в Рокомпоте. Часть I: Карательные экспедиции в Москве, Сибири и Забайкалье

Из книги Саула Ушеровича «Смертные казни в царской России».

14 октября 1905 г., накануне царского манифеста, на улицах Петербурга было расклеено объявление от имени петербургского генерал-губернатора Дмитрия Трепова, в котором он заявляет, что войскам и полиции отдан приказ немедленно и самым решительным образом подавлять попытки произвести беспорядки. При оказании же к тому со стороны толпы сопротивления — «холостых залпов не давать и патронов не жалеть». Петербургскому диктатору Трепову вторили и прочие диктаторы России, Сибири, Прибалтики: холостых залпов не давали, боевых патронов не жалели, устраивали погромы.
[Читать далее]Однако во многих местностях России и Сибири, несмотря на массовые расстрелы, карательным экспедициям пришлось завоевывать волость за волостью, уезд за уездом.
Растерявшееся правительство отдает приказ губернаторам и генерал-губернаторам действовать по своему усмотрению, беспощадно, не останавливаясь перед применением оружия и предания «бунтовщиков» смертной казни.
В циркуляре губернаторам от 30 ноября 1905 г. министр внутренних дел писал:
«Прошу Вас: 1) всех подстрекателей, зачинщиков и революционных агитаторов, которые не арестованы судебной властью, задержать и войти безотлагательно с представлением о высылке их под надзор полиции; 2) никаких особых дознаний по сему предмету, а равно и допросов не производить, а ограничиваться протоколом, в котором должны указать причины ареста и краткие сведения, удостоверяющие виновность; 3) если заведомые агитаторы освобождены судебными властями, то оставлять их под стражей и поступать по пункту второму; 4) в случае ареста учителей, фельшеров и других служащих в земских учреждениях, а равно посторонних лиц или приезжих, не обращать внимания на мятежные протесты разных самозванных союзов и делегаций; 5) не обращать внимания на угрозы собраний и митингов, и в случае необходимости самым решительным образом разгонять протестующих силою, с употреблением, согласно закона, если нужно, оружия; 6) представления должны быть сделаны безотлагательно; 7) вообще всякие колебания при исполнении предыдущего не должны быть допускаемы»...
Для подавления вооруженного восстания часть московского гарнизона, как ненадежная, была разоружена и заперта в казармах. «Надежная» часть подавить восстание была не в силах. Генерал-губернатор Дубасов выпросил помощь из Петербурга. Оттуда были направлены под командой полковника Мина Семеновский и Ладожский полки.
Для характеристики действий этих отрядов приведем здесь приказ Мина о назначении карательной экспедиции для подавления вооруженного восстания на Московско-Казанской железной дороге. Экспедиция была послана во главе с полковником Риманом в составе 8 рот, 2 пулеметов и 2 орудий.
Приказ № 349, 15 декабря 1905 г.
«…арестованных не иметь и действовать беспощадно. Каждый дом, из которого будет произведен выстрел, уничтожить огнем или артиллерией...
На станции Сортировочная оставить одну роту, назначение которой — не допускать движения поездов в Москву заграждая путь шпалами, выбрасывая сигнал «остановка», и в случае неповиновения открыть огонь...
Перевязочные пункты устроить: один пункт на ст. Перово (один врач и один фельдшер) и второй на ст. Люберцы (один врач и один фельдшер)...»
Полковник Риман точно по приказу: арестованных не имел и действовал беспощадно. Живые расстреливались, раненые добивались.
В приказе значится, что необходимо устроить два перевязочных пункта, которые действительно были устроены, но не для раненых повстанцев или случайных жертв из населения, а исключительно для лиц, действующих в составе карательной экспедиции.
Полковник Риман собственноручно расстрелял около 100 человек и по его приказу расстреляно около 800 человек. Насытившись кровью рабочих железнодорожников, он, перед своим отъездом из Люберец, собрал на смерть перепуганных крестьян и окрестных жителей и держал перед ними следующую «речь».
«Я послан царем восстановить спокойствие и порядок.
Но не все главари пойманы: многие убежали и скрылись. Царь надеется на вас, что вы сами будете следить за порядком и не дадите вновь овладеть собою кучке революционеров.
Если ораторы вернутся, убивайте их, убивайте чем попало — топором, дубиной. Вы не ответите за это. Если сами не сладите, известите семеновцев, мы снова приедем».
Солдаты лейб-гвардии Семеновского полка (сынки зажиточных кулаков) настолько «отличились» при подавлении московского вооруженного восстания, что удостоились следующих царских наград:
201 нижний чин награждены медалями за усердие,
144 — медалями за храбрость,
73 — знаками отличия ордена святой Анны.
О действиях карательной экспедиции полковника Римана на Московско-Казанской жел. дор. в декабрьские дни 1905 г. В. Владимиров так сообщает:
«Мною было опрошено и записано показаний более 25 человек, материал получился такой обширный и ужасный по темъ кровавым происшествиям, по отсутствии причин, простоте, с которой отнималась жизнь у люйей, по тем жестоким, мучениям, которые причинялись людям без надобности, без цели, только для того, чтобы мучить, убивать.
Девочка 10 лет, Настя, при виде, как револьверным выстрелом офицер убил ее родного брата на ее глазах, бросилась в испуге к матери и закричала: «Какие они злые, какие злые глаза; мама, они нас убьют сейчас»... Потом гордо выпрямилась, приблизилась к офицеру и крикнула в лицо: «зачем убили моего Ваню, убейте и меня».
Оана старушка, свидетельница расправы карательного отряда полковника Римана над ее мужем, рассказывала:
«Это еще, слава богу, с моим мужем-то милостиво обошлись: попороли штыками, да и бросили, а вот тут, недалеко от моих окон, шли двое, в них выстрелили, они упали — солдаты бросились и ну их штыками... Пороли, пороли, потом бросили, видят еще идут двое и тех так же.
Я кричу: «Батюшки, батюшки, да что же это такое делается? Убили их».
В это время я не знала, что с моим-то также покончили. Не отхожу от окна и все смотрю. Солдаты недалеко от пути встали во фрунт, с ними офицер. Вдруг вижу: один-то из четырех, лежавших на снегу, зашевелился, должно быть, застонал еще, так солдат подошел к нему, подержал за одежду — видит шевелится, и ну его штыком пороть: порол, порол — надо думать запорол совсем и опять отошел в сторону. Не прошло и 20-ти минут, как этот-то опять зашевелился, — головой замотал, — страсть живуч был, солдат в сердцах опять подошел и штыком доколол его, а потом и офицер подошел и выстрелил ему в голову»...
Кровавый поход Римана под командованием Мина закончился производством последнего в генералы, о чем радостно сообщает царь Николай своей матери:
«Семеновский полк вернулся 31 декабря (1905). Мин явился и завтракал с нами, он рассказывал много интересного... Он, как всегда, был в духе и благодарил от имени полка за то, что их послали в Москву усмирять мятеж. Дубасов особенно просил произвести Мина в генералы, что я и сделал, конечно, назначив его в свиту».
К октябрьскому восстанию 1905 г. в России примкнули трудовые массы Сибири и Забайкалья...
Масштаб восстания и его размах вызвали полнейшую растерянность у военных и гражданских властей. Иркутский генерал-губернатор, граф Кутайсов, 19 октября 1905 г. телеграфировал царю:
«Положение отчаянное, войск почти нет, бунт полный, всеобщий, сообщений ни с кем. Опасаюсь подкреплений бунтовщиков прибывающими ж.-д. рабочими. На усмирение надежд пока мало. Прошу разрешения объявить военное положение, дав мне лично самые обширные права телеграфом. Граф Кутайсов».
На эту телеграмму Кутайсов получил обширную инструкцию от министра внутренних дел Дурново, в которой он требовал беспощадных действий против восставших. Иркутск же, как главный тыловой район действовавшей армии в русско-японскую войну, имел чрезвычайно объемистый, горючий материал: мобилизованную армию, вовсе не настроенную в пользу подавления восстания и продолжения войны с Японией, а наоборот, и это обстоятельство вызвало еще большую расстерянность графа Кутайсова, который 5 ноября 1905 г. телеграфно ответил министру Дурново:
«…все меры, на которые вы указываете, из-за одного чувства самосохранения должны быть приняты, но для этого нужна власть и войска, а ни того, ни другого нет. Чтобы войска действовали твердо и решительно, нужно избавиться от запасных и кормить хорошенько тех, которые в строю, а этого не делается. Запрещение митингов идет в разрез с манифестом и вашими же инструкциями, а кроме того, запрещать на бумаге легче, чем не допускать на деле. Аресты при настоящем положении дела невозможны и могут кончиться бесполезным кровопролитием и освобождением арестованных. Брожение между войсками громадное, и если будут беспорядки, то они могут кончиться только смертью тех немногих, которые еще верны государю. На войска расчитывать трудно, а на население еще меньше. Вообще положение отчаянное, а от петербургского правительства, не отвечающего даже на телеграммы, я кроме советов ничего не получаю».
Нервничал не только граф Кутайсов, теряли почву под ногами полиция, жандармерия, поскольку боевое, революционное действие по Сибири и Забайкалью усиливалось с каждым днем.
Департамент полиции со своей стороны добивался от иркутских жандармов принятия «крутых мер» по ликвидации восстания в Иркутском округе, но ротмистр Гаврилов только руками разводил и беспомощно 19 декабря 1905 г. сообщил департаменту полиции:
«19 декабря, по болезни ген. Кайгородова, в управление губернией вступил вице-губернатор Мишин, до того никаких мер к прекращению телеграфной забастовки не принималось. По настоянию последнего отдан приказ об увольнении забастовщиков. Арестовано 9 членов комитета... Полиция деморализована. Пристава подали в отставку. Некоторые чины заболели. Городовые уходят. Оставшиеся полицейские чины уклоняются от исполнения следственных действий по политическим делам. Фактически полиции не существует. Исполняющий должность полицеймейстера исправник Шапшай беспомощен, просит устранения, исполняющий должность губернатора Лавров заболел. Новых заместителей нет... Административной гражданской власти нет... Привести в исполнение распоряжения по телеграмме от 26 декабря при существующем положении невозможно».
Правительство, окончательно потеряв надежду на «восстановление порядка» по Сибири силами гражданских властей, через председателя комитета министров графа Витте взывает к помощи военных властей, о чем Витте 26 декабря 1905 г. телеграфировал командующему войсками Сибирского военного округа ген. Сухотину:
«Обращаюсь к вам не официально, а по долгу к царю и родине. Необходимо во что бы то ни стало водворить порядок на Сибирской дороге и уничтожить революцию в сибирских центрах…»
Одновременно министр внутренних дел Дурново тоже взывал к ген. Сухотину о ликвидации «мятежа» и послал ему 2 января 1906 г. следующую телеграмму.
«Признаю необходимым: 1) главных виновных и производивших насилия по почтово-телеграфному мятежу немедленно судить военным судом за бунт против верховной власти и привести в исполнение приговоры о тягчайшем наказании;
2) второстепенных почтовых мятежников немедленно посадить в тюрьму и держать, согласно военному положению, не менее 3-х месяцев;
3) главных революционеров, а равно всех членов стачечных комитетов судить военным судом по обвинению в бунте против верховной власти и приговоры исполнить;
4) никаких митингов, собраний и шествий не дозволять, а собравшихся разгонять без всякого снисхождения силою оружия;
5) все предыдущее распространяется на лиц всех званий;
6) чиновников, дозволивших себе революционные действия, устранять от службы;
7) вообще подавить мятеж самыми суровыми мерами»… 
Когда же ген. Сухотин пожаловался министру на недостаточность (читай: ненадежность) воинской силы для проведения арестов огромной массы восставших, министр Дурново 3 января 1906 г. ему ответил:
«Вполне понимаю затруднения, которые вам приходится преодолевать при исполнении тяжелой задачи подавления мятежа.Тем не менее, необходимо избегать арестов и истреблять мятежников на месте или немедленно судить военным судом и казнить. Никто ареста не боится и потому настоятельно нужно сокрушить мятеж так, чтобы больше никогда ничего подобного не повторилось. Особенно заслуживают кары телеграфисты и инженеры».
Однако ген. Сухотин все же оказался бессильным подавить революционное движение в Сибири и Забайкальи и ему в помощь были посланы карательные отряды генералов Ренненкампфа и Меллер-Закомельского, о чем 12 января 1906 г. Николай Романов (последний царь) писал своей матери:
«Николаше (Николай Николаевич) пришла отличная мысль, которую он предложил: из России послан Меллер-Закомельский с войсками и жандармами и пулеметами в Сибирь до Иркутска, а из Харбина Ренненкампф ему навстречу. Обоим поручено восстановить порядок на станциях и в городах, хватать всех бунтовщиков и наказывать их, не стесняясь строгостью. Я думаю, что через две недели они съедутся и тогда в Сибири сразу все успокоится.
Там на железной дороге инженеры и их помощники — поляки и жиды; вся забастовка, а потом и революция, была устроена ими при помощи сбитых с толку рабочих»... 
Отправляя Ренненкампфа на усмирение «поляков, жидов, телеграфистов и инженеров», Николай второй дал ему следующую «путевку»:
«Безотлагательно возложить на ген. Ренненкампфа восстановление среди всех служащих на Забайкальских и Сибирской ж. д. полного с их стороны подчинения требованиям законных властей.
Для достижения этого применить все меры.
Всякое вмешательство постороннего и законом не предусмотренного влияния на железнодорожных служащих должно быть устраняемо быстро и с беспощадной строгостью».
И когда Ренненкампф стал продвигаться из Манджурии к Чите и Иркутску, он на каждой ж.-д. станции сталкивался с препятствиями, вытекающими из активных революционных действий партизанских отрядов. Это обстоятельство вынудило его опубликовать приказ за № 2…
«…Не желающие подчиниться существующим законам и законным властям пусть удалятся со службы в течение 24 часов с момента получения настоящего приказа; на каждой станции в недельный срок они должны очистить занимаемые ими казенные помещения. Вторичный их прием на службу запрещен раз навсегда.
Предупреждаю, в случае вооруженного сопротивления и бунта против верховной власти, я прибегну к беспощадным мерам... 
…никакие заявления незнания этого приказа приниматься не будут...»
Но «сбитые с толку рабочие» (слова Николая II) не испугались приказа Ренненкампфа и на своем общем собрании (рабочих и служащих ст. Чита-вокзал), состоявшемся 14 января 1906 г., приняли следующую резолюцию:
Принимая во внимание:
1) что ген. Ренненкампф в приказе № 2 заявляет о своем явном намерении подавить революционное движение;
2) что он не будет останавливаться для этого в выборе средств, не исключая ни репрессий, ни лжи (что он и делает в своем приказе);
3) что застращиванием он хочет, чтобы мы добровольно стали по-прежнему покорными рабами падающего самодержавия;
4) что никаких забастовок у нас нет, а, наоборот, благодаря деятельности смешанных комитетов перевозка войск усилилась до 6-8 воинских поездов;
5) что правительство и его агенты сами стараются всеми силами тормозить перевозку войск и продовольствия;
6) что анархия в России создается не революционным народом, а правительством и его агентами, вроде Ренненкампфа, мы, рабочие и служащие, заявляем:
а) что не отказываемся от своих прежних политических убеждений и не будем распускать наших политических организаций, которые Ренненкампф именует преступными,
б) что не будем давать никаких подписок, кроме подписки бороться с самодержавием до конца, и в 24 часа убираться не будем,
в) что против репрессивных мер, которые вздумает принять генерал волчьей сотни, будем бороться всеми силами, не стесняясь выбором средств, и вместе с тем требуем немедленного освобождения арестованных товарищей по линии и отмены военно-полевого суда.
Ренненкампф и Меллер-Закомельский, в ответ на героическое упорство восставших революционных масс, подражали Риману и Мину: «арестованных не имели и действовали беспощадно».
Характерны краткие приказы Меллера: «пятьдесят плетей и расстрелять...»
О своих похождениях по Сибири и Забайкалью генерал Меллер-Закомельский ежедневно телеграфно докладывал царю:
«…Сибирской и Забайкальской дороги все служащие, телеграфисты, рабочие почти сплошь революционеры... Необходимы строгие меры. На станции Мысовая расстрелял трех телеграфистов, двух членов комитетов, двух пропагандировавших среди эшелонов запасных...»
Ренненкампф тоже отчитывался перед царем:
«…Перед моим приездом прибывший сутками раньше ген. Сычевский был в мастерских и увещевал подчиниться моим требованиям. Появился раскол в партиях, затем началась паника от распространившихся слухов о моих действиях...
Газеты революционного направления во всей области приказал закрыть, типографии запечать, редакторов и издателей арестовать... Продвигаюсь не особенно быстро, так как произвожу основательную очистку ж.-д. линии...»
О похождениях Меллера-Закомельского по Сибири и Забайкалью председатель комитета министров граф Витте спешно докладывал царю:
«…Чита сдалась без боя. Но неужели все это дело тем и кончится. Позволяю себе всеподданнейше доложить, что, по моему мнению, необходимо немедленно судить военным судом всех виновных...»
Ознакомившись с докладом Витте, царь, в письме к своей матери (Марии Федоровне) дал Витте следующую оценку:
«Витте после московских (1905) событий резко изменился: теперь он хочет всех вешать и расстреливать.
Я никогда не видел такого хамелеона или человека, меняющего свои убеждения, как он. Благодаря этому свойству характера почти никто больше ему не верит, он окончательно потопил самого себя в глазах всех, может быть, исключая заграничных жидов»...
Николай Романов не только интересовался ходом «ликвидации мятежа», но и лично интересовался каждой казнью, совершенной экзекуторами Ренненкампфом и Меллер-Закомельским, о чем его по телеграфу информировал ген. Гродеков:
«…1) приговором временного военного суда в Чите, конфирмованным ген. Ренненкампфом, осуждены 5 ж.-д. служащих и рабочих на смертную казнь и 8 — в каторжные работы, сроком от 8 до 4 лет; 2) на линии Забайкальской дороги и во Владивостокском крепостном районе спокойно...»
«Спокойно» — пишет генерал и по его мнению, совершенные казни тоже способствовали «спокойствию». 20 февраля 1906 г. царь получил от ген. Гродекова очередную «радостную» телеграмму: «Приговорами временного военного суда на ст. Хилок, утвержденными ген. Ренненкампфом, 18 февраля 8 чел. казнены смертью, 11 чел. осуждены в каторжные работы на сроки от 4 лет до бессрочных, 2 — к тюремному заключению. Все осужденные из числа рабочих и служащих Забайкальской ж. д.».
«Слава» о действиях отряда Меллера-Закомельского и Ренненкампфа быстро распространилась по всей Сибири и многие почтово-телеграфные служащие, даже не примкнувшие к восстанию, побросали работу, что побудило начальника почтово-телеграфного округа послать Ренненкампфу следующую телеграмму: «Телеграфисты, запуганные произведенными расстрелами ген. Меллером, не являются на службу. Покорнейшая просьба, гарантировать их личную безопасность для несения службы...»
Революционное движение по Сибири и Забайкалью из города перебросилось на село, в результате чего крестьяне приступили к экспроприации помещичьих и царских земель и лесных участков. …31 января 1906 г. военный губернатор Забайкальской области предписал начальникам областей, чтобы они, в случае вынесения приговоров… «с подстрекателями, призывающими крестьян к уничтожению прав собственности на земли, поступали согласно телеграммы мин. вн. дел от 3 января 1906 г.», т. е. судили военным судом и казнили.
Как Ренненкампф «налаживал» порядок в «завоеванной» области, видно из следующих данных:
В Верхнеудинске им был расстрелян железнодорожник только за то, что у него было найдено охотничье ружье. Литераторы Окунцов, Шинкман и Мирский были приговорены Ренненкампфом к смертной казни за печатание революционных статей.
Директор верхнеудинского реального училища Окунцов в газете «Наша жизнь» писал:
«Меня, как фактического реактора «Верхнеудинского листка», Шинкмана и Мирского, как сотрудников, генерал Ренненкампф особенно возлюбил и вот уже четвертую неделю возит в вагоне в своем поезде. Для устрашения или в качества заложников он зорко следит за нами и показывает нам всякие ужасы. Он заставил нас пережить казнь пяти наших товарищей по заключению в Верхнеудинске, восьми на ст. Хилок и четырех в Чите. Намечены еще жертвы. Военный суд Ренненкампфа 25 февраля (1906 г.) вынес нам смертный приговор через повешение. И это несмотря на то, что из 36 свидетелей —30 показало в наше оправдание. Нас обвиняли в издании «Верхнеудинского листка», в каком-то вооруженном восстании (о нем никто в Верхнеудинске никогда не слыхал) с целью ниспровержения существующего государственного строя. В частности мне приписали стремление революционизировать учащихся через союз учащихся при помощи пения революционных песен и речей. Нашего защитника суд не допускал к защите. Я и мои товарищи ежеминутно ждем смерти…»
На станции Хилок (Забайкалье) Ренненкампф расстрелял 4 юношей и 15-тилетнего мальчика только за то, что они поколотили машиниста и тем «способствовали низвержению существующего государственного строя» (буквальное выражение из обвинительного акта). Там же пом. машиниста Марчинский был расстрелян только за то, что выразил желание охладить паровоз, что по обвинительному акту сильно способствовало ниспровержению государственного строя.
Генерал Ренненкампф в своей вешательской деятельности не уступал ни одному карателю из числа действовавших тогда по России и не мог он мириться с «мягкими» приговорами, где не фигурировало любимое Ренненкампфом слово: «вешать». Когда 16 марта 1906 г. Ренненкампф предал военному суду 45 солдат 3-го резервного ж. д. батальона по обвинению их в «беспорядках» в конце 1905 г. в Чите и за «расхищение оружия с целью снабжения им рабочих, участие и выступление на митингах, оскорбление действием командира роты, выборы депутатов в совет солдатских и казачьих депутатов, участие в вооруженной демонстрации, предъявление требований командиру батальона, распространение воззваний, агитация среди товарищей»... и суд приговорил 18 подсудимых к каторжным работам и тюремным заключениям, 28 подсудимых оправдал — генерал Ренненкампф заявил решительный протест против этого «мягкого» приговора, по поводу этого он писал ген. Гродекову:
«Столь мягкий приговор по сравнению с преступлениями, значившимися в обвинительном акте… не может служить к водворению порядка и восстановлению дисциплины, сильно пошатнувшейся в здешних войсках, и является крайне несправедливым по отношению гражданских лиц, приговоры о которых были вынесены значительно строже. По долгу службы откровенно докладываю вашему высокопревосходительству, что подобный суд с подобными приговорами, по моему глубокому убеждению, сослужит только отрицательную службу престолу и России. Это последнее совершенно несовместимо с моим отношением к обязанностям...»
Наряду с массовыми революционными действиями восставших по городам, селам и на ст. ж. д. Забайкальской обл., начались террористические акты против полицейских и карателей, что вынудило Ренненкампфа усилить репрессии, о чем и говорит его приказ № 7:
«…в случае покушения с политической целью на жизнь лиц меня сопровождающих, чинов жандармской полиии или служащих на железной дороге через час после покушения все арестованые находящиеся при эшелонах и сданные в тюрьму, как заложники, будут расстреляны…»
Но Ренненкампф не ограничивался репрессиями против прямых участников революционного движения, он не оставлял без своего «высокого» внимания и семей казненных, предложив начальнику Верхнеудинского уезда принять меры к тому, чтобы «семьи казненных политических преступников немедленно выехали за пределы Забайкальской области. В случае нежелания выселить административно».
Надежды Ренненкампфа карательными действиями «раз и навсегда ликвидировать крамолу» не оправдались и в то время, когда не было дня без расстрелов и экзекуций, когда достаточно было указать пальцем на любого рабочего и прибавить слово: «забастовщик», чтобы подвести этого рабочего под расстрел или долголетнюю каторгу.
Рабочие читинских ж. д. мастерских, в день открытия 1-й госуд. думы (27 апреля 1906 г.), когда начальник этих мастерских предложил им участвовать на молебне, устроили демонстрацию, о чем немедленно было доложено Ренненкампфу:
«Сегодня, 27 апреля (1906) небольшая часть мастеровых, придя на молебен о здравии государя императора и августейшего семейства перед молебном и после него пропела революционные песни. Однако мое приказание разойтись было исполнено беспрекословно...»
«Доблестный» генерал Ренненкампф за январь-февраль 1906 г. имел 450 заложников и 41 казненного. …«карательный» поезд ген. Ренненкампфа представлял из себя передвижную крепость: на первых вагонах видны были дула пушек и стоявшие со штыками солдаты, на последующих вагонах выставлены пулеметы, числом до 20, с стоящими позади наводчиками... На площадках вагонов стояли офицеры на карауле. В двух вагонах, охраняемых солидным конвоем, — заложники...
Сибирский палач Меллер-Закомельский в своем докладе Николаю Романову в январе 1906 г. писал:
«Агитаторы в своей дерзости дошли до того, что на станции Омск один из них стал раздавать прокламации нижним чинам вверенного мне отряда, за что был сильно избит ими.
Другой, около станции Иланской, вскочил на ходу в мой поезд, начал пропаганду среди нижних чинов, но был выброшен на ходу и вряд ли когда либо возобновит свою преступную деятельность.
Два таких агитатора, из которых один был в военной форме, выданные эшелонами запасных на станции Мысовой и вполне уличенные в их преступной деятельности по найденным у них прокламациям и по их собственному признанию, были расстреляны.
На станции стоял эшелон терско-кубанского полка, я распорядился взять полсотни этого эшелона и с частью своего отряда и ротой охраны станции Иланской послал оцепить депо, где была сходка. Когда  нижние чины вошли в депо, по ним открыли огонь. Они ответили тем же и в один миг всех разогнали, причем, как оказалось впоследствии, из числа застигнутых в депо было 19 убито, 70 ранено и 70 человек арестовано.
Главные виновники, телеграфисты и члены стачечного комитета, взятые с оружием в руках, после точного выяснения их виновности и собственного их признания были мною расстреляны на станции Мысовой — 5 человек и на станции Могзон — 7 человек»...
Награжденный царем за «тяжелые труды» по Сибири и Забайкалью, Меллер-Закомельский получает назначение усмирять и подавлять революцию в Прибалтике.
Кровавый смерч по Сибири и Забайкалью за январь — февраль 1906 г. под предводительством Ренненкампфа и Меллера по далеко неполным данным насчитывает: за январь — арестованных — 875, казненных — 14, убитых — 81 ч., выпоротых — 220 чел., раненых — 135 чел.; за февраль — арестованных — 120 чел., осужденных— 31 чел., казненных — 2 чел.
О «покорении» Забайкалья Ренненкампфом и Меллер-Закомельским в феврале — марте 1906 г. «Сибирское Обозрение» отмечает:
«Оба генерала страстно желали «взять» Читу... Меллер-Закомельский первый взял Верхнеудинск, Хилок и Мысовск. Затем эти станции «брал*» Ренненкампф. При «покорении» Забайкалья у Ренненкампфа не было ни Мукдена, ни Цусимы, ни Порт-Артура, ни Ляояна, здесь были только блестящие победы, в результате которых ни одной потери у себя, потому что война велась с мирными жителями и даже не с революционерами. «Неприятель» потерял убитыми: в Мысовске — шесть, Верхнеудинске — пять, Чите — четыре, ст. Хилок — пятнадцать, станция Борзя — один, итого тридцать один казненный, кроме того, сослано на каторгу несколько сот, да арестовано было несколько сотен».






Крестьянин Н. Н. Шипов о чеченском плене

Из книги «Воспоминания русских крестьян XVIII - первой половины XIX века».

Солнце закатилось за горы, с которых потянулся ужасно густой туман. Близ обхваты попался мне навстречу знакомый унтер-офицер и спросил:
- Куда так поздненько идешь?
- В аул, — отвечал я.
- Смотри, Николай Николаевич, — сказал мне унтер-офицер, — теперь ходить опасно: как бы тебя чеченцы где не схватили. Проклятые азиаты замысловаты; они знают, что при тебе всегда есть деньги. Подкараулят и отправят в горы, а то так прямо на тот свет...
Как раз на половине дороги от аула и форштата меня вдруг схватили неизвестные люди и потащили под гору к Акташу; вниз я скатился с ними по снегу. Я вздумал было кричать часового, но хищники обнажили свои кинжалы и приставили их к моей груди. Я обмер. Потом хищники надели мне на голову какой-то башлык — перевязали его так, что я не мог ничего уже видеть; руки мои тоже связали ремнем и повели. …спутники мои начали разговаривать между собой по-чеченски... Затем они связали мне руки назад, толкнули в какой-то чулан, хлопнули дверью и заложили ее цепью. Мое новое помещение оказалось не из теплых: в него со свистом врывался холодный ветер. На мне были тогда бешмет и легкая на вате шинель; промокшие ноги холодели, связанные руки коченели. Я стоял на ногах, боясь ходить или двигаться. Так прошло довольно времени. Потом кто-то вывел меня в другое помещение и развязал мне голову. Тут я увидел большую саклю, которую освещало горящее на табуретке сало. Передо мной стоял кумык...
[Читать далее]Кумык вынул из кармана нож и начал его оттачивать на бруске. У меня волосы на голове становились дыбом; сердце мое так сильно забилось, что, полагаю, и кумык мог слышать это биение моего сердца. Я мысленно прощался со своими родными и со всем светом, полагая, что настали последние минуты моей жизни... Кумык кончил точить нож, подошел ко мне, прижал к себе мою голову и, сказав: «Коркма» (не бойся), — принялся мылить мне голову. Я догадался, что он будет брить мои волосы. Сердце мое стало отходить. Кумык обрил мои волосы, подстриг бороду, надел на меня шапку, завязал тем же башлыком, отвел меня в прежний чулан и безмолвно затворил за мною дверь. Эту ночь я проводил очень беспокойно; от холода не мог сомкнуть глаз. Пропели в ауле петухи.
9 февраля
…вечером меня опять привели в ту саклю, где вчера кумык обрил мне голову. Когда меня развязали, я увидел того же кумыка, который меня спросил:
- Ахча барма сенике (Есть ли у тебя деньги)?
- Иок ахча (Нет денег), — отвечал я.
Тогда кумык всего обыскал меня, но денег не нашел; только вынул из кармана в бешмете мою записную книжку с карандашом и сказал:
- Зжяс Осип кагас (Пиши Осипу записку).
- Не зжяздым (Что напишу)?
- Мень чебердым саган, берь ахча чус тюмень кумыш (Я отпущу тебя; дай десять десятков серебряных рублей).
Я вырвал из книжки чистенький листок и Фавишевичу (Осипу) написал: «Нахожусь в плену и не знаю где; а выкупу за меня просят 300 рублей. Ради Бога, выручи несчастного Н. Шилова». Кумык взял эту записку и снова запер меня в чулан. Эту ночь я провел как и прошлую.
10 февраля
…у горцев есть будто бы обыкновение, что когда ведут пленного и в это время навстречу попадется кто-нибудь из хищников же, то между ними происходит большой спор и распря: встречному хочется взять что-нибудь с того, кто ведет пленного; а тот ничего не дает, потому что встречный не участвовал в поимке пленного, всегда сопряженной с большим трудом и опасностью. Тогда, со злобы, встречный хищник убивает пленного: пускай, мол, никому не достается.
12 февраля
…пришел ко мне хозяин с каким-то одеяньем и пантомимно объяснил, чтобы я переменил свой костюм; при этом он отпер мои кандалы. Я надел рубашку, столь грязную, как у трубочистов, овчинную, дырявую шубу, на ноги — худые «чевяки», а на голову — рваную шапку. В этом наряде я, вероятно, похож был на пугало, что ставят в деревнях на огородах. Хозяин запер у меня кандалы, взял с собой мою одежду и вышел из сакли. …пришел Мустафа; он сказал, что был у тысячного, который ему передал, будто меня скоро поведут к Шамилю; только мой хозяин уговорил его повременить, обещаясь дать ему за это подарок...
Вечером мы остались с Мустафой одни. Четверо моих молодых товарищей не показывались. Мустафа сказал, что они уехали на воровство.
- А куда? — полюбопытствовал я.
- Они и сами не знают, когда выезжают из своего аула, — отвечал Мустафа. — Обыкновенно ездят и бродят, как голодные волки, по разным дорогам и близ мирных аулов. Если кто встретится — ограбят; попадется скот — угонят. Они неустрашимы. Этим только и живут. Да вот еще — кого в плен возьмут; если не убивают — продают...
Потом пришел старик, осмотрел на мне кандалы, не забыл привалить к скрипучей двери наковальню и расположился спать...
14 февраля
По уходе хозяина, Мустафа передал мне свой разговор с ним. Хозяин говорил, что вчера мимо здешнего аула проезжали два черкеса из купцов, узнали, что у него есть пленный (то есть я) и покупали меня за 100 баранов; но хозяин на это не согласился и сказал, что он еще подождет — не будет ли лазутчика из Андреевского аула насчет выкупа меня за деньги: это для него удобнее, так как деньги всегда можно иметь при себе, а скот держать опасно...
15 февраля
Я начал разводить в камине огонь. Старик проснулся, быстро встал, посмотрел на мне кандалы и взглянул на дверь: она была не завалена наковальней...
Хозяин говорил, что, по случаю давнишней брани с русскими, у них в горах все дорого; не будь этой брани — было бы совершенно наоборот: самый хлеб ничего бы не стоил, потому что почва здесь плодороднейшая. Житье им стало трудное и потому, что надобно бояться и Шамиля, и русских, которые всегда могут напасть на них врасплох и истребить до основания. Поэтому, если ему, хозяину, удастся продать меня в горы или получить выкуп от русских, то он оставит здешние места и примет русское подданство... /От себя: бизнес, ничего личного./ Чрез несколько времени вошел в саклю рослый, совсем вооруженный черкес... Этот черкес посмотрел на меня очень свирепо, как зверь; казалось, своими быстрыми глазами он хотел съесть меня. Такой взгляд был для меня неудивителен, потому что редкий азиат смотрел на меня с улыбкой или сожалением. Это и понятно. Все горские народы от века своего жили свободно и независимо ни от кого. Только с русскими они вели давнишнюю беспрерывную брань. Во все это время много пролито русской крови; а из горцев, может быть, из десяти один найдется, у которого не был бы убит русскими дед, отец, сын — какой-либо родственник...
- Сколько у вашего царя войска? — спросил меня черкес.
- Много, — ответил я. — А у вашего Шамиля сколько?
- Годных к ружью выйдет тысяч 60.
- У нашего царя в 30 раз больше.
Черкес подумал и потом сказал:
- Ваши четыре солдата не стоят нашего одного горца. У нас каждый приучен стрелять с малолетства. С малых же лет каждому внушается, что русские много убили наших и они наши враги. Потому черкес модничает убить русского и промаха не дает: дорожит пулей. Опять и то: мы хорошо знаем местность. Русский солдат всегда идет грудью: открыт для наших выстрелов, и мы стреляем то с дерева, то из-за камня. В нас нелегко попасть.
Потом, помолчав, он спросил меня:
- Когда выгоняют скот для питья из Незапной крепости на реку Акташ и бывает ли при нем конвой?
- Поят скот, — отвечал я, — когда взойдет солнце и туман совсем рассеется; если же есть туман, то скот на Акташ не гоняют: боятся черкесов. Да вам зачем это знать?
- Мне давно хочется угнать скот из Незапной, — сказал черкес.
- Но вокруг всей крепости расположены секреты, — возразил я. — Сейчас дадут знать на обвахту; забьют тревогу, и майор Кишинский в самых горах вас будет преследовать.
- Ох, уж этот Кишинский, — сказал черкес. — Много вреда он нам делает. Но когда-нибудь он попадется же нам. Тогда с живого кожу сдерем и вам пришлем чучело...
16 февраля
…приехали четверо моих прежних товарищей, которые ездили на грабеж. Мустафа объяснил мне, что им на воровстве удачи не было никакой и что дня через три они отправятся за добычей на самый Терек...
17 февраля
…пришел ко мне хозяин и сказал:
- Юр мень курсетеим ат-каисы урланда Андрев аул у салдат (Пойдем, я покажу тебе лошадей, которых украли в Андреевском ауле у солдат).
Действительно, я увидел великолепных четырех лошадей, принадлежавших батальону Замойского полка, расположенного в Андреевском ауле...
19 февраля
Когда я проснулся, в сакле было уже светло. Товарищи мои встали, надели на себя свои боевые доспехи, оседлали лошадей и уехали на грабительский промысел. Скоро пришел ко мне Мустафа, а за ним — хозяин, который сказал мне через Мустафу, что его тревожит тысячный относительно того, чтобы меня вести к Шамилю, и затем с огорчением оставил саклю. Думать надобно, что это огорчение происходило от того, что Фавишевич не присылал лазутчика с выкупом за меня, а при отправке меня к Шамилю хозяин мог ничего не получить; значит — труды его и какое ни на есть содержание мое пропали для него даром...
Ко мне подошел как будто черкес, невысокого роста; при нем был один кинжал. Подошел ко мне и чисто по-русски сказал: «Здравствуй, брат». Это меня удивило, и я полюбопытствовал узнать: кто он?
- Я, — сказал он, — Кабардинского полка солдат, татарин. Из полка бежал уж года три. Живу здесь, в ауле. Вон моя сакля. (При этом он протянул правую руку к краю аула.) Я видел, когда тебя вели два брата — кумыки...
- Я слышал, почтенный мой хозяин, — сказал татарин, — что завтра вас поведут к Шамилю. Вырваться оттуда трудно. Я бы помог вам, только... (Тут он задумался.) Знайте: из этого проклятого аула черкесы часто ездят на воровство или к родным и знакомым в Андреевский аул. Ведь попадешься - смерти не минуешь. А дорога не близка. Положим, до Незапной добежать можно. Все-таки...
Мой собеседник снова умолк. Затем он, оглянувшись кругом, начал говорить мне следующее:
- Да, так: я хочу только помочь вам. И вот что я сделаю: железы на ваших ногах отопру; провожу два караула; дорогу расскажу, а сам вернусь поспешно в свою саклю. Бегите до Незапной, как знаете. Если же на дороге вы попадетесь хищникам и будете живыми возвращены в этот аул или в другие немирные аулы, то никак не открывайте, кто вам отпер железы и выпроводил отсюда. В дороге не медлите…
- Теперь ступайте в свою саклю: нас могут заметить. Я буду у вас перед вечером, когда ваши хозяева будут в мечети, и принесу вам — чем можно отпереть на ваших ногах железы. Дайте взгляну.
Он посмотрел на ногах моих железы и, сказав «хорошо», молвил:
- Ужо, как выйдете из сакли, идите вон по той тропинке (он указал рукой) и ждите меня. Я свистну.
У меня был точно чад в голове. Неужели это правда? Ведь правда так несбыточна!.. Я утер кулаком катившиеся по лицу моему слезы и пришел в свою саклю. Растопил камин и стал смотреть на свои железы. Будет ли мне обещанный ключ отпереть их? Жду не дождусь своего благодетеля-татарина. Но вот он торопливо вошел в саклю и сказал:
- Давай отпирать ваши железы: скоро из мечети придут хозяева.
Он вынул из кармана какие-то четыре железки, из коих одной было очень ловко отпереть замок на моих кандалах. Эту железку я взял.
- Иди тихо, — сказал татарин, — как бы собаки не услыхали.
И поспешно ушел...
Пришел мой страж-старик, сел возле огня и стал со мною греться. Потом он осмотрел на мне кандалы, завалил дверь наковальнею и лег спать. «Господи! — подумал я. — Может быть, этот старичок в последний вечер исполняет свой дозор: осматривает на мне железы и запирает дверь. Когда я уйду, он, вероятно, получит за меня жестокие побои». Мне стало его жаль (а себя — не скрою — больше). Я лег возле старика и притворился спящим. Через несколько времени, будто во сне, я толкнул старика ногой, но он лежал, как убитый. Тут я встал, перекрестился, отпер замок на кандалах железкой, которую мне дал татарин, взял небольшую палку и тихо, осторожно вышел из сакли. Собаки не почуяли меня. Выбрался я из аула и по указанной тропинке пошел на гору. Тут остановился близ толстого чинарового дерева и стал прислушиваться. Прошло минут 10. Слышу — кто-то идет ко мне по тропинке и, остановившись на минуту, тихонько свистнул. Это был мой благодетель-татарин, вооруженный по-черкесски. Мы пошли скорыми шагами...
Мы подошли далее в лес, без дороги, снегом, который под нашими ногами проваливался. Мои худые чевяки были полны снегом; но мои разгоряченные ноги того не чувствовали. Вышли из большого леса в маленький, на узенькую, чуть видную тропку. Потом спутник приказал мне сесть в стороне под куст; а сам пошел по тропинке к караулу разведать: спят ли часовые? Минут через 15 благодетель мой пришел ко мне с поспешностью, говоря, что все караульные спят. Мы пошли тихо, с осторожностью. Вот — и те ворота, через которые вели меня аульские хозяева в плен. Я взглянул на караулку, в которой горел небольшой огонь, и — сердце мое забилось. Пролезли в ворота очень осторожно; от них дорога пошла под гору, к речке Эраксу. Отсюда немного; добрый провожатый мой остановился и сказал:
- Я, хозяин, больше провожать тебя не могу. Вот тебе дорога. Вправо не сворачивай — попадешь в немирный аул Аухи. Если влево пойдешь, когда перейдешь Эраксу, то выйдешь в мирный Акташ-аул или на большую дорогу, которая идет с линии Акташ-аула, и тебе будет все равно бежать до Незапной ли крепости или до Акташ-аула. Если же не собьешься с прямой дороги, то прибежишь в Незапную прямо. Будь осторожен, прислушивайся. Чуть что заслышишь впереди — бросайся в сторону. В случае, поймают тебя хищники — не сопротивляйся; становись на колени и проси прощения: они это любят. Не теряй времени; оно для тебя дорого. Прощай. — Он крепко пожал мою руку и промолвил: — Если благополучно доберешься до Незапной, вспомни, что я сделал это для тебя из сердоболия. Прощай.
Я поклонился ему в ноги и поцеловал его.
Как стрела пустился я под гору. Добежал до Эраксу, перебрел ее по колена и побежал далее, опять под гору. По обеим сторонам был лес и небольшие каменные утесы. Мне мерещилось, как будто за мной бегут. Остановлюсь на минуту, прислушаюсь — и снова бегу. Дорога стала суживаться. Вот татарские кладбища; скорее — мимо их. Ноги мои начали путаться в наполненных снегом чевяках. Пот с меня лил градом; страшную жажду утолял снегом, который хватал пригоршнями. Так пробежал я примерно верст 20 и сел в изнеможении на снег. Как от лошади после долгой езды в морозную ночь шел от меня пар. Я заслышал: кто-то по тропинке едет. На голове мокрые волосы встали у меня дыбом. «Ну, теперь не миновать мне своей погибели» — мелькнуло у меня в уме. Я начал всматриваться вперед, откуда явственно слышался какой-то шорох, и увидел огромную дикую свинью. Как быть? Когда свинья приблизилась ко мне сажени на две, я крикнул что было мочи. Свинья шарахнулась с тропинки в сторону и, сделав несколько прыжков, в снегу завязла. Потом полезла далее. Я тихо пошел по тропинке, не спуская глаз с дикого животного. Отойдя сажен десять, пустился бежать, что называется, во все лопатки. Долго ли бежал, не помню. Тут и черкесов забыл. Остановился, посмотрел назад: не бежит ли за мной свинья? Нет, и рысью побежал далее. Взмокшая на мне шубенка стала тяжела; впору бы ее и сбросить. А снег беспрестанно бросал себе в рот, как воду на каменку. От свиньи отбежал приблизительно верст 10. Мои портянки и чевяки размочалились. Я пошел шагом. Начала заниматься заря. Дорога виднелась впереди шире и шире, и мне было очень способно бежать. Вот и лес стал реже. Потом — дорога санная, мне попутная: верно, в Незапную... Светало. Мне подумалось, что откуда-нибудь, издали, хищники могут меня завидеть и мне будет невозможно укрыться от них. Я бежал, сколько осталось сил моих. Слезы лились от встречного ветра; но мне было не до них... Вот вдали, по правую сторону, я увидел башню Незапной крепости, а там — и Андреевский аул. Скоро лес совершенно кончился. Я побежал на большую дорогу, которая шла с линии от Терека. Вон часовой на крепостной стене. Я прибежал к форштадтским воротам и упал замертво...




Воспоминания крестьян о Рокомпоте. Часть V

Из книги «Воспоминания русских крестьян XVIII - первой половины XIX века».

Н. Н. Шипов. История моей жизни и моих странствий.
Скажу о своем доме: он был в двух жильях с пристроенною сбоку маленькою горенкою. Весь дом занимали солдаты и два офицера; семейство же наше, состоящее из четырех душ — отца, матери, меня и 15-летней сестры моей, теснилось в горенке. О каких-либо удобствах, разумеется, тут не могло быть и речи; особенно доставалось бедной моей сестре. Дело в том, что тогда существовал в крестьянском быту старинный обычай, сходный с татарским: девушка на возрасте, особенно невеста, не могла в родительском доме видеть лицом к лицу чужого мужчину, а была обязана, как скоро завидит гостя, идущего к ним во двор, или закрыться платком и выбежать в другую избу, или к соседу, или же, в случае невозможности бежать, скрыться под кровать, или даже запрятаться под перину. Моего отца посещали разные лица, и сестра каждый раз убегала к соседу, у которого не было постоя, потому что он был в ратниках, — простудилась, получила чахотку и скоро умерла. — Впрочем, и без того в слободе за это время смертность была большая; умирали от 5 до 10 человек в день. Да, тяжелое было тогда житье для нас, а в других местах и того хуже.
[Читать далее]…приходилось еще ведаться с разбойниками, которые властвовали в тех местах поистине беспрепятственно. Например, по эту сторону Волги, близ села Собакина (Симбирской губернии), грабил и разбойничал отставной солдат Безрукий со своими удалыми товарищами. В 1816 году отец отправил домой нашего приказчика Баранина, верного и надежного человека, с двумя гуртами и семью рабочими. Гурты остановились на ночлег, в четырех верстах от Собакина, близ леса. Рано утром выезжает из лесу этот Безрукий со своими молодцами и требует от Баранина денег. Рабочие оробели, приказчик на коленях перед разбойником говорил, что у него нет денег более 10 рублей. Получив десятка два ударов нагайкой, Баранин отдал все имеющиеся при нем деньги и лучшую лошадь. Разбойники удалились в лес, а верный приказчик, приказав рабочим гнать гурты далее, сам тотчас же отправился верхом в село Собакино и заявил о случившемся с ним происшествии сельским властям. И что же услышал?
«Эх, любезный, — сказали ему, — эти разбойники ограбили не тебя одного, а многих лиц, и не на столько. Мы тебе не можем оказать никакой помощи: ведь они теперь, может быть, гуляют уже по пензенской столбовой дороге. Ступай себе с Богом». Так Баранин и ушел.
На той стороне Волги, по Общему Сырту, где пролегают дороги в Оренбург и Уральск, разбойничал борской казак Иван Григорьев Мельников с товарищами. Этот разбойник был страшен для всех проезжающих... В течение нескольких лет земская полиция не могла поймать его; а если это случалось и Мельникова сажали в острог, то он уходил отсюда, как бы ни была бдительна стража и крепки запоры. Мельников никого не убивал, разве только в каком-нибудь редком и исключительном случае; любил послушание и покорность; ослушников же его приказаний и требований строго наказывал нагайкой и брал больше дани.

В мае месяце этого года мой отец неожиданно женился во второй раз; взял нашу соседку, девушку лет 14, с которою до сего времени я занимался детскими играми. После свадьбы отец приказал мне, чтобы я не называл его молодой жены матерью...
Через четыре года после женитьбы отца, когда мне минуло 18 лет, отец задумал и меня женить. Из арзамасских купцов каждый охотно отдал бы за меня свою дочь с большим приданым и деньгами; но помещик позволил нам жениться только на крепостных. У нас в слободе было три невесты, дочери зажиточных крестьян. По заведенному обычаю отец мой созвал на семейный совет близких родственников; призвали меня и спросили: «Которую невесту сватать?» Отвечал, что как ни одной из них не знаю, то и сказать ничего не могу. Решили сватать дочь довольно богатого крестьянина Ланина, 2 ноября, поутру, дядя мой, купец Феоктистов, отправлен был в дом Ланина для переговоров. Выслушав предложение Феоктистова, Ланин сказал, что он теперь не может дать никакого положительного ответа, потому что предварительно должен сходить в церковь и отслужить молебен, — потом созвать всех родственников на совет, и просил Феоктистова пожаловать через день, вечером. Дядя передал это нашему собранию; решили ждать.
На совете у Ланина, как мне потом рассказали, происходило следующее: некоторые из родственников были против того, чтобы выдать за меня дочь Ланина; порочили мое поведение и указывали на то, что у меня молодая мачеха, с которою жене моей худо будет жить. Большая же часть Ланиной родни была того мнения, что дочь Ланина выдать за меня следует, потому что дом наш богатый, один из первых в слободе. 4 ноября родственники наши снова собрались у нас в доме и того же дядю Феоктистова вновь послали к Ланину. Здесь приняли дядю с уважением и посадили на почетное место. Священник прочитал молитву. Потом, как бы в виде задатка, вынесли дяде 5 платков и полотенце с богатым кружевом, да кроме того дали хороший платок для самого дяди, и начали угощать его как почетного гостя. Мой же отец и родственники ожидали его возвращения. Дядя пришел с платками и навеселе. Призвали меня, начали поздравлять и показывать платки, в числе которых был один и для меня, т.е. я должен был носить его в своей шляпе; потом приказали мне поклониться отцу и дяде в ноги; я это исполнил. Затем началось веселье и продолжалось до глубокой ночи.
На другой день, 5 ноября, мы ожидали к себе рубашечницу, т.е. женщину из дома отца невесты за моей рубашкой, по образцу которой у невесты должны были нашиваться для меня рубашки. Этою женщиною бывала обыкновенно одна из близких родственниц невесты; она почиталась гостьею почетною; ее должны встретить ближайшие родные жениха и угостить как можно лучше. В 3 часа пополудни приехала рубашечница, которая оказалась женой брата моего будущего тестя, т.е. родная тетка невесты. Тотчас мои родные вышли к ней навстречу, привели в горницу и начали усердно угощать. Она пробыла у нас до 6 часов вечера. Условились, когда должно быть смотренью, запою, девичнику и свадьбе...
…мы были помещичьи крестьяне и платили барину оброк. Сам помещик по фамилии Салтыков в нашей слободе не жил; сам проживал он в Петербурге, а летом в подмосковном своем имении — Сергеевском; к нам приезжал редко. У нас в слободе был управляющий и бурмистр, которые творили расправу с крестьянами и заботились о взыскании с них помещику оброка. Мой отец, как человек богатый и уважаемый, неоднократно бывал бурмистром. Эта должность, завидная для других, ни мне, ни отцу моему не нравилась: …при взыскании оброка невольно приходилось входить в неприятные столкновения с крестьянами и наживать себе врагов. К тому же отец постоянно опасался, как бы не подпасть под гнев помещика и не подвергнуться какому наказанию. При нашем помещике, человеке довольно взбалмошном, это случалось нередко.
Например, однажды в 1820 году, — не припомню, по какому случаю, — помещик прислал к моему отцу из другой вотчины крестьянина с приказанием посадить его на цепь и кормить однажды в сутки по фунту черного хлеба, впредь до нового распоряжения; при этом было объявлено отцу, что если узник убежит или его будут лучше кормить, то с отца строго взыщется. Приковали мужичка цепью к стене в нашем старом доме и одного человека приставили его караулить; есть же из человеколюбия отец приказал давать узнику довольно. Прошло с полгода. Отец отлучился ненадолго из дому по торговым делам. В это время узник бежал. Донесли помещику, который немедленно и приказал взять с отца 7000 рублей штрафу. Чрез несколько времени бежавший крестьянин был пойман; но деньги остались, разумеется, у помещика.
А то, бывало, неожиданно шлет барин строгий приказ, чтобы отец явился к нему и представил оброк, примерно тысяч тридцать или сорок. С крестьян деньги еще не собраны; а не исполнить приказания помещика — опасно. В этих случаях отец поступал так: если у него были под руками свои деньги, то он прилагал недостающее количество; если же таких денег не было, то занимал у арзамасских купцов, уплачивая проценты собственными деньгами. Таким образом дело сходило с рук, хотя и не без ущерба для отцовского кармана. Но однажды именно в самый год моей свадьбы (1820) отец не мог представить помещику всего оброка, указывая в свое оправдание на то, что все торговцы и ремесленники понесли в этот год большие убытки и потому платить оброк затруднялись. Помещик и слышать этого не хотел; грозил посадить отца в смирительный дом или сослать его в Сибирь на поселение. Однако дело кончилось тем, что помещик приказал сменить отца с должности бурмистра. Мы были весьма этому рады, тем более что количество оброка, зависевшее от произвола барина, год от году не только не уменьшалось, а напротив — увеличивалось.
Странные бывали у нашего помещика причины для того, чтобы увеличивать оброк. Однажды помещик и с супругою приехал в нашу слободу. По обыкновению, богатые крестьяне, одетые по-праздничному, явились к нему с поклоном и различными дарами; тут же были женщины и девицы, все разряженные и украшенные жемчугом. Барыня с любопытством все рассматривала и потом, обратясь к своему мужу, сказала: «У наших крестьян такие нарядные платья и украшения; должно быть, они очень богаты и им ничего не стоит платить нам оброк». Недолго думая, помещик тут же увеличил сумму оброка. Потом дошло до того, что на каждую ревизскую душу падало, вместе с мирскими расходами, свыше 100 рублей асс. оброка. Помещик назначал, сколько следовало оброчных денег со всей вотчины; нашей слободе приходилось платить 105 000 рублей асс. в год. У нас в слободе числилось до 1840 ревизских душ. Но не все одинаково были способны к платежу, например, крестьянин богатый, но ему приходилось платить за одну или две души; а другой бедный, и у него 5 или 6 ревизских душ; были престарелые и увечные, отданные в рекруты и беглые, которых налицо не состояло, но за которых следовало платить оброк. Помешик всего этого не хотел знать и требовал, чтобы назначенный им оброк был ему представлен сполна. Тогда делали раскладку оброка на богатых и зажиточных плательщиков. Таким образом выходило, что, например, мы с отцом платили помещику оброка свыше 5000 рублей асс. в год; а один крестьянин уплачивал до 10 000 рублей.
Казалось бы, при таких распорядках состоятельным крестьянам следовало бы откупиться от помещика на волю. Действительно, некоторые и попытались это сделать; но без всякого успеха. Один крестьянин нашей слободы, очень богатый, у которого было семь сыновей, предлагал помещику 160 000 рублей, чтобы он отпустил его с семейством на волю. Помещик не согласился. Когда через год у меня родилась дочь, то отец мой вздумал выкупить ее за 10 000 рублей. Помещик отказал...
В конце 1823 года отец мой вновь был назначен бурмистром… В слободе временно находился тогда камердинер нашего господина, его любимец, который иногда устраивал крестьянские дела к обоюдному для нас и помещика удовольствию. Отец и обратился к этому камердинеру с просьбой — походатайствовать перед господином об увольнении его от бурмистерской должности, за что и дал ему 1000 рублей. Камердинер написал барину, от которого получен был следующий ответ: «Если Шипов станет даже помышлять об увольнении, то я сделаю с ним то, чего он никогда не ожидал: его самого сошлю в Сибирь на поселение, а сына его отдам в солдаты».

…меня с женою и сыном отправили по этапу из Пятигорска в Ставрополь. Здесь препроводили меня из полиции в острог, а жену — в женскую тюрьму. Это было 1 августа.
Меня поместили в казарме, на дверях которой висела доска с надписью: «За бродяжничество». Началась для меня невыразимо горькая жизнь, столь горькая, что и теперь, при воспоминании о ней, из моих глаз катятся невольные слезы... Прошел месяц. Жену мою выпустили из тюрьмы на поручительство. Изредка она с сыном навещала меня; но мне от этого было не легче. Она поступила работницей к одному купцу, да притом же ходила последние дни беременности. Я ничего не мог сделать к облегчению ее горькой участи. Впрочем, 4-летнего сына нашего взял к себе в острог.
В октябре месяце прошел слух, проникший и в нашу камеру, что проездом из Грузии скоро будет в Ставрополе Император Николай Павлович и посетит острог. Все арестанты пришли в движение, и хотя нам было объявлено, чтобы мы не смели беспокоить государя ни письменными, ни словесными просьбами, однако многие запаслись прошениями, надеясь подать их лично Государю. Я также решился сказать незабвенному монарху о злоупотреблениях на Кавказской линии, в той уверенности, что он окажет мне какую-либо милость. В день приезда Государя, с раннего утра все начальство острога было на ногах. Везде чистили, выметали сор, полы усыпали песком. Арестантам выдали по новому полушубку; наварили говядины и каши, словом, для нас наступил настоящий праздник. В 12 часов приехал Государь. Я встал у самой двери нашей казармы. Лишь только отворилась эта дверь и я увидел Государя, как тотчас же пал на колена и произнес: «Ваше императорское величество!» Но в ту же минуту дверь затворилась; Государь не вошел в нашу казарму. Так я и остался влачить жизнь свою по-прежнему.
В соседней с нашей казарме посажены были раскольники, человек 35. С некоторыми из них я познакомился, и они рассказали мне про себя следующую историю. Все они государственные крестьяне селения Михайловки, отстоящей 15 верст от Ставрополя. Они были люди зажиточные, трудолюбивые. Несколько лет тому назад им пришло на ум разведать: какая на Руси Вера правая, истинная? С этой целию они отправили в Москву, в разные другие города и места двоих стариков. Когда старики возвратились домой, то рассказали, что лучшей веры, как старая поморская, не было и нет... Тогда михайловцы избрали себе наставника, по имени Гаврила, начали жить по этой старой вере, и никто их не тревожил. В начале прошлого (1836) года пришел в Михайловку какой-то странник, по фамилии Липатов, и попросился у одного крестьянина пожить немного времени. Тот согласился. Скоро старообрядцы узнали о новоприбывшем страннике, стали навещать его и слушать его речи «от книжного писания». Липатов говорил: в слове Божием сказано: «Если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение свое, и раздай нищим, и следуй за Мною». Поэтому слушатели должны были оставить дома свои с имуществом и бежать в горы далее немирных черкесов, в места пустынные и безлюдные, и там поселиться. На дорогу следовало взять с собою только самое необходимое... Если бы на дороге или где-либо они попались и их стали бы обращать назад в дома свои, то они не ходили бы и обличали антихриста. Такое учение Липатова прельстило михайловцев, и они решились ему последовать. Исподволь, понемногу они распродали скот, хлеб и другое имение, а в ночь на светлое Христово воскресенье (1837) на нескольких повозках выехали из своего селения... Прибыли на Кубань, где были расставлены казачьи посты из линейных казаков. Эти казаки оказались тоже какие-то старообрядцы, и михайловцы скоро сторговались с ними, чтобы они пропустили их за Кубань, да кстати нашли им одного черкеса в провожатые. Ночью наши странники переправились через Кубань, и вожак повел их далее в горы. День провели в лесу, а ночью вожак опять повел их; но чрез несколько времени скрылся, и они остались одни в совершенно незнакомой им местности. На рассвете невдалеке от себя они увидели черкесскую деревню. Вошли в большой лес и расположились тут передневать. Из деревни (она оказалась мирных черкесов) вышел один черкес в лес осмотреть капканы, расставленные для ловли диких коз и оленей; он заметил табор михайловцев и дал знать об этом начальнику своей деревни — офицеру русской службы из черкесов. Офицер, с вооруженными черкесами, немедленно прибыл к странникам и начал их расспрашивать: кто они, куда идут и проч.; но в ответ получал только грубости и бранные слова. Тогда офицер приказал гнать их в станицу, где находился полковой штаб. Полковник вышел к старообрядцам и спросил: «Кто у вас начальник?» — «Я», — отвечал Липатов и начал говорить разные грубости. Полковник тут же приказал дать ему 200 ударов казацкой плетью... По окончании экзекуции Липатов встал, повернулся лицом к востоку, перекрестился и сказал: «Слава тебе, Господи, что снял с меня всю нечисть». Полковнику не понравились эти слова, и он приказал дать Липатову еще 70 ударов, после чего он уже не мог встать: его подняли товарищи. После Липатова наказан был еще Таврило 80-ю ударами. Потом на другой день всех их погнали в Ставрополь. Здесь им были разные допросы; ходили к ним священники, уговаривали, увещевали; но толку от всего этого выходило мало. Впрочем, человек десять из них возвратились в свои дома, а остальные были посажены в этот острог, где и я влачил с ними свою горестную жизнь. Наставник их Липатов содержался от них особо, на гауптвахте, в тяжелых кандалах... Впоследствии некоторые из этих старообрядцев скоро померли, другие возвратились в свои дома, человек 15 сослано было в Сибирь, а иные отданы в солдаты.

19 апреля меня с женою и сыном отправили по этапу из Ставрополя на родину. Здесь посадили меня в арзамасский острог, обрили мне половину головы и бороды и заковали в кандалы, — а жена моя с сыном, по распоряжению Тархова, была отправлена на жительство в село Ларионово (100 верст от Арзамаса), где жил управляющий Рагузин и где находилась моя дочь. Скоро родные, знакомые и слободские крестьяне узнали о моем печальном прибытии и положении; хотя всем им запрещено было навещать меня, но это не всегда соблюдалось. Поэтому жить мне в остроге было не особенно тяжело; я собрал даже с прежних моих должников порядочно денег, благодаря которым в октябре месяце и выпущен был из острога на поручительство.
...
В апреле месяце 1843 года начали сватать мою дочь женихи — из хороших и богатых домов, с тем, чтобы отдать за нею в приданое мой дом, на что я был согласен; но от помещика разрешения на это не последовало. Видя, что зажиточные люди дочь мою не возьмут замуж, я решился выдать ее за одного небогатого слободского крестьянина — Пузакова, по ремеслу сапожника. Свадьба у нас была самая бедная, и скоро молодые уехали в Нижний Новгород, на ярмарку, для занятия сапожным мастерством.
В это время я находился в бедственном положении. В услужение меня никто не принимал; меня боялись, как медведя. К тому же я должен был платить 400 рублей оброку, которых мне решительно негде было взять.

На Кавказе, да в некоторых и других местах, лиц бедных, особенно евреев, называют полуименем; если же кто-нибудь из таких лиц сделается богатым и влиятельным, то его уже величают по имени и отчеству.

…с половины июня месяца (1844 г.) я начал в Незапной крепости заниматься по торговым делам у Фавишевича. Это занятие было нелегкое. Надобно было наблюдать интересы хозяина и в то же время ладить с разным полковым начальством, начиная от ротного фельдфебеля... Приказчик что-то не поладил с батальонным лекарем. Этот подал полковому командиру рапорт, будто приказчик доставлял для батальона нехорошую говядину, отчего солдаты болеют. Полковник вспыхнул гневом, призвал к себе Кузнецова и распорядился с ним так, что он прибежал ко мне в Незапную как полоумный, весь в слезах и просил меня поправить дело. Я пошел в Таскичи; повидался с лекарем, дал ему подаяньице, достодолжно угостил его — и с тех пор от него не было никаких подобных рапортов.
А таких случаев — что греха таить? — могло быть немало. То вот говядина нехороша, то сено гнилое, то водка уж слишком разбавлена водой — да мало ли что? Бывало, полковой квартермистр знает, что такого-то предмета у нас в лавке нет, а по контракту он должен быть. Квартермистр прибежит в лавку и начнет требовать чего нет к завтрашнему дню непременно; зашумит, раскричится, — так что и сам Фавишевич не показывается ему на глаза. Что тут делать? Обыкновенно вечером, незаметно для других, я отправлялся к разгневанному квартермистру на квартиру и умел сделать так, что он переменял гнев на милость; и потом с улыбкой говорил:
— Давно бы так делали; а то с вами одно только беспокойство и неудовольствие.
На другой день квартермистр присылал в лавку своего денщика за даровой провизией. Плац-адъютанту и адъютанту полковому у нас тоже шла дача немалая; а, например, ротным командирам так сам Фавишевич приказывал отпускать из лавки безданно-беспошлинно все, что им заблагорассудится...

В 1850 году ездил я в Кишинев все по тому же злосчастному делу о наследстве шурина моего Ланина. Магистрат решил: выдать мне 45 рублей 50 копеек — это из пяти-то тысяч рублей! Но в градской полиции и этих присужденных мне денег не оказалось...
В мае месяце 1851 года я поехал, взяв с собою на всякий случай кинжал, как это со мною случалось при моих скитаниях и странствованиях (Кавказ научил). В дороге за Кишиневом, верстах в 12, около полудня, я зашел в корчму. В ней сидели два рослые, молодые молдавана; они были пьяны. Заметив у меня за поясом кинжал, они набросились на меня, крича, что я разбойник. Один из них вырвал у меня кинжал, причем обрезал себе руку. Я взывал о помощи к корчмарю, но он ничего не мог поделать против буйных своих гостей. Молдаване посадили меня в свою повозку и повезли к Кишиневу. Проехали версты две. Я увидел каких-то людей — тоже молдаван — и стал кричать: «Караул!» Те прибежали к нашей повозке. Один из моих спутников показал им мой кинжал и окровавленную руку и стал говорить, что я обоих их хотел зарезать. Несмотря на мои оправдания, все молдаване кричали в один голос: «Талгар батэ, ляга» (вора бей, вяжи). И связали, и били меня жестоко, и потом прежние два молодые молдавана повезли меня к Кишиневу. Отъехав несколько, они вылезли из повозки, отошли в сторону и, что-то поговорив между собою, возвратились ко мне; взяли у меня все деньги, около 30 рублей, и бумаги. Потом один из них сказал мне (по-молдавански):
- Мы лишим тебя жизни.
Я пал на колени и просил о пощаде. Они вновь отошли и опять стали совещаться.
- Если пустим тебя, будешь жаловаться в Кишиневе, — сказали они, подойдя ко мне очень близко.
- Как я могу на вас жаловаться? — вскричал я. — Ведь я беглый солдат и все документы у меня фальшивые. Пустите меня, я уйду за границу и более вас не увижу.
Тогда у одного молдавана смягчилось сердце, и он молвил своему товарищу: «Ласса» (оставь). После этого они оставили меня в одном бурнусе и поехали к Кишиневу.
Мне бы и надо было этим остаться довольным. Нет, я вздумал искать правды и суда. При этом искании правды меня переводили из тюрьмы в острог, из одного места заключения в другое. Я сидел в арестантской при земском суде, в Кишиневе. Однажды призвали меня в этот суд и, возвращая мне мои бумаги, сказали:
- Ступай, брат, куда хочешь, потому ты ничего не доказал.
Я пошел пешком в Херсон...
В январе следующего (1852) года со мной приключился такой случай: однажды на базаре встретился со мной кум мой, отставной унтер-офицер, с каким-то неизвестным мне человеком. Они пригласили меня в винный погреб и стали расспрашивать меня: каким манером переезжал я границу?..
После этого я ушел домой. Кум же отправился с неизвестным человеком к тем людям, которым нужны были подложные паспорты на выезд за границу — будто для определения их роста и снятия примет, а когда это было исполнено, то он пошел домой, будто писать билеты; но вместо того оповестил полицию. Подозрительных лиц взяли и посадили в острог. Прошло четыре дня. Тут потребовали меня с кумом в полицию и в свою очередь засадили в тот же острог. Оказалось, что неизвестные лица утверждали на допросе, будто я с кумом хотел перевести их за границу. Кума предали суду военно-судной комиссии; он был оправдан. А я без всякого суда просидел в остроге три недели и выпущен: иди, мол, себе с Богом; не поминай лихом.





Воспоминания крестьян о Рокомпоте. Часть IV

Из книги «Воспоминания русских крестьян XVIII - первой половины XIX века».

Я уже говорил, что окружные деревни были с нами одной вотчины и что в старину при первом после князя Репнина владельце-откупщике все мы гонялись на фабричную работу. По второму разделу двадцать три деревни с бумажною фабрикой, всего около тысячи шестисот ревизских душ, достались племяннику нашего барина, который в 1818 году продал все имение одному князю… Впоследствии времени, находясь даже в крепостном еще звании, крестьяне тамошние имели довольное благосостояние.
Не то было тридцать-сорок лет назад. Тогда они управлялись наемным фабричным немецким начальством, которое притесняло их всячески, кроме поборов, прибегая и к нравственному насилию, так что понемногу начинал искореняться порядок добровольных брачных союзов, а почти все они заключались по наряду заводской конторы. Назначали для этого одно время в году и по особому списку вызывали в контору женихов и невест. Там по личному указанию немца-управляющего составлялись пары и под надзором конторских служителей прямо отправлялись в церковь, где и венчались по нескольку вдруг. Склонности и желания не спрашивалось.
[Читать далее]По долгом времени такой горести, из общего продолжительного ропота возникли письменные жалобы крестьян к самому помещику, который на беду не обратил на них внимания, а вверился управляющему и, не разобрав, Дозволил ему «проучить» всех просителей домашним образом.
И пошла потеха: каждодневная жестокая порка. Терпение наконец истощилось. В 1829 году почти все деревни без зову собрались к заводской конторе спросить этого басурмана, за что такое тиранство? Хитрый немец, увидев большую толпу, сметил, в чем дело. Объяснился бы он да показал господский приказ самого барина, тем и прекратил бы негодование.
Нет, он велел прислуге сказать, что потолкует с мужиками вечером, ввечеру под предлогом болезни отложил разговор до другого утра и тут же отпустил всем по стакану вина и по краюхе хлеба на ужин, а сам между тем ночью махнул втихомолку в губернский город за тридцать верст, да и явись сейчас к губернатору с жалобой, что крестьяне князя вышли из повиновения, с неистовством кричат и бунтуют, и будто он сам едва спас жизнь бегством. Мужики в ту пору, совсем не думавшие о бунте, в простоте душевной не подозревая такого коварства, — ласковый ответ, чарку водки, кусок хлеба приняли за знак особой милости и за лучшую надежду на будущее, преспокойно разошлись кому куда ближе, а наутро, как приказано было, опять собрались к заводской конторе в твердой уверенности, что вот услышат милостивое решение.
Не тут-то было! Вдруг на нескольких тройках подкатили чиновники с военного командой и управляющим, который видом собравшихся по его же распоряжению мужиков мог подтвердить свою клевету, да, вероятно, и подмазал кого следует. Начальство громко крикнуло:
— Чего притащились, бунтовщики! По домам, не то десятого отдерут!
Сходка, пораженная такою неожиданностью, хотела было рассказать дело, но не посмела, и молча все стали один по другому уходить. А из тех, кто позамешкался, приказано солдатам нескольких человек схватить и скованными отправить в город как зачинщиков. Составили и протокол об усмирении неповиновения, формально подписанный всеми чиновниками. Только стряпчий не только не подписал, но подал протест, где изложил, что крестьян не спросили о причине их сбора и что при всем том они по первому слову покорно стали расходиться. Хотя этот протест скрыли от губернатора и схваченных, как зачинщиков, предали суду, однако уездный суд немедленно освободил арестованных, как невиноватых.
Казалось, к лучшему дело, а вышло еще хуже: потому что хотя нарекание в бунте с крестьян сняли, однако жалоб их не обследовали и все осталось по-прежнему, а управляющий со злости на свою неудачу стал мстить и хуже теснить, притом представил князю, что мужики бунтуют, а суд им повадку дает. Вельможа, опять не разобрав и усомнившись в последствиях мнимой потачки, вопреки судебному решению, своею законною помещичьего властью приказал: всех оправданных крестьян без зачету отдать в солдаты или сослать в Сибирь на поселение. Мужики между тем, как-то не доверяя благополучному окончанию и предчувствуя с иной стороны грозный исход, приготовили прошение на Высочайшее имя, с прописанием всего, и со всех деревень приложили к нему подписи грамотных людей. Как только дошло до заводской конторы строгое распоряжение барина и прошел о нем слух, тот же час четыре выборных человека отправились в Петербург к самой государевой защите. Эта депутация подала прошение самому императору Николаю Павловичу лично и получила от министра внутренних дел открытый лист для свободного следования на родину.
Но пока она странствовала, в деревнях стали брать крестьян по господскому приказу, как велено. Ожидая возвращения своих выборных, мужики решительно отказывались выдать обреченных на погибель односельцев, говоря, что если угодно барину, так они все готовы идти в солдаты или в Сибирь, не иначе... Тут управляющий, именем князя — к губернатору; и поставлена по всем деревням военная экзекуция, а министру отправлено донесение о возмущении.
Пошла страшная кутерьма. Целый батальон поселился у крестьян, властно распоряжаясь их хозяйством. Потом, помню, в июне месяце, в ближайшую к нашему селу деревню согнали всех окрестных жителей и оцепили. Я сам был свидетелем. Сделали круг посторонних зрителей, посредине начальство, поодаль — два палача. И более ста человек, кто помоложе, наказаны плетьми. Все, осенив себя крестным знамением, безропотно терпели истязание. Крепкого сложения люди, охраняя слабых, сами выступали вперед. Бабы жалобно кричали, дети плакали. Не имею способности передать виденное... Само начальство (кроме одного только исправника) отворачивалось и смотрело вниз...
До этого несчастного случая я, говорю, все еще полуравнодушно смотрел на крепостное свое состояние, но впечатление виденного возобновило прежнее мое желание освободить от неволи себя и семью, хотя бы ценой всего своего наличного капитала. С этой целью два года хлопотал я, употреблял разные средства, заходил с подарками куда надобно было, к домашней приближенной челяди барина, и все-таки получал лишь кое-какие надежды, а под конец и те уничтожились усердным, но неосторожным ходатайством добрых моих приятелей, которые слишком уж меня захвалили, полагая тем послужить моей выручке. Особенно старались за меня мои знакомые по торговле.
Вдруг один из них уведомляет, что господа не хотят слышать о моем увольнении, добавляя: «Имея вас на примете, кажется, они намерены употребить вас по своим делам».
Действительно, вслед за тем предписано вотчинному правлению: «объявить такому-то нашему крестьянину и обязать его подпиской под строгою ответственностью правления, чтобы впредь не дерзал беспокоить домогательствами о выкупе, тем более что за него хлопочут известные люди, которые, вероятно, имеют его в виду по своим коммерческим делам: почему берем его теперь на особое замечание впредь до нашего распоряжения».
Скрепя сердце выслушал я господский приказ и дал подписку, что впредь не стану тревожить помещиков...




Генералы, которые могли послужить прототипами главного героя фильма «Седьмой спутник»

Информация взята из Википедии, но ссылки там надёжные, поэтому в данном случае тёте Вике верить можно.

Сюжет фильма:

Главный герой, Евгений Павлович Адамов — генерал русской армии, профессор Военно-юридической академии. После официального объявления в сентябре 1918-го года красного террора Адамова в числе прочих десятков тысяч людей берут в качестве заложника, чтоб расстрелять при первом удобном случае. Однако его узнаёт один большевик, на суде над которым в 1905 году он, будучи прокурором, отказался быть обвинителем, посчитав процесс незаконным. Адамова освобождают из тюрьмы. Но его, как покойника, уже лишили продовольственных карточек и квартиры, которую отдали советским чиновникам. Престарелый генерал без еды и жилья, поскитавшись до вечера по Петрограду, возвращается в тюрьму. Комендант тюрьмы из жалости пускает его переночевать, а потом назначает на должность прачки.
Через некоторое время тюремщик похвастался высопоставленному большевику, что у него бельё солдатам стирает целый генерал. Большевик пожелал поговорить с Адамовым и предложил ему служить большевикам по своей военной специальности. Адамов соглашается.
Осенью 1919-го года во время наступления Юденича Адамов в качестве военспеца оказывается на фронте под Петроградом. Там он помогает расследовать дело об убийстве членов продотряда, снова пытается не допустить беззакония, но его уже не слушают, подозреваемых расстреливают без суда и следствия. Неожиданно отряд подвергается атаке прорвавшейся конницы армии Юденича. Весь отряд погиб, но Адамов с одним красноармейцем смогли убежать. Поскитавшись по лесу, они вышли к деревне, думая, что там красные, но она уже была в руках Северо-Западной армии Юденича. Их берут в плен.
[Читать далее]На допросе выясняется личность Адамова. Ему тотчас предлагают вступить в ряды Белого движения и бороться за свободу России. Однако Адамов отказывается и объясняет: почему он согласился на службу большевикам и не перейдёт на сторону их противников. Профессор рассказал, что «есть огромные тела в пространстве, притягивающие более мелкие. А когда появляется какой-нибудь седьмой спутник, он притягивает все остальные тела, несмотря, на их волю и желания». Офицер не понимает о чём говорит бывший генерал, считая это бредом сумасшедшего.
Поговорить с Адамовым приходит высокопоставленный офицер. Он ещё раз спрашивает Адамова, отказывается ли тот переходить на сторону Белого движения и понимает ли, что последует за этим отказом? Адамов не отвечает.
Тогда офицер приказывает его расстрелять вместе с взятым плен красноармейцем. Их отводят на край деревни и расстреливают.

Потенциальные прототипы:

Александр Панфомирович Николаев (1860—1919) — генерал-майор, герой Первой мировой войны.
Сын солдата, родился 19 августа 1860 года. Начальное образование получил дома, после чего 1 декабря 1877 года был принят на военную службу вольноопределяющимся и вскоре зачислен в Московское пехотное юнкерское училище.
Выпущен 29 сентября 1882 года прапорщиком в 17-й резервный пехотный кадровый батальон. Далее он получил чины подпоручика (30 августа 1884 года), поручика (25 октября 1888 года), штабс-капитана (15 марта 1891 года) и капитана (6 мая 1900 года). Вначале заведовал швальнею, потом в течение 12 с половиной лет командовал 6-й ротой.
В 1903 году Николаев с отметкой «успешно» прошёл курс наук в Офицерской стрелковой школе.
В рядах 2-го Восточно-Сибирского стрелкового полка Николаев принимал участие в русско-японской войне, был ранен и за боевые отличия 12 января 1905 года произведён в подполковники. Высочайшим приказом от 16 марта 1905 года он был удостоен Золотого оружия с надписью «За храбрость».
Далее вернулся служить в 169-м пехотном Ново-Трокском полку, где с 1906 года командовал 1-м батальоном.
После начала Первой мировой войны Николаев был назначен командиром Новотрокского пехотного полка. Высочайшим приказом от 10 июня 1915 года Николаев был награждён орденом св. Георгия 4-й степени.
«За то, что в бою 10 фев. 1915 г., будучи начальником правого боевого участка и находясь под сильным артиллерийским, пулемётным и ружейным огнём, после упорного боя овладел фол. Кулаковщизна, который и удержал в последующие дни боёв, чем и облегчил наши действия в направлении высот 100,3 и 89,9, имевших большое военное значение в боях под Гродно».
23 декабря 1915 года Николаев был произведён в генерал-майоры (старшинство в чине установлено с 10 февраля этого же года). С 3 мая 1916 года Николаев командовал бригадой 19-й пехотной дивизии, а к началу Октябрьской революции возглавлял и саму эту дивизию.
После революции принял сторону большевиков, с момента организации РККА служил в ней, руководил Невским районным комиссариатом по военным делам и командовал отрядом по охране коммуникаций по Неве. С июня 1918 года Николаев был комбригом и командовал 3-й бригадой 2-й Петроградской пехотной дивизии и сражался против белых под Ямбургом и Гдовом.
В ночь на 13 мая 1919 года, во время начала наступления частей Северного корпуса генерала Родзянко против частей РККА, подчинённых Николаеву, неожиданной атакой белых был захвачен в плен вместе со штабом левого боевого участка 6-й стрелковой дивизии в районе деревни Попкова Гора к югу от Нарвы. 28 мая 1919 года был повешен в Ямбурге.
«Днем генерал Суворов рассказывал, как офицеры наши перед казнью допрашивали генерала царского времени Николаева, взятого нашими в плен при схватке с большевиками. Генерал Николаев сказал: «Вы все — преступники, вы идете на Русь с самозванными генералами, а мы, как военные, подчинены правительству; законно или незаконно оно — не наше солдатское дело». Офицеры, судившие Николаева, заколебались, и, если бы не страх перед солдатами, которые запротестовали бы против помилования генерала-большевика, когда к солдатам-большевикам беспощадны, его помиловали бы. Пришлось вынести ему смертный приговор». (М. С. Маргулиес. Год интервенции. Берлин, 1923. Т.2. С.171).
После освобождения Ямбурга от белых тело Николаева был перевезено в Петроград и захоронено на Никольском кладбище Александро-Невской лавры.
7 февраля 1920 года приказом Реввоенсовета Николаев посмертно был награждён орденом Красного Знамени.
«На Нарвском фронте командовал одной из наших бригад бывший генерал старой армии Александр Панфилович [sic] Николаев. Во время наших неудач под Ямбургом товарищ Николаев вместе с другими попал в плен к разнузданному белогвардейскому бандиту Балаховичу. Несколько сот человек были расстреляны и повешены этим последним в Ямбурге. В числе замученных контрреволюционерами оказался и комбриг товарищ Николаев. … Бывший генерал царской армии не только не отрекся от своей связи с нашей красной армией, наоборот — бросил вызов в лицо своим палачам и умер с возгласом: «Да здравствует власть рабочих и крестьян!» (Из некролога в журнале «Коммунистический Интернационал», № 9 за 1920 год).

Барон Александр Александрович фон Таубе (1864—1919) — генерал-лейтенант российской армии.
Образование получил во 2-й Санкт-Петербургской военной гимназии. Окончил Михайловское артиллерийское училище (1884). Выпущен Подпоручиком в 3-ю артиллерийскую бригаду. Позже служил в 23-й артиллерийской бригаде. Поручик (ст. 07.08.1886).
В 1891 году окончил Николаевскую академию генерального штаба по первому разряду. По окончании академии генерального штаба служил в штабах различных военных округов.
Участвовал в русско-японской войне. Командир 3-го пехотного Нарвского полка (04.10.1904 — 07.10.1907). Генерал-майор (ст. 06.12.1907).
В 1914 году Таубе во главе пехотной дивизии выступил на фронт. В 1915 году получил тяжелую контузию, был на излечении в госпитале. По выходе из госпиталя в начале 1916 г. в чине генерал-лейтенанта А. А. Таубе вступил в должность начальника штаба Омского военного округа.
После Октябрьской революции один из первых военачальников, перешедших на сторону Советской власти. С первых дней революции А. А. Таубе стал на её сторону. В апреле 1917 г. он поддержал предложение омских большевиков о передаче управления войсками военно-окружному комитету и на местах — гарнизонным комитетам, что дало возможность революционным силам взять солдатские массы из-под влияния враждебного революции командования.
После Октябрьской революции А. А. Таубе вместе с руководителями омских большевиков усиленно работает над укреплением отрядов Красной гвардии, проводит в жизнь мероприятия, связанные с демобилизацией старой армии. С февраля 1918 г. Таубе целиком отдается работе по созданию боеспособной Красной Армии. Уже в марте — апреле 1918 г. из Омска на борьбу с Семеновым и Дутовым уходят первые красноармейские части, сформированные при активном участии А. А. Таубе. Руководил борьбой против атамана Г. М. Семёнова. После выступления Чехословацкого корпуса член Сибирского верховного военного командования. Длительность и упорство сопротивления Сибирской Красной Армии военные специалисты противоборствующей стороны приписывали «умелому руководству главковерха советских войск в Сибири опытному генштабисту и боевому генералу барону Таубе» («Архив Русской революции», т. 9, Берлин, 1923, с. 260).
26 февраля 1918 г. на II съезде Советов Сибири Таубе был избран кандидатом ЦИК Совета (Центросибири), вскоре был отозван из Омска в Иркутск и назначен начальником штаба всех вооруженных сил Сибири. Основное внимание Сибвоенкомат уделял формированию надежных регулярных частей Красной Армии.
В связи с высадкой 5 апреля 1918 г. во Владивостоке японского десанта, А. А. Таубе спешно разрабатывает план обороны Сибири от интервентов. Под его руководством проводится подготовка красных командиров, формируются и отправляются подразделения на фронты в Забайкалье против Семенова и на запад — против Гайды.
В конце августа 1918 г. А. А. Таубе получил задание от руководителя сибирских большевиков Н. Н. Яковлева пробраться через белогвардейский фронт в Москву, для доклада В. И. Ленину о положении в Сибири, но 2 сентября 1918 года был арестован белогвардейцами в Бодайбо и приговорён военно-полевым судом в Екатеринбурге к смертной казни. От предложений «публичного отказа от большевизма» и обещанных ему высоких постов в белогвардейских войсках (вплоть до командования Сибирской армией Колчака) отказался. На предложение одного из лидеров мятежа Чехословацкого корпуса Р. Гайды о сотрудничестве ответил:
— Мои седины и контуженные ноги не позволяют мне идти на склоне лет в лагерь интервентов и врагов трудящейся России. («Центросибирцы. Сборник памяти погибших членов ЦИК Советов Сибири 1918 г.», М-Л., 1927, с. 156).
Умер закованным в кандалы в одиночной камере от сыпного тифа.

Антон Владимирович Станкевич (1862—1919) — генерал-майор, георгиевский кавалер.
Из потомственных дворян. Уроженец поместья Губина (ныне Поставский район). Получил домашнее образование. В службу вступил 05.08.1878. Окончил Виленское пехотное юнкерское училище (1880 год, прапорщиком (ст. 14.09.1881) по 2-му разряду в Вятский 102-й пехотный полк. Подпоручик (ст. 30.08.1884). Поручик (ст. 30.08.1888). Штабс-капитан (ст. 11.02.1896). Капитан (ст. 15.03.1898). Командовал ротой 7 лет и 7 месяцев; батальоном 1 год и 2 месяца. Окончил Офицерскую стрелковую школу «успешно». Подполковник (ст. 30.07.1905). Командир 89-го пехотного запасного батальона (7 месяцев и 5 дней). На 01.01.1909 — в 90-м пехотном Онежском полку. Полковник (ст. 06.10.1910).
Участник Первой мировой войны. Командовал 329-м пехотным Бузулукским полком (19.12.1914-1917). Награждён Георгиевским оружием (09.03.1915 г.; за отличие в 90-м пехотном Онежском полку). С 1917 командующий бригадой 62-й пехотной дивизии. Генерал-майор (пр. 09.10.1917; ст. 24.07.1917) с утверждением командиром бригады. Позже командовал дивизией.
В 1918 году добровольно вступил в РККА. В апреле-июне 1919 командовал 42-й стрелковой дивизией, затем помощник командующего 13-й армией и одновременно командовал Нижнедевицким отрядом, левой группой войск Старо-оскольского направления. С начала октября 1919 г. врид начальника 55-й стрелковой дивизии.
Во время боёв под Орлом 13.10.1919 г. в селе Золотарево восточнее Орла в ходе Орловско-Кромской операции 1919 года в результате измены начальника штаба 55-й дивизии бывшего генерала А. А. Лаурица с группой комсостава был взят в плен белогвардейцами около ст. Золотарёво (ныне Орловского района Орловской области). После допроса в штабе корниловцев отправлен в 1-й батальон 1-го полка, где был предан военно-полевому суду во главе с комбатом поручиком Дашкевичем («Миша чёрный»). Оставаясь верным Советской власти, отказался перейти на сторону белогвардейцев, и был ими повешен.
Информация с сайта «Благотворительный культурно-исторический фонд памяти Первой мировой войны "КРОКІ"» (автор — Вячеслав Васильевич Бондаренко):
Сохранилось несколько фотографий этого человека. С них смотрит на нас типичный «генерал старой армии» — с усами и бородой, в которых заметна седина. Таких в русской армии времен Первой мировой было немало. А вот «генералов старой армии», с высшими воинскими почестями похороненных у Кремлёвской стены в Москве, — один-единственный. Это Антон Владимирович Станкевич.
Потомственный дворянин Станкевич увидел свет 13 июня 1862 года в поместье Губино Витебской губернии (современный Поставский район). Как многие уроженцы Беларуси, выбравшие военную службу, он 5 августа 1878 г. поступил в ближайшее к родным местам пехотное юнкерское училище – Виленское. По его окончании 19-летний прапорщик Антон Станкевич отправился к первому месту службы – в 102-й пехотный Вятский полк, квартировавший в Гродно. Был обычным строевым офицером – около восьми лет командовал ротой и столько же состоял в чине поручика, зато в штабс-капитанах походил всего два года (1896-98) и был произведен в капитаны. Отучившись восемь месяцев в ораниенбаумской Офицерской стрелковой школе, Станкевич получил под команду 89-й запасной пехотный батальон. С 1909 г. служил в рядах 90-го пехотного Онежского полка, расквартированного в Ревеле (ныне Таллин, Эстония). 6 октября 1910-го офицер был произведен в полковники.
На Первую мировую войну старший офицер 90-го пехотного Онежского полка полковник Станкевич вышел в возрасте 52 лет. Воевал умело и храбро: 31 января 1915 г. получил бант и мечи к «мирному» ордену Св. Владимира 4-й степени, 27 февраля – орден Св. Владимира 3-й степени с мечами, 15 марта наградой доблестному офицеру стало Георгиевское оружие. 19 декабря 1914 г. Антон Владимирович Станкевич получил должность командира 329-го пехотного Бузулукского полка. На этом посту полковник Станкевич провоевал практически всю Первую мировую – с 1915 по 1917 годы. Его полк входил в состав 83-й пехотной дивизии, воевавшей на Северо-Западном фронте.
В 1917 г. Антон Владимирович был назначен командующим бригадой 62-й пехотной дивизии (245-й Бердянский и 246-й Бахчисарайский пехотные полки), входившей в состав 38-го армейского корпуса. Эта опытная боевая дивизия действовала на Западном фронте, в Беларуси, а командовал ей болгарин по национальности, старый сослуживец Станкевича по Онежскому полку генерал-лейтенант Марин Димитрович Енчевич. Полки 62-й дивизии отличились во время Кревской наступательной операции 1917 года, в ходе которой прорвали несколько полос сильно укрепленной обороны противника. 9 октября 1917-го Станкевич был произведен в генерал-майоры и c этого момента считался командиром бригады. Но поносить генеральские погоны Антону Владимировичу пришлось чуть больше двух месяцев: 16 декабря все чины, звания и знаки различия в армии были отменены. Тем не менее пользовавшийся доверием и любовью солдат Станкевич был общим голосованием избран на должность начальника 62-й пехотной дивизии.
В 1918 году бывший генерал Станкевич добровольно вступил в ряды Красной Армии. Что именно подвигло его на такой шаг – мы не знаем. Судьбы бывших генералов русской армии в тот год складывались очень по-разному, зачастую причудливо. Кто-то шел к белым, кто-то – к красным, кто-то сначала служил у белых, затем у красных и наоборот, кто-то в принципе не желал участвовать в братоубийственной войне или считал себя «слишком старым» для нее, кто-то стремился поскорее вывезти семью за границу… Но дальнейшие события говорят о том, что выбор Станкевича, скорее всего, был глубоко осознанным.
В отличие от многих бывших офицеров и генералов, Антон Владимирович, видимо, вызывал доверие к себе, так как в апреле 1919-го ему доверили командование 42-й стрелковой дивизией, а в июне того же года повысили до помощника (заместителя) командующего 13-й армией и одновременно командующего Нижнедевицким отрядом и левой группой войск Старооскольского направления. С начала октября 1919 г. Станкевич стал временно исполнять должность начальника 55-й стрелковой дивизии.
В то время обстановка на фронте Гражданской войны складывалась не в пользу красных. Белая Добровольческая армия под командованием В.З.Май-Маевского стремительно продвигалась к Москве, до нее оставалось, как говорили белые, «два корниловских перехода». Вот в такой обстановке 13 октября 1919-го на сторону белых перешел начальник штаба красной 55-й дивизии, бывший Генерального штаба подполковник А.А.Лауриц. В результате этой измены фронт был прорван, и у станции Золотарёво недалеко от Орла Станкевич вместе с группой других штабистов попал в плен к корниловцам. После допроса его отправили в 1-й батальон 1-го Корниловского ударного полка, где состоялся военно-полевой суд над бывшим генералом. Прежде всего ему предложили «смыть бесчестье» и перейти на сторону белых. В комнату принесли генеральский мундир и все ордена, заслуженные Станкевичем в боях: «Наденьте мундиры – и вы с нами, жизнь ваша спасена». Но, на удивление присутствующих, Антон Владимирович твердо отказался. Тогда корниловцы, думая, что он из принципа не хочет участвовать в боевых действиях, предложили ему должность в европейском военном представительстве, которых в то время у Добровольческой армии было уже немало. Воевать со своим народом не надо, деньги хорошие. Но Станкевич отверг и это предложение. И тогда его приговорили к повешению. Не к расстрелу, как офицера, а к позорной казни в петле…
Казнь советского начдива состоялась 15 октября 1919 г. в 17 часов, на станции Золотарёво, на берегу реки. Вместо виселицы использовали детские качели. На экзекуцию согнали население всех окрестных деревень, включая детей и подростков. Станкевича, одетого в форму красноармейца, привели под конвоем офицеров. На табурет он встал без посторонней помощи и сказал: «У меня единственная просьба – не надевать мешок на голову». Офицер приказал казаку надеть на осужденного петлю, на что Станкевич ответил «Не утруждайте себя, господа, сам надену!» и сам продел голову в петлю. Когда Антону Владимировичу предоставили последнее слово, он сказал: «Я честно служил в Красной Армии, где мне доверяли, и теперь, умирая, я оправдываю это доверие»…
Ночью с тела Станкевича сняли гимнастерку, брюки и сапоги. Тело казненного в одном белье висело у всех на виду двое суток. Затем казаки сволокли тело в овраг и бросили, даже не присыпав землей. В некоторых источниках утверждается, что на теле казненного генерала выжгли пятиконечную звезду. Было ли такое на самом деле – сейчас сказать уже трудно.
После освобождения Золотарёва Красной Армией останки Антона Владимировича Станкевича были перевезены в Москву и 10 ноября 1919 года торжественно захоронены у Кремлёвской стены. Приказом Реввоенсовета Республики бывший генерал был удостоен единственной награды РСФСР — ордена Красного Знамени.

Александр Васильевич Соболев (1868‒1920), русский и советский военный деятель, генерал-майор.
Родился в семье волостного писаря. Образование получил в Сергиевском реальном училище (6 классов). В службу вступил 10.07.1886. Окончил Петербургское пехотное училище (1889; по 1-му разряду). Выпущен подпоручиком (01.09.1888) в 115-й пехотный Вяземский полк. Поручик (01.09.1892), штабс-капитан (06.05.1900), капитан (ст.06.05.1901). Окончил офицерскую стрелковую школу «успешно». Командир роты 178-го пехотного Венденского полка.
Участник 1-й мировой войны 1914‒18. Подполковник (пр. 1914), командир батальона того же полка. 01.11.1914 переведен в 318-й пехотный Черноярский полк – командир батальона и пом. командира полка до 30.01.1916. Полковник (ст. 24.05.1915). Командир 328-го пехотного Новоузенского полка (30.01.1916–1917). Генерал-майор (пр. до 09.1917). На 10.1917 командующий дивизией.
После Октябрьской революции перешёл на сторону Советской власти, весной 1918 прибыв с дивизией в Самару, где сдал ее ревкому. Летом 1918 оказывал помощь в формировании частей Красной Армии в Пензе. С марта 1919 на Восточном фронте. С апреля 1919 командовал 7-й стрелковой дивизией на Восточном фронте, в составе 2-й армии.
С ноября 1919 г. командовал 13-й стрелковой дивизией 8-й армии на Юго-Восточном фронте.
Участвовал в боях в районе ст. Багаевская, Ольгинская, Кривянская. Во время контрудара противника под Ростовом в ночь на 21 февраля штаб дивизии был захвачен прорвавшимся белоказачьим отрядом 3-го Донского корпуса и Соболев взят в плен. Он отказался от предложения белогвардейцев перейти на их сторону и был ими расстрелян.


Чехов о России, которую мы потеряли. Часть V

Из книги Антона Павловича Чехова «Остров Сахалин».

Рождение каждого нового человека в семье встречается неприветливо; над колыбелью ребенка не поют песен и слышатся одни только зловещие причитывания. Отцы и матери говорят, что детей нечем кормить, что они на Сахалине ничему хорошему не научатся, и «самое лучшее, если бы господь милосердный прибрал их поскорее». Если ребенок плачет или шалит, то ему кричат со злобой: «Замолчи, чтоб ты издох!»…
[Читать далее]Под какими влияниями воспитываются сахалинские дети и какие впечатления определяют их душевную деятельность, читателю понятно из всего вышеописанного. Что в России, в городах и деревнях, страшно, то здесь обыкновенно. Дети провожают равнодушными глазами партию арестантов, закованных в кандалы; когда кандальные везут тачку с песком, то дети цепляются сзади и хохочут. Играют они в солдаты и в арестанты. Мальчик, выйдя на улицу, кричит своим товарищам: «равняйсь!», «отставить!» Или же он кладет в мешок свои игрушки и кусок хлеба и говорит матери: «Я иду бродяжить». – «Гляди-кось, часом солдат подстрелит», – шутит мать; он идет на улицу и бродяжит там, а товарищи, изображающие солдат, ловят его. Сахалинские дети говорят о бродягах, розгах, плетях, знают, что такое палач, кандальные, сожитель. Обходя избы в Верхнем Армудане, я в одной не застал старших; дома был только мальчик лет 10, беловолосый, сутулый, босой; бледное лицо покрыто крупными веснушками и кажется мраморным.
– Как по отчеству твоего отца? – спросил я.
– Не знаю, – ответил он.
– Как же так? Живешь с отцом и не знаешь, как его зовут? Стыдно.
– Он у меня не настоящий отец.
– Как так – не настоящий?
– Он у мамки сожитель.
– Твоя мать замужняя или вдова?
– Вдова. Она за мужа пришла.
– Что значит – за мужа пришла?
– Убила.
– Ты своего отца помнишь?
– Не помню. Я незаконный. Меня мамка на Каре родила.
Сахалинские дети бледны, худы, вялы; они одеты в рубища и всегда хотят есть. Как увидит ниже читатель, умирают они почти исключительно от болезней пищеварительного канала. Жизнь впроголодь, питание иногда по целым месяцам одною только брюквой, а у достаточных – одною соленою рыбой, низкая температура и сырость убивают детский организм чаще всего медленно, изнуряющим образом, мало-помалу перерождая все его ткани…
Ссыльные-кулаки, наживающие здесь состояния торговлей, промышляют обыкновенно и мехами, которые они приобретают у инородцев за бесценок и в обмен на спирт…
Сахалинский ссыльный, пока состоит на казенном довольствии, получает ежедневно: 3 ф. печеного хлеба, 40 зол. мяса, около 15 зол. крупы и разных приварочных продуктов на 1 копейку; в постный же день мясо заменяется 1 фунтом рыбы. Для определения, насколько эта дача согласуется с истинными потребностями ссыльного, далеко не достаточно общепринятого кабинетного приема, заключающегося в сравнительной и притом чисто внешней оценке цифровых данных, относящихся к пищевому довольствию разных групп населения за границей и в России. Если в саксонских и прусских тюрьмах заключенные получают мясо только три раза в неделю, каждый раз в количестве, не достигающем и 1/5 фунта, и если тамбовский крестьянин съедает 4 ф. хлеба в день, то это не значит, что сахалинский ссыльный получает много мяса и мало хлеба, а значит только, что германские тюрьмоведы боятся быть заподозренными в ложной филантропии и что пища тамбовского мужика отличается большим содержанием хлеба. Очень важно в практическом отношении, чтобы оценка пищевых порционов какой-либо группы населения начиналась не с количественного, а качественного их анализа, и при этом изучались бы естественные и бытовые условия, при которых эта группа живет; без строгой же индивидуализации решение вопроса будет односторонне и убедительно, пожалуй, для одних только формалистов.
Однажды я и инспектор сельского хозяйства г. фон Фрикен возвращались из Красного Яра в Александровск: я в тарантасе, он верхом. Было жарко, а в тайге душно. Арестанты, работавшие на дороге между постом и Красным Яром без шапок и в мокрых от поту рубахах, когда я поравнялся с ними, неожиданно, приняв меня, вероятно, за чиновника, остановили моих лошадей и обратились ко мне с жалобой на то, что им выдают хлеб, которого нет возможности есть. Когда я сказал, что лучше бы им обратиться к начальству, то мне ответили:
– Мы говорили старшему надзирателю Давыдову, а он нам: вы – бунтовщики.
Хлеб был в самом деле ужасный. При взломе он отсвечивал на солнце мельчайшими капельками воды, прилипал к пальцам и имел вид грязной, осклизлой массы, которую неприятно было держать в руках. Мне было поднесено несколько порций, и весь хлеб был одинаково недопечен, из дурно смолотой муки и, очевидно, с невероятным припеком. Пекли его в Ново-Михайловке под наблюдением старшего надзирателя Давыдова.
3 фунта хлеба, входящие в пищевой пай, очень часто, вследствие злоупотреблений припеком, содержат муки гораздо меньше, чем следует по табели. Хлебопеки-каторжные в только что упомянутой Ново-Михайловке свою порцию хлеба продавали, а сами питались избытком, который получался от припека. В Александровской тюрьме те, которые довольствуются из котла, получают порядочный хлеб, живущим же по квартирам выдается хлеб похуже, а работающим вне поста – еще хуже; другими словами, хорош только тот хлеб, который может попасться на глаза начальнику округа или смотрителю. Чтобы увеличить припек, хлебопеки и надзиратели, прикосновенные к пищевому довольствию, пускаются на разные ухищрения, выработанные еще сибирскою практикой, из которых, например, обваривание муки кипятком – одно из самых невинных; чтоб увеличить вес хлеба, когда-то в Тымовском округе муку мешали с просеянной глиной. Злоупотребления подобного рода совершаются тем легче, что чиновники не могут целый день сидеть в пекарне и сторожить или осматривать каждую порцию, а жалоб со стороны арестантов почти никогда не бывает. Независимо от того, хорош хлеб или плох, съедается обыкновенно не весь паек. Арестант ест его с расчетом, так как, по обычаю, давно уже установившемуся в наших тюрьмах и в ссылке, казенный хлеб служит чем-то вроде ходячей разменной монеты. Хлебом арестант платит тому, кто убирает камеру, кто работает вместо него, кто мирволит его слабостям; хлебом он платит за иголки, нитки и мыло; чтобы разнообразить свою скудную, крайне однообразную, всегда соленую пищу, он копит хлеб и потом меняет в майдане на молоко, белую булку, сахар, водку… Кавказские уроженцы в большинстве болеют от черного хлеба и стараются поэтому спускать его. И таким образом, если следуемые по табели три фунта кажутся вполне достаточными в количественном отношении, то, при знакомстве с качеством хлеба и с бытовыми условиями тюрьмы, это достоинство пайка становится призрачным, и цифры уже теряют свою силу. Мясо употребляется в пищу только соленое, рыба также; дают их в вареном виде, в супе. Тюремный суп, или похлебка, представляет полужидкую кашицу от разварившейся крупы и картофеля, в которой плавают красные кусочки мяса или рыбы и которую хвалят некоторые чиновники, но сами не решаются есть. Суп, даже тот, который варят для больных, имеет очень соленый вкус. Ожидают ли в тюрьме посетителей, виден ли на горизонте пароходный дымок, поругались ли в кухне надзиратели или кашевары – всё это обстоятельства, которые имеют влияние на вкус супа, его цвет и запах; последний часто бывает противен, и даже перец и лавровый лист не помогают. Особенно дурною славой в этом отношении пользуется суп из соленой рыбы – и понятно почему: во-первых, этот продукт легко портится, и потому обыкновенно спешат пускать в дело ту рыбу, которая уже начала портиться; во-вторых, в котел поступает и та больная рыба, которую в верховьях ловят каторжные поселенцы. В Корсаковской тюрьме одно время кормили арестантов супом из соленой селедки; по словам заведующего медицинскою частью, суп этот отличался безвкусием, селедка очень скоро разваривалась на мелкие кусочки, присутствие мелких костей затрудняло проглатывание и производило катары желудочно-кишечного канала. Как часто арестанты выплескивают из мисок суп за невозможностью есть его, неизвестно, но это бывает. Как едят арестанты? Столовых нет. В полдень к бараку или пристройке, в которой помещается кухня, тянутся арестанты гусем, как к железнодорожной кассе. У каждого в руках какая-нибудь посуда. К этому времени суп обыкновенно бывает уже готов и, разваренный, «преет» в закрытых котлах. У кашевара к длинной палке приделан «бочок», которым он черпает из котла и каждому подходящему наливает порцию, причем он может зачерпнуть бочком сразу две порции мяса или ни одного кусочка, смотря по желанию. Когда наконец подходят самые задние, то суп уже не суп, а густая тепловатая масса на дне котла, которую приходится разбавлять водой. Получив свои порции, арестанты идут прочь; одни едят на ходу, другие сидя на земле, третьи у себя на нарах. Надзора за тем, чтобы все непременно ели, не продавали и не меняли своих порций, нет. Никто не спрашивает о том, все ли обедали, не заснул ли кто; и если тем, которые распоряжаются в кухне, сказать, что на каторге, в среде угнетенных и нравственно исковерканных людей, немало таких, за которыми надо следить, чтобы они ели, и даже кормить их насильно, то это замечание вызовет только недоумелое выражение на лицах и ответ: «Не могу знать, ваше высокоблагородие!»…
Каторжным, как мужчинам, так и женщинам, выдается по армяку и полушубку ежегодно, между тем солдат, который работает на Сахалине не меньше каторжного, получает мундир на три, а шинель на два года; из обуви арестант изнашивает в год четыре пары чирков и две пары бродней, солдат же – одну пару голенищ и 2 1/2 подошв. Но солдат поставлен в лучшие санитарные условия, у него есть постель и место, где можно в дурную погоду обсушиться, каторжный же поневоле должен гноить свое платье и обувь, так как, за неимением постели, спит на армяке и на всяких обносках, гниющих и своими испарениями портящих воздух, а обсушиться ему негде; зачастую он и спит в мокрой одежде, так что, пока каторжного не поставят в более человеческие условия, вопрос, насколько одежда и обувь удовлетворяют в количественном отношении, будет открытым. Что касается качества, то тут повторяется та же история, что с хлебом: кто живет перед глазами у начальства, тот получает лучшее платье, кто же в командировке, тот – худшее. Теперь о духовной жизни, об удовлетворении потребностей высшего порядка. Колония называется исправительной, но таких учреждений или лиц, которые специально занимались бы исправлением преступников, на Сахалине нет; нет также на этот счет каких-либо инструкций и статей в «Уставе о ссыльных», кроме немногих указаний на случаи, когда конвойный офицер или унтер-офицер может употребить против ссыльного оружие или когда священник должен «назидать в обязанностях веры и нравственности», объяснять ссыльным «важность даруемого облегчения» и т. п…

В свежевырытой могиле на четверть вода. Каторжные, запыхавшись, с потными лицами, громко разговаривая о чем-то, что не имело никакого отношения к похоронам, наконец, принесли гроб и поставили его у края могилы. Гроб дощатый, наскоро сбитый, некрашеный.
– Ну? – сказал один.
Быстро опущенный гроб хлюпнул в воду. Комья глины стучат по крыше, гроб дрожит, вода брызжет, а каторжные, работая лопатами, продолжают говорить про что-то свое, и Келбокиани, с недоумением глядя на нас и разводя руками, жалуется:
– Куда я теперь ребят дену? Возись с ними! Ходил к смотрителю, просил, чтобы дал бабу, – не дает!
Мальчик Алешка 3–4 лет, которого баба привела за руку, стоит и глядит вниз в могилу. Он в кофте не по росту, с длинными рукавами, и в полинявших синих штанах; на коленях ярко-синие латки.
– Алешка, где мать? – спросил мой спутник.
– За-а-копали! – сказал Алешка, засмеялся и махнул рукой на могилу. …сахалинские школы бедны, обставлены нищенски, существование их случайно, необязательно и положение крайне неопределенно, так как никому не известно, будут они существовать или нет. Заведует ими один из чиновников канцелярии начальника острова, образованный молодой человек, но это король, который царствует, но не управляет, так как, в сущности, школами заведуют начальники округов и смотрители тюрем, от которых зависит выбор и назначение учителей. Преподают в школах ссыльные, которые на родине не были учителями, люди мало знакомые с делом и без всякой подготовки. Получают они за свой труд по 10 руб. в месяц; платить дороже администрация находит невозможным и не приглашает лиц свободного состояния, потому что этим пришлось бы платить не меньше 25 руб. Очевидно, преподавание в школах считается занятием неважным, так как надзиратели из ссыльных, которые часто несут неопределенные обязанности и состоят только на побегушках у чиновников, получают по 40 и даже по 50 руб. в месяц. Среди мужского населения грамотные, считая взрослых и детей, составляют 29%, среди женского – 9%. Да и эти 9% относятся исключительно к школьному возрасту, так что о взрослой сахалинской женщине можно сказать, что она грамоте не знает; просвещение не коснулось ее, она поражает своим грубым невежеством, и, мне кажется, нигде в другом месте я не видел таких бестолковых и мало понятливых женщин, как именно здесь, среди преступного и порабощенного населения. Среди детей, прибывших из России, грамотные составляют 25%, среди же родившихся на Сахалине только 9%.
Солдат называют «пионерами» Сахалина, потому что они жили здесь до учреждения каторги. Начиная с пятидесятых годов, когда Сахалин был занят, и почти до восьмидесятых солдаты, кроме того, что лежало по уставу на их прямой обязанности, исполняли еще все те работы, которые несут теперь каторжные. Остров был пустыней; на нем не было ни жилищ, ни дорог, ни скота, и солдаты должны были строить казармы и дома, рубить просеки, таскать на себе грузы. Если приезжал на Сахалин командированный инженер или ученый, то в его распоряжение давалось несколько солдат, которые заменяли ему лошадей… Всё небольшое количество солдат было разбросано по западному, южному и юго-восточному побережьям; пункты, в которых они жили, назывались постами. Теперь уже брошенные и забытые, тогда эти посты играли такую же роль, как теперь поселения, и на них смотрели, как на задатки будущей колонии. В Муравьевском посту стояла стрелковая рота, в Корсаковском три роты 4-го сибирского батальона и взвод горной батареи, в прочих же постах, как, например, Мануйский или Сортунайский, было только по шести солдат. Шесть человек, отделенные от своей роты пространством в несколько сот верст, отданные под начало унтера или даже штатского человека, жили совершенными Робинзонами. Жизнь была дикая, крайне однообразная и скучная. Летом, если пост находился на берегу, приходило судно, оставляло солдатам провиант и уходило; зимою приезжал «попостить» их священник, одетый в меховую куртку и штаны и по виду похожий больше на гиляка, чем на священника. Разнообразилась жизнь только несчастиями: то солдата уносило на сеноплавке в море, то задирал его медведь, то заносило снегом, нападали беглые, подкрадывалась цинга… Или же солдат, соскучившись сидеть в сарае, занесенном снегом, или ходить по тайге, начинал проявлять «буйство, нетрезвость, дерзость», или попадался в краже, растрате амуниции, или попадал под суд за неуважение, оказанное им чьей-нибудь содержанке-каторжной. При разнообразии своих занятий солдат не успевал научиться военному делу и забывал то, чему был научен, а вместе с ним отставали и офицеры, и строевая часть находилась в самом плачевном состоянии. Смотры всякий раз сопровождались недоразумениями и выражением неудовольствия со стороны начальства. Служба была тяжкая. Люди, сменившиеся с караула, тотчас же шли в конвой, с конвоя опять в караул, или на сенокос, или на выгрузку казенных грузов; не было отдыха ни днем, ни ночью. Жили они в тесных, холодных и грязных помещениях, которые мало отличались от тюрем. В Корсаковском посту до 1875 года караул помещался в ссыльнокаторжной тюрьме; тут же была и военная гауптвахта в виде темных конур. «Может быть, – пишет врач Синцовский, – для ссыльнокаторжных такая стеснительная обстановка допускается как мера наказания, но караул солдат тут ни при чем, и за что он должен испытывать подобное наказание – неизвестно». Ели они так же скверно, как арестанты, одеты были в лохмотья, потому что при их работе не хватало никакой одёжи. Солдаты, гоняясь в тайге за беглыми, до такой степени истрепывали свою одежду и обувь, что однажды в Южном Сахалине сами были приняты за беглых, и по ним стреляли… Солдаты по-прежнему несут тяжелый труд, несоразмерный с их силами, развитием и требованиями воинского устава. Правда, они уже не рубят просек и не строят казарм, но, как и в прежнее время, возвращающийся с караула или с ученья солдат не может рассчитывать на отдых: его сейчас же могут послать в конвой, или на сенокос, или в погоню за беглыми. Хозяйственные надобности отвлекают значительное число солдат, так что чувствуется постоянный недостаток в конвое, и караулы не могут быть рассчитаны на три очереди. В начале августа, когда я был в Дуэ, 60 человек дуйской команды косили сено, и из них половина отправилась для этого пешком за 109 верст.
Сахалинский солдат кроток, молчалив, послушен и трезв; пьяных солдат, которые шумели бы на улице, я видел только в Корсаковском посту. Поет он редко и всегда одно и то же: «Десять девок, один я, куда девки, туда я… Девки в лес, я за ними», – веселая песня, которую, однако, он поет с такою скукой, что под звуки его голоса начинаешь тосковать по родине и чувствовать всю неприглядность сахалинской природы. Он покорно переносит все лишения и равнодушен к опасностям, которые так часто угрожают его жизни и здоровью. Но он груб, неразвит и бестолков, и за недосугом не успевает проникнуться сознанием воинского долга и чести и потому бывает не чужд ошибок, делающих его часто таким же врагом порядка, как те, кого он сторожит и ловит. Эти свои недостатки он обнаруживает особенно рельефно, когда на него возлагаются обязанности, не соответствующие его развитию…
В случае неполноты определенного комплекта надзирателей «Устав» разрешает назначать для исполнения надзирательских обязанностей нижних чинов местных воинских команд, и, таким образом, молодые сибиряки, признанные неспособными даже к службе в конвое, призываются к исполнению служебных обязанностей надзирателя, правда, «временно» и «в пределах крайней необходимости», но это «временно» продолжается уже десятки лет, а «пределы крайней необходимости» всё расширяются, так что нижние чины местных команд составляют уже 73% всего состава младших надзирателей, и никто не поручится, что через 2–3 года эта цифра не вырастет до 100. Надо заметить при этом, что в надзиратели командируются не лучшие солдаты, так как начальники команд, в интересах строевой службы, отпускают в тюрьму менее способных, а лучших удерживают при частях. В тюрьмах много надзирателей, но нет порядка, и надзиратели служат лишь постоянным тормозом для администрации, о чем свидетельствует сам начальник острова. Почти каждый день в своих приказах он штрафует их, смещает на низшие оклады или же совсем увольняет: одного за неблагонадежность и неисполнительность, другого – за безнравственность, недобросовестность и неразвитие, третьего – за кражу казенного провианта, вверенного его хранению, а четвертого – за укрывательство; пятый, будучи назначен на баржу, не только не смотрел за порядком, но даже сам подавал пример к расхищению на барже грецких орехов; шестой – состоит под следствием за продажу казенных топоров и гвоздей; седьмой – замечен неоднократно в недобросовестном заведовании фуражным довольствием казенного скота; восьмой – в предосудительных сделках с каторжными. Из приказов мы узнаем, что один старший надзиратель из рядовых, будучи дежурным в тюрьме, позволил себе пойти в женский барак через окно, отогнув предварительно гвозди, с целями романтического свойства, а другой во время своего дежурства в час ночи допустил рядового, тоже надзирателя, в одиночное помещение, где содержатся арестованные женщины. Любовные похождения надзирателей не ограничиваются одною только тесною областью женских бараков и одиночных помещений. В квартирах надзирателей я заставал девушек-подростков, которые на мой вопрос, кто они, отвечали: «Я – сожительница». Войдешь в квартиру надзирателя; он, плотный, сытый, мясистый, в расстегнутой жилетке и в новых сапогах со скрипом, сидит за столом и «кушает» чай; у окна сидит девочка лет 14 с поношенным лицом, бледная. Он называет себя обыкновенно унтер-офицером, старшим надзирателем, а про нее говорит, что она дочь каторжного, и что ей 16 лет, и что она его сожительница.
Надзиратели во время своего дежурства в тюрьме допускают арестантов к картежной игре и сами участвуют в ней; они пьянствуют в обществе ссыльных, торгуют спиртом. В приказах мы встречаем также буйство, непослушание, крайне дерзкое обращение со старшими в присутствии каторжных и, наконец, побои, наносимые каторжному палкой по голове, последствием чего образовались раны.
Люди грубые, неразвитые, пьянствующие и играющие в карты вместе с каторжными, охотно пользующиеся любовью и спиртом каторжных женщин, недисциплинированные, недобросовестные могут иметь авторитет лишь отрицательного свойства. Ссыльное население не уважает их и относится к ним с презрительною небрежностью. Оно в глаза величает их «сухарниками» и говорит им ты. Администрация же нисколько не заботится о том, чтобы поднять их престиж, находя, вероятно, что заботы об этом не привели бы ни к чему. Чиновники говорят надзирателю ты и бранят его как угодно, не стесняясь присутствием каторжных. То и дело слышишь: «Что же ты, дурак, смотришь?» Или: «Ничего ты не понимаешь, болван!» Как мало уважают здесь надзирателей, видно из того, что многие из них назначаются на «несоответствующие служебному их положению наряды», то есть, попросту, состоят при чиновниках в качестве лакеев и рассыльных. Надзиратели из привилегированных, как бы стыдясь своей должности, стараются выделиться из массы своих сотоварищей хотя чем-нибудь: один носит на плечах жгуты потолще, другой – офицерскую кокарду, третий, коллежский регистратор, называет себя в бумагах не надзирателем, а «заведующим работами и рабочими».
Так как сахалинские надзиратели никогда не возвышались до понимания целей надзора, то с течением времени, по естественному порядку вещей, сами цели надзора должны были мало-помалу сузиться до теперешнего своего состояния. Весь надзор теперь сводится к тому, что рядовой сидит в камере, смотрит за тем, «чтобы не шумели», и жалуется начальству; на работах он, вооруженный револьвером, из которого, к счастью, не умеет стрелять, и шашкою, которую трудно вытянуть из заржавленных ножен, стоит, смотрит безучастно на работы, курит и скучает. В тюрьме он – прислуга, отворяющая и запирающая двери, а на работах лишний человек. Хотя на каждые сорок каторжных приходится три надзирателя – один старший и два младших, но постоянно приходится видеть, как 40–50 человек работают под надзором только одного или же совсем без надзора. Если из трех надзирателей один находится при работах, то другой в это время стоит около казенной лавки и отдает проходящим чиновникам честь, а третий – томится в чьей-нибудь передней или без всякой надобности стоит навытяжку в приемной лазарета. Об интеллигенции придется сказать немного. Наказывать по долгу службы и присяги своего ближнего, быть способным каждый час насиловать в себе отвращение и ужас, отдаленность места служения, ничтожное жалованье, скука, постоянная близость бритых голов, кандалов, палачей, грошовые расчеты, дрязги, а главное, сознание своего полного бессилия в борьбе с окружающим злом, – всё это, взятое вместе, всегда делало службу по управлению каторгой и ссылкой исключительно тяжелой и непривлекательной. В прежнее время на каторге служили по преимуществу люди нечистоплотные, небрезгливые, тяжелые, которым было всё равно, где ни служить, лишь бы есть, пить, спать да играть в карты; порядочные же люди шли сюда по нужде и потом бросали службу при первой возможности, или спивались, сходили с ума, убивали себя, или же мало-помалу обстановка затягивала их в свою грязь, подобно спруту-осьминогу, и они тоже начинали красть, жестоко сечь…
Если судить по официальным отчетам и корреспонденциям, то в шестидесятых и семидесятых годах сахалинская интеллигенция отличалась полнейшим нравственным ничтожеством. При тогдашних чиновниках тюрьмы обращались в приюты разврата, в игорные дома, людей развращали, ожесточали, засекали домертва. Самым ярким администратором в этом смысле является некий майор Николаев… Тачки для перевозки угля он заменил бочками, чтобы удобнее было катать по мосткам; сажал в эти бочки провинившихся каторжных и приказывал катать их по берегу. «С час покатают сердечного, глядишь, точно шёлковый станет». Желая выучить солдат числам, он прибегал к игре в лото. «За перекличку номеров, кто сам не может, должен платить по гривеннику; раз заплатит, другой раз заплатит, а там и поймет, что это невыгодно. Глядишь, туго возьмется за номера, да в неделю и выучит». Подобные благоглупости действовали на дуйских солдат развращающим образом: случалось, что они продавали каторжным свои ружья. Приступая к наказанию одного каторжника, майор заранее объявил ему, что он жив не останется, и действительно, преступник умер тотчас после наказания…
Какие молодцы попадали сюда на службу уже после реформы 1884 г., видно из приказов о смещении с должностей, о предании суду или из официальных заявлений о беспорядках по службе, доходивших «до наглого разврата» (приказ № 87-й 1890 г.), или из анекдотов и рассказов, вроде хотя бы рассказа о каторжном Золотареве, человеке зажиточном, который водил компанию с чиновниками, кутил с ними и играл в карты; когда жена этого каторжника заставала его в обществе чиновников, то начинала срамить его за то, что он водит компанию с людьми, которые могут дурно повлиять на его нравственность. И теперь встречаются чиновники, которым ничего не стоит размахнуться и ударить кулаком по лицу ссыльного, даже привилегированного, или приказать человеку, который не снял второпях шапки: «Пойди к смотрителю и скажи, чтобы он дал тебе тридцать розог». В тюрьме до сих пор еще возможны такие беспорядки, что два арестанта почти год считаются в безвестной отлучке, между тем всё это время они получают довольствие из котла и даже употребляются на работы (приказ № 87-й 1890 г.). Не всякий смотритель знает наверное, сколько в данное время у него в тюрьме живет арестантов, сколько действительно довольствуется из котла, сколько бежало и проч. Сам начальник острова находит, что «вообще положение дел в Александровском округе по всем отраслям управления оставляет тяжелое впечатление и требует многих серьезных улучшений; что же касается собственно делопроизводства, то оно слишком уж было предоставлено на волю писарей, которые „распоряжались бесконтрольно, судя по некоторым, случайно обнаружившимся подлогам“» (приказ № 314-й 1888 г.). О том, в каком печальном положении находится здесь следственная часть, я буду говорить в своем месте. В почтово-телеграфной конторе обращаются с народом грубо, простым смертным выдают корреспонденцию только на четвертый и пятый день по приходе почты; телеграфисты безграмотны, телеграфная тайна не соблюдается. Я не получил ни одной телеграммы, которая не была бы искажена самым варварским образом, и когда однажды по какому-то случаю в мою телеграмму вошел кусок чьей-то чужой и я, чтобы восстановить смысл обеих телеграмм, попросил исправить ошибку, то мне сказали, что это можно сделать не иначе, как только за мой счет.
В новой истории Сахалина играют заметную роль представители позднейшей формации, смесь Держиморды и Яго, – господа, которые в обращении с низшими не признают ничего, кроме кулаков, розог и извозчичьей брани, а высших умиляют своею интеллигентностью и даже либерализмом.




Белый террор в Майкопе осенью 1918 года

Взяо отсюда.

В сентябре-октябре 1918 года после занятия города Майкопа 1-ой Кубанской дивизией генерала Покровского в городе и предместьях было самыми страшными методами казнено, повешено и просто вырезано почти 4 000 жителей, которые, так или иначе, были под подозрением в сотрудничестве с Советской властью. Вырезали даже тех, кто просто работал на национализированных большевиками предприятиях города. Кровавая расправа над майкопцами длилась почти полтора месяца без перерыва.
[Читать далее]
Всё началось с такого вот приказа озверевшего от собственной безнаказанности белого «героя», генерал-майора Покровского.
«Приказ №2 по городу Майкопу, 8 сентября 1918 г.
За то, что население города Майкопа (Николаевская, Покровская и Троицкая слободки) стреляло по добровольческим войскам, налагаю на вышеупомянутые окраины города контрибуцию в размере одного миллиона рублей.
Контрибуция должна быть выплачена в трехдневный срок.
В случае невыполнения моего требования вышеупомянутые слободки будут сожжены дотла. Сбор контрибуции возлагаю на коменданта города есаула Раздерищина.
Начальник 1-й Кубанской казачьей дивизии генерал-майор Покровский».
Местный монах Илидор свидетельствовал:
«Утром, 21 сентября, в Майкопе я увидел около вокзала, со стороны полей, массу изрубленных трупов. После мне объяснили, что ночью было зарублено 1.600 большевиков, захваченных в городском саду и сдавшихся в плен. На виселицах я видел 26 человек.
Я видел далее, как с дубильной фабрики вели 33 юношей; вели из-за того, что они работали на национализированной фабрике. Все шли босые, в одном белье. Шли в ряд связанные за руки друг с другом. Офицеры и казаки шли сзади и хлестали их плетями. Трех юношей повесили; остальных ждала ужасная процедура. Тридцать связали по два и поставили на колени. Одному из пары приказывали откинуть голову назад, другому наклонить голову вперед.
Когда юноша делали это, шашками рубили шеи и лица, приговаривая:
— Держи голову ниже! Задери морду выше!
При каждом удара толпа колыхалась от ужаса, и нёсся отрывистый стон. Когда все пары были изрублены, толпу разогнали плетями».
Агентурное донесение в Особое отделение контрразведки Отдела Генерального штаба при Главнокомандующем Вооруженными силами Юга России. Ноябрь 1918 года:
«Основанием для наложения на жителей окраин г. Майкопа контрибуции и жестокой с ними расправы для ген. Покровского послужили слухи о стрельбе жителей по отступающим войскам генерала Геймана 20 сентября при обратном взятии большевиками г. Майкопа.
По обследовании этого вопроса выяснено, что последним из города от дубильного завода (Николаевский район) отступил четвертый взвод офицерской роты, ведя непосредственную перестрелку с цепями наступавшего с восточной части города противника. Таким образом, в этом случае является весьма трудным установить прямое участие жителей Николаевского района в стрельбе по войскам генерала Геймана. Покровский район настолько удален от пути отступления войск, что физически по своему местоположению не мог принять участие в обстреле войск, не исключая, конечно, возможность случаев единичной стрельбы во время начала наступления на улицах города.
Со стороны Троицкого края, вернее, так называемого «Низа», с островов реки и берегов установлены случаи стрельбы по переходящим через реку бегущим жителям г. Майкопа, но убитых и раненых не было. Это до некоторой степени указывает что стрельба не была интенсивной и носила случайный характер.
Перед уходом большевиков из Майкопа окраины неоднократно подвергались повальным (Афипским полком Воронова), единичным (Ейский полк Абрамова) обыскам. Обыскивались окраины и по занятии Майкопа отрядом генерала Геймана. Все это указывает на то, что население окраин, как таковое, не могло иметь оружия, и таковое могло находиться лишь у отдельных лиц. Кроме того, и большевиками, и генералом Гейманом предлагалось населению сдать имеющееся оружие, каковое и было снесено в значительном количестве.
Между тем при занятии гор. Майкопа в первые дни непосредственно по занятии было вырублено 2 500 майкопских обывателей, каковую цифру назвал сам генерал Покровский на публичном обеде.
Подлежащие казни выстраивались на коленях, казаки, проходя по шеренге, рубили шашками головы и шеи. Указывают многие случаи казни лиц, совершенно непричастных к большевистскому движению. Не помогало в некоторых случаях даже удостоверение и ходатайство учреждения. Так, например, ходатайство учительского совета технического училища за одного рабочего и учительского института за студента Сивоконя.
Между тем рядовое казачество беспощадно грабило население окраин, забирая все, что только могло. Прилагаемый список взятого казаками в садах (смотри показания Божкова) и копия жалобы атаману области редактора газеты Рогачева в достаточной степени указывают на характер «обысков», чинимых казаками дивизии ген. Покровского.
Ужасней всего то, что обыски сопровождались поголовным насилием женщин и девушек. Не щадили даже старух. Насилия сопровождались издевательствами и побоями. Наудачу опрошенные жители, живущие в конце Гоголевской улицы, приблизительно два квартала по улице, показали об изнасиловании 17 лиц, из них девушек, одна старуха и одна беременная (показания Езерской).
Насилия производились обыкновенно «коллективно» по нескольку человек одну. Двое держат за ноги, а остальные пользуются. Опросом лиц, живущих на Полевой улице, массовый характер насилия подтверждается. Число жертв считают в городе сотнями.
Любопытно отметить, что казаки, учиняя грабежи и насилия, были убеждены в своей правоте и безнаказанности и говорили, что «им все позволено».
Из воспоминаний эмигранта. Н. В. Воронович. Меж двух огней // Архив русской революции. Т. 7. – Берлин, 1922 г.:
«Прибежавший в Сочи крестьянин села Измайловка Волченко рассказывал ещё более кошмарные сцены, разыгравшиеся у него на глазах при занятии Майкопа отрядом генерала Покровского.
Покровский приказал казнить всех не успевших бежать из Майкопа членов местного совета и остальных пленных. Для устрашения населения казнь была публичной. Сначала предполагалось повесить всех приговоренных к смерти, но потом оказалось, что виселиц не хватит. Тогда пировавшие всю ночь и изрядно подвыпившие казаки обратились к генералу с просьбой разрешить им рубить головы осужденным. Генерал разрешил. На базаре около виселиц, на которых болтались казненные уже большевики, поставили несколько деревянных плах, и охмелевшие от вина и крови казаки начали топорами и шашками рубить головы рабочим и красноармейцам. Очень немногих приканчивали сразу, большинство же казнимых после первого удара шашки вскакивали с зияющими ранами на голове, их снова валили на плаху и вторично принимались дорубливать…
Волченко, молодой 25-летний парень, стал совершенно седым от пережитого в Майкопе».
Из воспоминаний белого генерала, начальника штаба 1-го армейского Добровольческого корпуса Е.И. Доставалова:
«Путь таких генералов, как Врангель, Кутепов, Покровский, усеян повешенными и расстрелянными без всякого основания и суда… Однако по общему признанию в армии наибольшей кровожадностью отличался генерал Покровский».
Это лишь один пример одного небольшого города, захваченного «их благородиями» во время Гражданской войны.
Гражданская война была насыщена жестокостями с обеих сторон, на то она и гражданская война. Однако белые почему-то всё-таки её проиграли. Почему? Спросите об этом у генерала Покровского.
О Покровском от его сослуживца:
«Покровский двинул пластунов обеих бригад на Невинномысскую и овладел ею. Оттуда я произвел внезапный налет на Темнолесскую и взял ее. При этом был пленен эскадрон красных и взяты кое-какие трофеи. Приехавший вскоре генерал Покровский распорядился повесить всех пленных и даже перебежчиков. У меня произошло с ним по этому поводу столкновение, но он лишь отшучивался и смеялся в ответ на мои нарекания. Однажды, когда мы с ним завтракали, он внезапно открыл дверь во двор, где уже болтались на веревках несколько повешенных.— Это для улучшения аппетита, — сказал он.
Покровский не скупился на остроты вроде: «природа любит человека», «вид повешенного оживляет ландшафт» и т.п. Эта его бесчеловечность, особенно применяемая бессудно, была мне отвратительна. Его любимец, мерзавец и прохвост есаул Раздеришин, старался в амплуа палача угодить кровожадным инстинктам своего начальника и развращал казаков, привыкших в конце концов не ставить ни в грош человеческую жизнь. Это отнюдь не прошло бесследно и явилось впоследствии одной из причин неудачи Белого движения».
Шкуро А.Г. «Записки белого партизана».