Category: архитектура

Category was added automatically. Read all entries about "архитектура".

Карательные экспедиции в Прибалтийском крае в 1905-1907 гг. Часть IV

Из книги П. Янсона «Карательные экспедиции в Прибалтийском крае в 1905-1907 гг.».

В Вюрцавской волости без всякого к тому повода карательным отрядом сожжена усадьба «Смеден» с лесопильным заводом, в Грюнгофской волости ус. Яна Земита «Спеки» со всем инвентарем, сельскохозяйственными машинами; усадебная земля секвестрована, убыток, причиненный Земиту — 40.000 р.; в Шведгофской волости — усадьба Яна Крума.
В Экаусской волости, без суда и следствия и без всякого к тому повода, карательным отрядом расстреляны: 12 января 1906 г. крестьянин — усадьбовладелец Кирштейн и три батрака, причем один расстрелян по ошибке; затем в январе еще двое, а 16 февраля усадьбовладелец Болман с женою, и 27 апреля — кр. Рея. 2 января сожжена усадьба Яунзема.
[Читать далее]В Болдонской волости без суда и следствия и без всякого к тому повода карательным отрядом под руководством фон-Эрцдорф-Купфера расстреляны 4 января 1906 г. 4 человека и сожжена усадьба Юра Гала, в Шенбергской волости — один крестьянин, а в г. Бауске — четверо.
В Мемельгофской волости 5 февраля 1906 г. в усадьбу «Бекели» явилась карательная экспедиция — барон фон-Осген-Сакен с 15 драгунами при одном офицере, арестовали владельца усадьбы Петра Упмана и жестоко его избили; после этого отряд разграбил все, что только возможно было взять, и по распоряжению фон-Остен-Сакена усадьбу сожгли. Спасать что-либо не позволялось. Под открытым небом очутились все жители усадьбы с полуголыми детьми. Взяв Упмана с собой, барон фон-Остен-Сакен отправился к волостному правлению, где в то время происходило общеволостное собрание, созванное уездным начальником фон-Фогтом и комиссаром по крестьянским делам фон-Фитингоф-Шелем. Явившись туда, Остен-Сакен арестовал Жана Безайса и избил собственноручно нагайкой (уездный начальник и комиссар в это время находились в волостном доме). Отсюда, вместе с арестованными Упманом и Безайсом, Остен-Сакен отправился в Альт- Мемельстоф. Здесь Упман снова был избит, и Остен-Сакен заставил его и купца Залковича уплатить себе по 50 р. за то, что Упман купил с аукциона быка, принадлежавшего брату фон-Остен-Сакена за 50 р. и перепродал его за столько же Залковичу (упомянутый бык был еще до этого Залковичем бесплатно возвращен по принадлежности Остен-Сакену). Из Мемельсгофа Остен-Сакен отправился в ус. «Огудрува», избил ее владельца Яна Берзиня, разграбил его имущество и приказал уплатить себе 50 р. За что, не сказал. Так как денег налицо не оказалось, то Берзинь должен был их отнести на другой день Остен-Сакену в имение. Это и было исполнено. Отсюда Остен-Сакен отправился в усадьбу отца Яна Безайса «Печули» и, разграбив ее, отправился в имение Герберген, где Жан Безайс вместе с другими семью лицами (Озолом, Гергалом, Бекером и другими) были подвергнуты жестоким истязаниям. На другой день, 7 января, по дороге обратно в Мемельсгоф Остен-Сакен нагайкой заставил Жана Безайса вылезть из повозки и тут же расстрелял его. Тем же бароном фон-Остен-Сакеном были таким же образом расстреляны: усадьбовладелец Калькис за недозволенную охоту, учитель Пузаро в Курменской волости и учитель Юлий Девкоцин и Грос-Зальвенской волости; 13 февраля того же года в Лассенской и Штейнензеской волости подвергнуты истязаниям 20 человек, в том числе Эдуард Самол, И. Жив, Фр. Звейнек, Ян Бацалак, Густав Штрейкан должен был уплатить 500 р.
В Сетценской волости без суда и следствия и без всякого к тому повода, карательным отрядом под руководством фридрихштадского уездного начальника фон-Фогта и его помощника фон-Гервига расстрелян 3 января 1906 г. 60-летний старик усадьбовладелец кр. Мартин Сварек. Его усадьба «Бикернеки», стоимостью в 11.700 р., сожжена со всем инвентарем; таким же образом без всякого к тому повода сожжена ус. «Нагайши» и имущество Анны и Яна Ванага, Мады Ауглис и Либы Смильтинь.
Карательным отрядом под руководством тех же лиц без суда и следствия и без всякого к тому повода расстреляны: в феврале 1906 г. в Вийгантской волости — 3 крестьянина; 19 января того же года в Зельбургской волости — 70-летний старик Пурен, его сын Ян Пурен, Ян Калнин, Петр Робинсон, Кришь Авотын, три Земберга (70-летний старик с двумя сыновьями) и брат владельца усадьбы «Готынь». Старики Пурен и Земберг убиты карательным отрядом потому, что их сыновья будто бы приняли участие в освободительном движении. Сожжены 30 декабря 1905 г. без всякого к тому повода усадьба «Рызгас» за то, что сыновья владельца не оказались дома, усадьба «Маз-Пигас» за то, что дети владельца принимали будто бы участие в освободительном движении (они потом оправданы), усадьба «Рышкаун» и Усадьба «Пормал» за то же. Усадьба Зильберга, стоимостью в 8.800 р., сожжена со всем имуществом за то, что его самого не нашли дома, когда же он объявился, ему никакого обвинения предъявлено не было. Подвергнуты истязаниям 27 января 1906 г. девять человек, а в феврале того же года 63 человека местных крестьян.
В Нерфитской волости, без суда и следствия и без всякого к тому повода, карательным отрядом расстреляны в феврале 1906 г. крестьяне Бруновский и Балод; в Асарах в январе того же года — 6 крестьян.
В Дубенасской волости без суда и следствия и без всякого к тому повода карательным отрядом под руководством капитана 5 роты 169 Новогоржского полка Савельева расстреляны 16 января 1906 г. крестьяне: Пурман, Аугшмидт, Ян Звайнгзе, Рышке, Душлер, Саули Равизор, Фриц, учитель Сгапран и др. — всего 16 человек; 24 того же января расстреляны еще Яков Строже и Андрей Брувер. Сожжены усадьбы; Страутыня, Петерсона, Путекля, Айзпурета, Гудена, Марышева, Вевера, Миглана и усадьбы Ильзы Васка, а имущство сожжено у Строже. Сожжение сопровождалось грабежом.
В Саукенской волости в марте того же года сожжены две усадьбы — Галвена и Эрмеяна и потом еще усадьба Разика; ус. Брунена, стоимостью в 15.000 р., сожжена со всем инвентарем, сын его истязан, получил 100 ударов проволочными плетьми, никто не арестован, обвинений нет.
В Суббатенской волости (Иллукского уезда) без суда и следствия и без всякого к тому повода карательным отрядом расстреляны в январе 1906 г. кр. Китов и др., всего 5 человек. Несколько человек подвергнуто истязаниям. В Венсенгофской волости и Сусее тогда же без всякого к тому повода отрядом под начальством баронов фон-Фредерикса и фон-Фитингофа сожжены 4 усадьбы: «Калван», стоимостью в 20.000 р., «Межанчи», «Сидрабы» и «Курилы», владелец последней был освобожден фон-Фредериксом за 200 р., хотя вначале потребовал было 400 руб.
В Проденской волости, без суда и следствия и без всякого к тому повода, карательным отрядом под руководством барона фон-Фитингофа расстреляны 15 января 1906 г. кр. И. Пормалан и 22 января — Твинтык. Сожжено 15 января в усадьбе Индрика Пормалана гумно вместе с находившимся в нем имуществом за то, что расстрелянный сын его подозревался в прикосновенности к освободительному движению, а 22-го в ус. Твитыка за то же сожжены гумно и амбар вместе с имуществом, 15-го же января в усадьбе Якова Пупе — гумно со всем имуществом, в усадьба Криша Кронберга «Опушка» — все постройки с частью имущества, остальная же часть отрядом разграблена. Подвергнут тяжким истязаниям 2 февраля того же года под руководством того же барона крестьянин Павел Буценек.
В Ауце, без суда и следствия и без всякого к тому повода, карательным отрядом, под руководством барона фон-Радена, фон-Браже и графа Медема, расстреляны: в январе 1906 г. пять служителей графа, 14 того же января Генрих Гроскопф, 1 марта того же года батрак, и в феврале того же года — 22 человека местных крестьян. Сожжен 28 декабря 1905 г. дом Фр. Гартмана, а сам он подвергнут жестокому истязанию без указания причины. Сожжена также и усадьба учителя Коша.
В Рингенской волости в имении Ринген без суда и следствия и без всякого к тому повода под руководством офицера Михайлова расстреляно четверо крестьян. 1 января под руководством поручика Иванова отрядом 10 Екатеринославского полка расстреляно четверо мызных батраков имения Боузилен.
В Бененской волости, без суда и следствия и без всякого к тому повода, карательным отрядом расстреляны: января 1906 г. учитель Целмс, 19 февраля 1906 г. — 8 человек, 18 марта того же года — крестьянин Линин, перед тем зверски истязанный, истязана также жена его Анна Линин, и у нее отряд под руководством урядника Поле и стражника Зиле экспроприировал все съестные припасы; 21 апреля — лесной сторож, 12 мая по дороге в Митаву — Ян Бирик. Последний перед убийством ужасно истязан. Сожжены под руководством младшего помощника уездного начальника фон-Браже 27 декабря 1905 г. усадьбы: «Яунземи» и «Крогери», а 19 февраля 1906 г. еще одна усадьба. Кроме того, 23 января того же года была сожжена арендная усадьба, находящаяся на земле усадьбы «Яунземе». Последняя была подожжена уже 10 января 1906 г., но тогда после удаления отряда пожар удалось потушить.
В Гемтенской волости без суда и следствия и без всякого к тому повода карательным отрядом расстреляны в январе 1906 г.: чиновник почтовой конторы Силин, владелец усадьбы Аншпетер и еще третий. У учителя Андерсона сожжено имущество за то, что он в училище ввел преподавание на латышском языке. Точно таким же образом расстреляны: в Блиденской волости в январе того же года один неизвестный, который на вопрос начальника карательного отряда барона фон-Драхенфельса: кто он, — ответил — «человек»; в Ирмлауской волости 23 декабря 1905 г. — сын усадьбовладельца Дрейман; в Церенской волости 3 декабря — крестьянин Карл Зандер; в г. Туккуме, 8 января 1906 г. — крестьяне Заляйс и Таурин, а 10 февраля 1906 г. — усадьбовладелец из Лестенской волости с батраком; в Яунцильской волости, 9 января 1906 г., на дороге бароном фон-Драхенфельсом собственноручно расстрелян владелец усадьбы «Кепинь» Феодор Амур, — последний перед тем жестоко избит; в Сламтенской волости, 2 мая 1906 г. — батраки Берзин и Нейман; в Сасмакене, в январе 1906 г. — местный кузнец; в Лубезере тогда же — один крестьянин; в Вегах и Каулице, 23 того же января — пять человек; в Цабельне, в феврале и марте месяцах того же года — всего 10 человек; в Стендене, в марте того же года — трое и 3 мая крестьянин Эвинь; в г. Тальсене, 14 января того же года — Мозерзюс, Рожкалин и один приказчик, в феврале — еще трое и 12 апреля — еще двое; в Ваненской волости, 28 декабря 1905 г. — батрак Финкенфус; в Зантенской волости, под руководством барона фон-Гана, 22 апреля 1906 г. — 60-летний старик крестьянин, владелец усадьбы Вильцин, а после его расстрела сожжена без всякого к тому повода и его усадьба.
Без всякого к тому повода карательными отрядами сожжено и разрушено в г. Тальсене 22 дома и в Ваненской волости усадьба «Румбенек».
В Гольдингенском приходе без суда и следствия и без особого к тому повода карательным отрядом под руководством полковника Солонина (ныне генерал-майор) расстреляны: 24 января 1906 г. 12 человек и 14 марта того же года 8 человек. В Фрауэнбурге точно таким же образом были расстреляны, под руководством полковника Визирова и по указанию барона фон-Радена, 4 января того же года учитель Швельман и др. всего 10 человек; в Гайкенской волости в январе того же года по указанию барона фон-Ренне — Микельсон и Натынь; в Сатигенской волости — тогда же батрак Штейн и один столяр; в Пампаленской волости — 10, того же января, батраки Кулис и Медькарт и усадьбовладелец Шлангенберг и Гербет, последний вместо сына.
Сожжены без всякого к тому повода карательным отрядом усадьбы: в Шнепольской волости, 9 января 1906 г. — усадьба «Пузини»; в Курситенской волости, 10 того же января — усадьба Симона и Крузберга; 15 января — усадьба «Валодзе»; в Шрунденской волости, 10 января, усадьбы — «Буперт», «Нушки» и усадьба Замеркална; в Пелценской волости, в январе того же года, усадьба «Кайри»; в Боверской волости усадьба Круминя, а имущество его разграблено, и в Дветенской волости сожжено имущество у Антона Крапана и Яна Крейфуса, сами же они со многими местными крестьянами подвергнуты жестоким истязаниям и нагайками, и розгами.
Кроме того таким же истязаниям (без всякого к тому повода и без суда и следствия) карательными отрядами подвергнуты: в Лутринской волости 8 человек и в Грос-Эзернской волости 6 человек местных крестьян. Сожжены три усадьбы: «Шули», «Друва» и усадьба Бержинская.
В г. Виндаве, без суда и следствия и без всякого к тому повода, карательным отрядом, под руководством полковника Гордеева и начальника уезда Брауна, убиты 24 декабря 1905 г.: в своей квартире студент Берман, а на станции учитель Ян Феонаст, студент Кирилин и Берзнак. Все заколоты штыками и перед убийством подвергнуты ужаснейшим истязаниям под непосредственным руководством Брауна. При осмотре на теле Кирилина насчитано более 30 штыковых ран. 27 того же декабря прикладом убит учитель Альфред Георгий Яковлевич Горбант. Сожжены в январе 1906 г. 4 дома.
В Шлекской волости, без суда и следствия и без всякого к тому повода, карательным отрядом, под руководством фон-Бера и фон-Мантейфеля, убиты 26 декабря 1905 г.: учителя Карл Граудынь и Роберт Озол за то, что ввели в училище преподавание на латышском языке, батраки Яков Закис, Яков Рейнгольд и Ян Андерсон за то, что летом 1905 г. будто бы пригрозили выпороть соломенной метелкой барона фон-Бэра. По дороге в Гольдинген расстреляны 29 декабря того же года усадьбовладельцы: Ян Шаман, Тетер Анс, Кайзер Андрей Кош, Мулек и Жур (последний за то, что судился с бароном и запретил ему несколько лет тому назад охотиться в своем лесу) и батрак Андрей Печак, а по дороге в Виндаву Якобсон, Кош, Кейзер, Шаман и Печук были приглашены начальником отряда в имение Шлек и там арестованы, 29 декабря 1905 г. они были отправлены в Гольдинген и по дороге в 8 верстах от Шлека все четверо по приказанию офицера без всякого к тому повода убиты. Вдова Кейзера обратилась ко всем властям, дабы узнать причину расстрела мужа, однако безуспешно. Комиссар сказал, что покойный муж ее ни в чем не обвиняется, на прошение, поданное на имя генерал-губернатора о выдаче копии с обвинительного акта, последовал ответ, что прошение оставлено без последствий. Таким же образом без всякого к тому повода еще расстреляны в Варунской волости, 20 того же декабря четыре человека; в Дзирцемской волости 6 января 1906 г. крестьяне Пурит и Клаюмс; в Эдваленской волости, 7 февраля 1906 г. владельцы усадеб «Пупалгас» и «Слукалей» и один неизвестный, а многие местные крестьяне подвергнуты истязаниям.
В Иопенской волости, без суда и следствия и без всякого к тому повода, карательным отрядом расстреляны в январе 1906 г. два батрака за недозволенную охоту, а в феврале того же года еще один.
Сожжены усадьбы «Куйки» и «Аусдары», первая за то, что сын владельца будто бы принимал участие в освободительном движении, а вторая — за недозволенную охоту.
В Дондагенской волости, без суда и следствия и без всякого к тому повода, карательным отрядом, под руководством полковника Солонина в сопровождении Броуна, расстреляны 2 февраля 1906 г. 14 человек, в том числе крестьяне: Петерсон, Трейлиб, Ошмеж, Фрейберг, Попнек и др.; усадьбовладелец Витол подвергнут расстрелу два раза, но остался, хотя и изувеченный, в живых. Ни он, ни кто-либо из его домашних не принимали участия в освободительном движении. Он был подвергнут расстрелу, равно, как и усадьба его была сожжена по «недоразумению», как заявил начальник карательного отряда. Усадьбовладелец старик Попнек был расстрелян за то, что лет 20 тому назад, состоя в должности волостного старшины, не ладил с владельцем имения бароном фон-Остен-Сакеном. Ни сам старик Попнек, ни кто-либо из домашних в последнее время в общественной жизни, не говоря уже об освободительном движении, не принимал участия. Сожжены, помимо усадьбы Витола «Антее», стоимостью в 8.000 р., и усадьбы Попнека, стоимостью в 15.000 р., еще усадьба «Дирыни» и «Попары» с фабрикой плодовых вин. Последняя, стоимостью в 20.000 р., сожжена за то, что один из сыновей владельца будто бы принимал участие в освободительном движении. Подвергнуто истязаниям около 100 человек местных крестьян.
В Гробинском уезде убийства, поджоги, грабежи и истязания производились по указанию графа Кайзерлинга, при деятельном его личном соучастии во всех этих делах.
В г. Гробине, без суда и следствия и без всякого к тому повода, карательным отрядом расстреляны: в январе 1906 г. крестьянин Калнин и 12 апреля того же года по дороге из Либавы П. Заурант. В Дурбенской волости в декабре 1905 г. — крестьянин Резевский и один батрак; в январе 1906 г. еще один.
В этот же день в Дурбене сожжен без всякого к тому повода один дом, а 8 января усадьбы: Лизика и Степана. В Варгаленской волости таким же образом расстреляны 4 января 1906 г. усадьбовладельцы: Кронит и Балтбарт, один домовладелец и пять батраков. Разграблена и сожжена усадьба «Грави». Подвергнуто экзекуции 12 того же января трое. В Тадайкенской волости расстрелян в январе того же года крестьянин Скаберт и сожжена усадьба Цирита. В Ильгенской волости расстреляны тогда же усадьбовладельцы Круса и Никус и два батрака. Сожжена усадьба Никуса.
В Упенекенской волости, точно таким же образом, без суда и следствия и без всякого к тому повода, расстрелян того же января один человек; в Гавезенской волости, 16 того же января убиты крестьяне: Пукис, Генкель, Пельц, четыре усадьбовладельца из Портсатенской волости и др., всего 26 человек. Тогда же сожжено имущество учителя Мауриня.
В Узейкенской волости, без всякого к тому повода, карательным отрядом сожжена усадьба Яуизема, стоимостью в 9.600 р.; в Нидербертауской волости — имущество учителя Вредиса; истязаниям подвергнуто 11 человек; в Шнепельской волости, сожжена усадьба Пузик со всем имуществом. 15 января 1906 г. из Либав ской тюрьмы был взят В. Штраус, в течение трех дней в Прекульне подвергнут зверским истязаниям и 18 января без суда и следствия повешен.
В Альтенбургской волости, без суда и следствия и без всякого к тому повода, карательным отрядом расстреляны 8 января 1906 г. крестьяне: Карл Уонис, Ян Лейман, Анс Зальналн, Киш Зиверт, Отто Балод. Сожжены усадьбы:  «Канцлеры», «Ветцвес» и «Плески» со всем движимым имуществом, причем часть этого имущества по обыкновению была перед тем отрядом разграблена. В грабеже и здесь деятельное участие принимал сам граф Кайзерлинг; так в усадьбе Швана Кайзерлинг присвоил музыкальный инструмент, В.-корнет, стоимостью в 75 руб.
Убийства, поджоги, грабежи и экзекуции производились под руководством барона фон-Шредера, графа Кайзерлинга, барона фон-Клопмана.
В Газенпоте, без суда и следствия и без всякого к тому повода, карательным отрядом расстреляны в январе 1906 г. владельцы усадеб: «Крониши», «Страни» и «Медичи»; крестьянин Я. Страуле; батраки: Марков, Пуб, Алле, Фельдман и Смилга. Сожжен волостной дом.
В Дзербенской волости таким же образом расстреляны: 7 января того же года крестьянин Н. Ош, владелец усадьбы «Убель» и другие, всего 4 человека. Сожжена усадьба «Убель», «Брувер» и усадьба Каднина со всем имуществом.
В Саленской волости расстреляны 30 декабря 1905 г. карательным отрядом, без суда и следствия и без всякого к тому повода — Мицайт и Аматынь.
В Каздангенской волости, без суда и следствия и без всякого к тому повода, карательным отрядом убиты с 3 января по 2 февраля 1906 г.: студент Федор Индриксон и его брат, ученик, Цилдерман, Яунзем, Ансон, Манфельд, писарь Кронберг (повешен), учитель Зингберг (повешен) и учитель Пумпур (повешен при попытке бежать), владельцы усадеб «Нича» Гринвальд и «Трули» Брантевиц, седельник Дамберг, Клопе (повешен, при попытке бежать), Страдзынь и др., всего 20 человек. 4 февраля тот же отряд под руководством тех же лиц взял из Газенпотской тюрьмы зачисленных за судебным следователем 13 арестованных и повез закованных в цепи в сторону имения Калвен. Следователь немедленно дал телеграмму прокурору, и последний приказал вернуть их обратно. Погнавшийся за ними человек застал их по дороге, но двоих из 13 уже успели расстрелять «при попытке бежать». Сожжены со всем инвентарем усадьбы: «Чича», «Соги», «Посмага», «Аузин» и 2 января 1906 г. усадьба Симона Индриксона «Вец-Вагары», стоимостью 12.000 руб. Карательными отрядами руководил поручик 15 Шлиссельбургского пехотного полка Федор Федорович Семенов, барон Готард Эдуардович фон-Шредер, барон Ульрих Эмильевич фон-Клопман и младший помощник уездного начальника фон-Аттелмейер. Все убитые перед смертью зверски истязаны.
В Айстерской волости, без суда и следствия и без всякого к тому повода, карательным отрядом расстреляны: в январе 1906 г. два батрака; в Апсенской волости — тогда же — два батрака; в Легенской волости — три батрака; в Рудбарской волости тогда же — один человек и сожжена усадьба вол. старшины; в Строкенской волости тогда же — Пурвит и Озол; в Бартенской волости тогда же — писарь Фрейберг и другие, всего пять человек; в Пормзетенской волости 14 того же января — усадьбовладелец Озолин и другие крестьяне, всего 9 человек, а 10 мая того же года Я. Гайксте, с 12 по 14 января того же года сожжены бароном Николаем фон-Шредером усадьбы Мейера, Бружевица, усадьба «Волынь» и еще одна, имущество разграблено. Усадьба Бружевица сожжена за то, что не нашли дома его сына. В Равенской волости в январе того же года расстреляны кр. Янсон и Симеон. Сожжена усадьба «Кангари».
В Грос-Дзелденской волости 13 того же января расстреляны два и 14-го — 3 человека. В Ниградской волости — 25 того же января повешен батрак Иостин, 27 января сначала расстрелян, а потом повешен батрак Розе. Tpуп последнего, по приказанию начальника карательного отряда Шредера и Мантейфеля, должен был висеть три дня «для устрашения». Сожжена со всем имуществом и инвентарем большая усадьба Бригадера, стоимостью в 15.000 руб. Вместе с имуществом Бригадера сожжена и часть имущества его батраков. Все съедобное при этом было экспроприировано. Подвергнуты истязаниям: Э. Страднек, Франц Вальтер, Дамбис (умер потом), Я. Клява и Д. Якобсон. Равным образом, без суда и следствия и без всякого к тому повода, карательным отрядом в Альшвангенской волости, расстреляны 31 января 1906 г.: усадьбовладелец Яунбирзе, корчмарь Крумс, столяр Путнин, батраки Осис и Путнин. Подвергнуты истязаниям человек 20 местных крестьян. В Байноденской волости убиты 23 того же января: Печ, типографщик Карклин, машинист Брулевич, писарь Швейнис, сапожник Крузе, Розентарь, один учитель и др., всего 10 человек; 24 того же января расстреляно еще трое, повешено двое, 25 января расстреляно три батрака, 14 мая еще один. Сожжен 25 января того же года дом Яна Глудина, все имущество отрядом экспроприировано.
В Бринкенской волости 19 января того же года сожжена усадьба крестьянина Индрика Зиверта «Скрунденек», стоимостью в 4.000 руб. В Нодагенской волости 13 того же января, расстрелян писарь Кикурагс. Сожжены 10 февраля того же года со всем движимым имуществом три усадьбы: Я. Ролова «Эзергалы», Я. Спруда «Дечи» и Яна Берзиня «Зейдаки», стоимостью в 3.600 р. и волостное училище; подвергнуты истязанию и затем сброшены с лестницы Ян Берзинь и Карл Биринь; в Дынсдурбенской волости в феврале того же года расстрелян Швабул. Подвергнуты истязаниям члены распорядительной комиссии (по 40 ударов). В Валтайской волости в феврале того же года бароном Сильвием фон- Бредерихом расстреляны крестьяне: А. Лац, В. Шеплер, А. Брукле, П. Родис, П. Граудынь, Я. Розенталь, Я. Книток, Я. Страус, А. Иемберг, А. Берзинь, Я. Дудынь, Я. Ванаг, П. Ванаг, Я. Пелыш, М. Пелыш, Я. Церпинь, М. Церпинь, А. Райбудрис, Я. Малынь, А. Сескис, и К. Сескис, всего 21 человек. В Колетенской волости расстреляны в январе того же года два Путика и Мадкус. Сожжен один двор. В Дубеналкенской волости тогда же сожжены со всем инвентарем и движимым имуществом усадьбы: Грантмана (за то, что сын был членом распорядительной комиссии), Ауга, Зандмана «Пастун» и др., всего 6 усадеб. В усадьбе «Тастум» сожжен 12 января жилой дом за то, что не оказалось дома сына ее владельца Зандера. 15 февраля того же года явился снова отряд драгун графа Эдгара Кайзерлинга и Карла Товелина и, не найдя опять сына дома, похитил 74 руб. наличными деньгами, швейную машину (50 руб.), белье и одежду (на 3.000 руб.) и попортили машину для изготовления лимонада (200 руб.). В усадьбе Зандмана «Чучи» сожжены три строения, стоимостью в 1.250 руб. за то, что собственник не мог указать местонахождения своего зятя Грасмана, который, как оказалось впоследствии, ни в чем не обвинялся.
В Циравской волости 7 того же января, без какого-либо повода, сожжены усадьбы: «Тикас», «Поле», «Ранке», «Гретен» и «Вейдеман». В Пильсбергской волости, сожжен двор Янберга и человек 15 подвергнуты истязаниям. В Цилденской волости в январе того же 1906 г. сожжена усадьба «Вец-Вагар». В Ямейской волости подвергнуты истязаниям человек 20. Наносились по 150 ударов нагайками. В Кирксатенской волости расстреляны в январе 1906 г. 4 человека, в том числе Индрик Штерн.
В Тельс-Паддернской волости, без всякого к тому повода, сожжена 31 января 1906 г. карательным отрядом усадьба 66-летнего старика — Адама Розина — «Бушуп».
В усадьбу явился отряд солдат на четырех двуконных подводах, во главе с урядником, офицером и сильно подвыпившим графом Кайзерлингом из им. Альтенбурга. Кайзерлинг выругал Розина и потребовал ключи от амбара. Взяли оттуда все, что им показалось пригодным, и клали на подводы и потом выпустили из хлева свиней, расстреляли и тоже клали на подводы. Уткам отрубили головы нагайками. В жилой дом вошли солдаты и их начальники и грабили. Граф Кайзерлинг собственноручно снимал занавески с окон в комнате дочери хозяина, вынес на двор и положил в свои сани. Когда дом был разграблен, солдаты притащили солому, клали на пол, обливали керосином и зажгли. Также зажгли амбар. Приказали выпустить скот из хлева. Подожгли хлев и сарай. Потом стали грабить людей. Ощупали гостившего старика Якова Спруде. Тот опустил кошелек с деньгами в сапог. Солдаты заметили кошелек, повалили Спруде на землю, разрезали саблей штаны и голенище сапога и извлекли оттуда кошелек с деньгами. Старик Розин обратил на это внимание офицера, на что тот коротко ответил: «пусть грабят». Когда все 4 подводы были нагружены награбленным имуществом и все строения усадьбы стояли в пламени — каратели уехали. Убыток более 8.000 рублей.
В Рампельской волости, без суда и следствия            и без всякого к тому повода, карательным отрядом расстреляны 26 декабря 1905 г. восемь человек. Сожжена усадьба и все имущество Яна Луппика, стоимостью в 2.300 руб.
В Кохильской волости таким же образом расстрелян, по указанию управляющего имением Кохиль, Август Аннук.
Во Владимирской волости 22 декабря 1905 г. — Густав Вахтмейстер. У брата его Иозера Вахтмейстера сожжена усадьба и часть имущества, другая часть разграблена. Убыток — 7.000 руб.
На ст. Хагут карательным отрядом из 4 роты 14 флотского экипажа, по указанию помещика и пастора, без суда и следствия и без всякого к тому повода, расстрелян учитель Пане Эрлих.
В Кедерской волости таким же образом расстреляны 4 января 1906 г. Мика Ангель и другие, всего восемь человек.
Тогда же в Аллаферской волости — Ганс Янсон.
В Анниякской волости, без всякого к тому повода, карательным отрядом 28 декабря 1905 г. сожжена усадьба Эвы Вимбёрг, стоимостью в 5.000 рублей, за то, что ее сына не нашли дома.
В Разикской волости карательным отрядом, под руководством офицера фон-Неффа и младшего помощника уездного начальника фон-Вальдена, расстреляны 23 декабря 1905 г. Томас Пельбаум и Иоганнес Пельбаум за то, что шли лесом по тропинке. Вечером, после расстрела, офицеры спросили волостного старшину Тено Клянда, знает ли он, кто там был расстрелян. Кроме того, по указанию владельца им. Пеннинчи, расстрелян Ян Соом.
В г. Ревеле, карательным отрядом под руководством генерала Безобразова, без суда и следствия и без всякого к тому повода, расстреляны: Антон Кукерс, Гергард Шервель (17 л., ранен), Петр Гольм и Август Кертон, по дороге из церкви Александр Косман заколот штыками, Иоганнес Спирна (по указанию фон-Цюрмюлена), Карл Шгейдер подвергнут истязанию; ему нанесено 360 ударов нагайками.
Кроме того в Ревеле еще расстреляны: Тену Кеби, Альфред Биннерт, Карл Эдес, Иоганнес Метлик, Петр Кесселман, Ян Орлов, Александр Сикат, Ал. Эрлит, Мих. Тиммин, Пр. Тоомель, Юрий Трийк, Карл Гарьямиэ, Элийз Дуберг, Тиккер Вурме, отец и сын, Гует Стильцель, Ян Трейман, Александр Пялли, Август Кортов — всего убито 40, а 46 еще ранены.
В Ервакантской волости сожжена усадьба Я. Ленсмана за то, что хозяина не нашли дома. Убыток 5.000 руб.
Карательными отрядами, под руководством офицера Зарубаева и фон-Ранненкампфа, без суда и следствия и без всякого к тому повода, расстреляны:
В Венденской волости, 16 января 1906 г., крестьяне Антон Пета и др. — всего шесть человек; урядник их заподозрил, что будто бы они разбили окна в усадьбе соседней волости.
В Коловерской волости 25 января того года — крестьянин Юрий Кюннапас; обвинений не было предъявлено.
В Фелькской волости в январе же — Антоний Колумбус, Ян Темант и еще два человека.
В Клостенгофской волости 3 того же января — батрак Антон Кукерс за то, что шел защищать им. барона фон-Феерзена от громил.
В Мерьямской волости — три человека и 10 человек приговорены к расстрелу заочно.
В Веллмсской волости — восемь человек, в том числе Мади Ленсман и Иван Таулус. Сожжена, без всякого к тому повода, одна усадьба. Имущество частью сожжено, частью отрядом разграблено. Подвергнут истязаниям 14 января 1906 г. Петр Парнапас. Нанесено более пятисот ударов. Бил собственноручно также и сам фон-Ренненкампф. Родные подняли брошенного отрядом в бессознательном состоянии Парнапаса. Обвинений ему никаких не предъявлено. Дом его и имущество, стоимостью в 500 рублей, сожжены.


Карательные экспедиции в Прибалтийском крае в 1905-1907 гг. Часть II

Из книги П. Янсона «Карательные экспедиции в Прибалтийском крае в 1905-1907 гг.».

Срочное заявление о запросе № 22
…по ходатайству Лифляндского губернатора и поместного немецкого дворянства, Лифляндия была объявлена на военном положении. Вслед за этим выведенное из терпения постоянными истязаниями и убийствами, совершаемыми безнаказанно под руководством полицейских добровольцев из поместного дворянства и их ставленников, население изгнало последних, а замки, из которых под их руководством совершали свои дикие набеги казацкие и драгунские полицейские отряды, были уничтожены. Старые власти оказались не в силах удовлетворить назревшим нуждам населения. Старые волостные учреждения добровольно сложили с себя полномочия, и усилиями вновь избранных временных комиссий мир и спокойствие были скоро восстановлены. Одновременно прекратились нападения как на само население, так и на их имущество. Между прочим, распорядительные комиссии приняли самые энергичные меры для охраны покинутых дворянами имений, с каковой целью были составлены самые подробные описи оставшемуся после них имуществу, и ответственность за целость его была возложена на все население.
[Читать далее]И вот, уже после водворения порядка и спокойствия, в середине декабря 1905 г. в крае начали свои действия карательные отряды; при этом репрессии часто с особенной силой обрушивались на бывших членов временных распорядительных комиссий, содействовавших больше всех успокоению взволнованного населения. В своих действиях карательные отряды руководствовались указаниями сопровождавших их в качестве добровольцев «сведущих» лиц из местных баронов, а там, где последних не было, заранее составленными проскрипционными списками. Сжигались усадьбы и имущество не только разыскиваемых лиц, но и их приближенных родных и домашних. Последним часто приходилось, в случае исчезновения разыскиваемых, нести кары (вплоть до расстрела), предназначенные для скрывшихся. С особенной силой карательные отряды свирепствовали в крае в конце декабря 1905 г. и в первой четверти 1906 г. При этом действие карательных отрядов не ограничивалось одной латышской частью Прибалтийского края, но распространялось на весь край и даже на часть Витебской губернии.
При поджогах явившиеся карательные отряды сначала удаляли из усадьбы всех обитателей, потом с помощью соломы или керосина усадьба поджигалась, и только уже после того, как все объято пламенем, отряд удалялся. Выносить что-либо из предназначенного к сожжению здания или усадьбы обыкновенно строго воспрещалось, а поэтому вместе с строениями сгорало все находившееся в них имущество, исключая разве того, которое отряд перед тем успевал расхищать. Вследствие этого вместе с имуществом усадьбовладельцев сгорало имущество его батраков и прислуги.
Не позволялось также и тушить пожара; и если где-либо все же после отряда удавалось его потушить, то отряд являлся вторично доканчивать начатое.
Указываемые начальниками поводы таких диких поступков были различны: за участие владельца в распорядительных комиссиях, за участие или прикосновенность будто бы в революционном движении, за произнесение будто бы речей на митингах, за прикосновенность будто бы к революционному движению родственников, за отказ исполнять незаконные приказания и требования карательного отряда, а чаще всего без указания причин. Иногда карательный отряд назначал владельцу усадьбы известный срок, в течение которого он должен был исполнить требование отряда, например, о доставлении своих скрывшихся детей отряду для расстрела, с предупреждением, что в случае неисполнения этого требования усадьба его будет сожжена. И подобные угрозы приводились в исполнение. Сжигались усадьбы также за невозможность владельца заплатить в срок возложенной на него контрибуции и т. д. Словом, официальные причины поджогов и погромов были самые разнообразные.
Помимо сжигания и разгрома усадеб и имущества местного, крестьянского и рабочего населения, карательные отряды без всякого суда и следствия истязали и расстреливали то в одиночку, то целыми группами ни в чем неповинных людей. Причины таких истязаний и расстрелов остались по большей части невыясненными, так как даже самим жертвам начальники отрядов не всегда находили нужным сообщать их.
Так, в Рижском уезде, в Штокмангофской волости, 27 декабря 1905 г. отрядом драгун в 12 ч. дня арестован на работе рабочий Павел Берзин и через 4 часа без всякого суда и следствия и без всякого к тому повода недалеко от волостного правления на сосне повешен «для устрашения других», как заявил начальник отряда. Тогда же и там же без суда и следствия карательным отрядом расстрелян И. Радзинь, 8 же января 1906 г. без суда и следствия расстреляны еще крестьяне Скудрись и Лапинь, 17 января учитель Берзинь, а в феврале студент Земур и другие. Причина расстрела неизвестна. В этой же волости сожжены карательным отрядом без всякого к тому повода один дом и четыре крестьянских усадьбы «Краукли», «Дактер», «Каркли» и усадьба «Янковска». Кроме того масса лиц подвергнута истязаниям розгами и нагайками.
В Кокенгузенской волости карательным отрядом без всякого суда и следствия и без всякого к тому повода расстреляны: в январе 1906 г. учитель Озолин за то, что при нем нашли рабочий календарь и несколько карикатур. До расстрела Озолин страшно избит — выбиты зубы, изувечено лицо, и все тело от полученных побоев было покрыто синяками. Карательным отрядом руководил флотский лейтенант Рыжев: кроме того, расстреляны мальчик Граудинь, усадьбовладелец Узинь за то, что дал ночлег скрывавшемуся от карательных экспедиций, члену распорядительной комиссии Кродеру, старик крестьянин Бирзнек за то, что не нашли его сына, железнодорожный сторож Уликов, крестьянин Талле, крестьянин Поп, крестьянин Зедс, явившийся сам к начальнику карательного отряда, узнав, что его разыскивают, крестьянин Скудрис, крестьянин Степанов, крестьянин Лепинь, рабочие Мирушкис, Тимрод и др., всего 40 человек; 9 февраля того же года усадьбовладельцы крестьянин Межетс и Клявинь, портной Крафт и один рабочий, а в апреле лесной сторож Шмидрис с сыном.
В Ремерсгофской волости без всякого суда и следствия и без всякого к тому повода карательным отрядом под начальством штабс-капитана Барышевского, расстреляны: 24 января 1906 г. трое, в том числе приказчик Скуя; сожжены со всем инвентарем усадьбы: 1) «Апсен», принадлежащая 70-летнему больному старику Мартыну Дексне, и 2) «Огленок», принадлежащая купцу Баллоду. Усадьба «Апсен», стоимостью в 20.000 р., сожжена за то, что после смерти старика Дексне ее наследовал бы сын, проживавший легально в городе Риге; Баллод же никогда не привлекался к суду и следствию, и в усадьбе его, стоимостью в 10.000 рублей, хозяйничал его арендатор. Какими соображениями руководились при сожжении его усадьбы — неизвестно. Кроме того, 5 января высланными специально для этой цели из г. Риги саперами взорван, неизвестно по каким соображениям, принадлежащий стрелочнику К. Зилиту дом (стоимостью в 7.000 р.), арендуемый Ашераденским обществом пения. Сам Зилит ни в чем замешан не был, в доме его никто не проживал, а в последнее время драгуны держали в нем своих лошадей.
Таким же образом взорван дом Иорга Зарина, стоимостью в 4.000 р. Истязанию розгами подвергнута масса лиц, в том числе портной Лицит, получивший 170 ударов, и все обыватели усадьбы Аузин, за что — неизвестно.
В Ашераденской волости без суда и следствия и без всякого к тому повода карательным отрядом расстреляны: 15 января 1906 года крестьяне Спрингис и Буллит, а в апреле и мае еще двое; сожжено без всякого к тому повода имущество одного усадьбовладельца.
В Анневарденской волости карательным отрядом без всякого суда и следствия и без всякого к тому повода расстреляны: в феврале 1906 г. крестьянин Грикит, батрак Плауде, Силин и один испольник; в январе же — крестьяне Плауцис и Витол; сожжены в январе усадьба Греги, а в феврале церковная корчма, лавка, общественный дом и хлев.
В Рингдмундсгофской волости карательным отрядом без всякого суда и следствия и без всякого к тому повода расстреляны: в феврале 1906 г. усадьбовладелец Кальнин, крестьяне Альберт, Спангар, владелец усадьбы Пукис, старик Крастин за то, что не мог указать местонахождение своего сына, усадьба его сожжена. Таким же точно образом потом (в феврале) еще расстреляны крестьяне Эннинь, Вецайт, Квинт, Граудин, Цалит и друг., всего 13 человек. Отец убитого Граудиня был наказан плетьми за то, что сыновья его были избраны членами распорядительной комиссии. За то же самое сожжена его усадьба, а равно и усадьба Левдонского — «Кампари», сын которого скрылся. Сожжен также общественный дом.
В Икскюльской волости карательным отрядом без суда и следствия и без всякого к тому повода расстреляны 19 января 1906 г. трое крестьян, в том числе Дартау, 7 февраля крестьяне Ругайс, Лейман и Озол, а 12 февраля Дартау второй и два брата Тирман Даленской волости. В январе сожжена усадьба Брезе-Тамас, 10 февраля подвергнуто истязанию розгами несколько человек и по распоряжению начальника карательного отряда конфисковано все движимое имущество владельца усадьбы «Чоче» Каулина.
В Даленской волости карательным отрядом под начальством подполковника Орехова без всякого суда и следствия и без всякого к тому повода расстреляны: 17 января 1906 г. Мартин Цинит и сын его Ян Цинит, а усадьба их (жилой дом, хлев, амбар и сарай) сожжена. Точно также подвергнут расстрелу крестьянин Мартин Корт, тело которого было выдано потом родным для погребения, но оказалось, что он только подстрелен, и его удалось вылечить. Через 1 1/2 месяца после попытки первого расстрела он был вновь арестован и, за неимением улик, выслан административным порядком в Сибирь. Кроме усадьбы Цинита, сожжены еще усадьбы Лейман, Вейсбрандт, Маз-Бетин и несколько лиц подвергнуто истязанию розгами.
В Адажской волости карательным отрядом без суда и следствия и без всякого к тому повода расстрелянны: 14 января 1906 г. 11 человек, 17 января батрак Фишберг, Т. Лидис и учитель Блумберг, а в феврале еще двое крестьян. Сожжено имущество местного учителя. Истязанию розгами oт 50 до 200 ударов подвергнуто 19 января 1906 г. 12 человек, в том числе старик — учитель Дрейман.
В Сунцельской волости карательным отрядом без суда и следствия и без всякого к тому повода расстреляны: 17 января 4 человека, а 18 января 6 человек, в том числе испольник Карл Вильде, батрак Плуме, крестьянин Лук, сторож Крастин, Вирснит, Петерсон и др. Истязанию розгами 18 января подвергнуто 21 лицо, в том числе две женщины, кр. Стаугул и местный мельник.
В Тинужской волости карательным отрядом без суда и следствия и без всякого к тому повода расстреляны: 5 марта кузнец Рудзит, 19 марта на ст. Огер Цируль, Пазгле и один батрак, 20 марта К. Плоринь из Икскюля.
В Катлекалнской волости карательным отрядом без суда и следствия и без всякого к тому повода расстреляны: в январе 1906 г. кр. Бетинь и 19 января Андрей Озолин, Яков Трейман и Яков Преде (опасно ранен), и сожжены усадьбы Преде и Гегель.
В Гинценбергской волости карательным отрядом без суда и следствия и без всякого к тому повода расстреляны: в январе 1906 г. 11 человек, истязанию розгами подвергнуто 15 человек, в том числе две девушки.
В Адеркасской волости карательным отрядом под ближайшим руководством почетного добровольного полицейского, барона фон-Кавера, без суда и следствия и без всякого к тому повода расстреляны 2 февраля 1906 г. крестьяне: Калпин и 70-летний старик Шалинь, перед расстрелом оба истязаны; сожжены две усадьбы: «Сидоан» и «Яун-Сеймужас», а в третьей усадьбе «Кальви» сожжен весь инвентарь, при чем часть домашнего скота экспроприирована отрядом. Истязаниям розгами подвергнуто 5 чел.: Руд. Ужан, Андрей Лепинь, Аболкали, Андрей Элекс и Карл Пугнин.
В Платержской волости карательным отрядом под руководством барона фон-Кавера без суда и следствия и без всякого к тому повода сожжены усадьбы «Чакар», «Огрес-Калн» и «Чаулас». В усадьбе Чакар сожжена в первый раз лишь одна пристройка, а вторично вся усадьба со всем инвентарем, стоимостью в 10,000 рублей.
В Альтенвогской волости карательным отрядом без суда и следствия и без всякого к тому повода расстрелян 10 января 1906 г. один человек.
В Беверсгофской волости карательным отрядом без суда и следствия и без всякого к тому повода расстреляны 12 января один, а 14 января еще один и сожжено имущество одного крестьянина. Подвергнуто истязаниям 7 апреля того же года несколько лиц, в том числе Андрей Перкон; от него поручик фон-Сиверс требовал оговора других, а когда этого не добился, велел солдатам привязать его к скамейке и истязать до тех пор, пока он не лишился чувств.
В Кроппенгофской волости карательным отрядом под командой лейтенанта Рыжева без суда и следствия и без всякого к тому повода расстрелян рабочий Стралин, сожжена усадьба «Лупатас», а в двух других усадьбах 18 февраля сожжены по две постройки, причем в усадьбе Аулаки у ее владельца Иостсона похищены деньги и разные вещи, а сам он жестоко избит.
В Сиссегальском приходе карательным отрядом под руководством барона Кавера без суда и следствия и без всякого к тому повода расстреляны 7 человек, в том числе Ян Лепинь и Бичевский. 24 апреля расстрелян владелец усадьбы «Плинтес» и Мартин Клявин. 18 апреля убит батрак Энин, подвергнутый непосредственно перед расстрелом зверским истязаниям — ему нанесено более 100 ударов нагайками. В январе же сожжены 4 усадьбы, в том числе усадьба Озолина «Цирцен», а в марте дом Янсона. Подвергнуто истязанию розгами несколько десятков лиц, в том числе владелец усадьбы «Личи» — Клявин, его жена и батрак — все трое седые старики; одному из них 90 лет.
В Кейпенской волости без суда и следствия и без всякого к тому повода, по приказанию барона фон-Кавера, 13 января 1906 г. расстреляно двое мызных рабочих (из личной мести).
В Кастранской волости, под руководством барона фон-Кавера и начальством карательного отряда ротмистра Маслова, без суда и следствия и без всякого к тому повода расстрелян в январе 1906 г. усадьбовладелец Мартинсон; непосредственно перед расстрелом он был подвергнут истязанию. Сожжена 12 того же января усадьба «Наглас», а владелец ее Ян Гринберг подвергнут истязанию за недозволенную охоту в лесах имения.
В Юргенбургской волости под руководством начальников карательных отрядов ротмистра Назимова и Споре и по указанию управляющего имением фон-Зингбуша без суда и следствия и без всякого к тому повода расстреляны 14 января 1906 г. Василь и Калнин, а 7 февраля 1906 г. Ян Балод и Николай Саркан, члены Адеркасской волости, и столяр Лепин из имения Берзен. Сожжены того же января 12 дня усадьба Апалупа; сожжено также имущество учителя Канепа, а у его отца экспроприированы лошадь и корова. Подвергнуто экзекуции 41 чел., в том числе Саркан, Рауда, Лепинь и Кристина Ансон.
В Олайской волости без суда и следствия и без всякого к тому повода карательным отрядом расстреляны: в январе 1906 г. кр. Озольбанд и в феврале того же года кр. Озис, кр. Энгланд и кр. Озол.
В Шлокской волости без суда и следствия и без всякого к тому повода карательным отрядом расстреляны: 27 декабря 1905 г. кр. Закис, кр. Рейнгольд и кр. Андерсер; сожжена усадьба Сея (в Кенгераге).
В Старо-Мюльграбеке, под руководством начальника карательной экспедиции генерала Орлова, без всякого к тому повода разгромлено и сожжено 21 января 1906 г. здание общества «Северная Заря», стоимостью в 60.000 рублей; без суда и следствия и без всякого к тому повода расстреляно 4 рабочих и подвергнуто экзекуции 3 рабочих лесопильного завода Домбровского. Тогда же сожжено в Риге без всякого к тому повода здание общества трезвости «Заря», а 29 января разгромлено здание общества «Надежда».
В Куртенгофской волости без суда и следствия и без всякого к тому повода карательном отрядом расстреляно: 22 января 1906 г. двое крестьян, 24 же января четверо крестьян, а в феврале кр. Валдман, кр. Ванадзииь и кр. Янсон за распространение будто бы прокламаций. Сожжены в январе 1906 г. три усадьбы.
В Роденпойской волости без суда и следствия и без всякого к тому повода карательным отрядом расстреляны: 16 января 1906 г. пять крестьян, а 20 того же января еще двое, тогда же подвергнуто экзекуции 17 челов., в том числе Е. Капман получил 65 ударов за то, что подписал протокол, составленный следователем и прокурором 13 ноября 1905 г. по поводу расстрела драгунами в Роденпойском волостном доме, под руководством местного лесничего Фрейдорфа, мирного собрания, причем было убито 4, а ранено 16 крестьян. Потом Капман за то же самое был сослан в Олонецкую губ., где находится и поныне. Сожжена усадьба Петра Озола, имущество разграблено.
В Лембургской волости без суда и следствия и без всякого к тому повода карательным отрядом расстреляны: 2 января 1905 г. кр. Розит, кр. Равнек, кр. Платуп, кр. Крастынь и кр. Вельнер; подвергнуто экзекуции 24 человека; сожжена усадьба Кристины Залит за то, что не нашли дома ее сына. Имущество экспроприировано.
В Скультенской волости 9 января 1906 г., по распоряжению начальника карательного отряда Бибикова, было созвано общее волостное собрание. Собравшиеся были допрошены, причем Бибиков о каждом допрашиваемом совещался с управляющим имением Гельдом, находившимся в смежной комнате; по указанию Гельда, было арестовано 17 человек, из которых некоторые на другой день были освобождены. 18-летние Урдзит и Озолин получили по 150 ударов розгами, доставленными помощником управляющего Асаром. После этого пять из арестованных: кр. Антоне, кр. Ян Грантскальнин, кр. Крузенберг, кр. Ян Эхглит и кр. Абол были отведены в близлежащую рощу, привязаны к деревьям и без суда и следствия и без всякого к тому повода расстреляны. Из расстрелянных Ян Грантскалнин был членом распорядительной комиссии, за другими же не числилось и такого «преступления». Из других арестованных кр. Ян Вернель, кр. Ян Рудзит, кр. Предит, кр. Юр Мизон и кр. Карл Круминь подвергнуты истязанию нагайками (по 150 ударов каждому). Когда истязуемые лишились сознания, их все еще продолжали бить. Помощник писаря Аауэнберг получил 200 ударов нагайками. Многие избавились от истязания только благодаря поднесенным Гельду взяткам. Карательная экспедиция экспроприировала имущество у Микеля Аптона, Юра Мизона, Корда Иордана и Карлины Янсон и сожгла все имущество учителя Юргена и уцелевшее имущество у Иордана и Карлины Янсон (Гельд должен был Корду и Янсону несколько сот рублей и за несколько дней до разгрома потерпевшие потребовали от него уплаты). Экспроприированное имущество солдаты продавали потом открыто за бесценок как в самом имении, так и в других местах.
В Зегевольдской волости, без суда и следствия и без всякого к тому повода, карательным отрядом расстреляны: 14 января 1907 г. кр. Пален, кр. Десайн, кр. Цирпон; в феврале того же года сожжены усадьба «Погин» со всем движимым имуществом и «Зутис», где все движимое имущество экспроприировано. Подвергнуты истязанию: кр. Крастынь (50 ударов), кр. Петер (25 ударов), кр. Крейфус, кр. Церс, кр. Берзинь, некоторые женщины подвергнуты изнасилованию (фамилии нам известны).
В Алажскую волость в усадьбу «Стикен» 13 января 1906 г. явился карательный отряд во главе с ротмистром Споре и фон-Рюммеля и приказал владельцу ее М. Менгюлю доставить его сына Карла Людвига не позже 14 же января карательной экспедиции в 20 верстах от отца. Отец поехал к нему и уговорил поехать вместе с ним в имение. Дабы спасти усадьбу отца от сожжения, Карл Людвиг Менгель, несмотря на предостережения, согласился поехать с отцом. В тот же день он без суда и следствия и неизвестно по каким соображениям был расстрелян. Замешан в чем-либо он не был. Причину расстрела отцу не удалось узнать. Отец поехал домой один. Усадьба была спасена. Но сына не стало.
В Лакшенской волости без всякого суда и следствия и без всякого к тому повода карательным отрядом в январе 1906 г. расстрелян один батрак.
В Кеченской волости без всякого к тому повода карательным отрядом сожжена усадьба «Брендес», стоимостью около 12.000 р.
В Моренской волости, без суда и следствия и без всякого к тому повода, карательным отрядом в феврале 1906 г. подвергнуто истязанию пять человек и сожжена усадьба «Шкейстен».
В Пулкарнской волости, без суда и следствия и без всякого к тому повода, карательным отрядом 8 февраля 1906 г. расстреляны братья Тикум.
В Сеенской волости без суда и следствия и без всякого к тому повода карательным отрядом расстреляны в январе 1906 г. усадьбовладелец Тимерман и учитель Лапа.
В Ледургской волости без суда и следствия и без всякого к тому повода карательным отрядом расстреляны 14 января 1906 г. крестьяне Зоммер, Гайллит и старик Исак; непосредственно перед расстрелом они подвергнуты жестоким истязаниям.
В Шуенской волости без суда и следствия и без всякого к тому повода карательным отрядом расстреляно в январе 1906 г. 6 человек. 10 того же января сожжена усадьба Анджа Авена «Танули». Явившийся вечером карательный отряд арестовал самого Авена и сжег жилой дом со всем имуществом, при этом забрали одну лошадь, две коровы и 80 р. наличными деньгами. Уже после сожжения дома Авен был допрошен, и начальник отряда объявил ему следующее: «Ты признан невиновным, и вследствие этого твое наказание смягчается: ты получишь 150 ударов нагайками». Этот приговор тут же при свидетелях был приведен в исполнение.
В Саусенской волости без суда и следствия и без всякого к тому повода карательным отрядом под руководством добровольца-полицейского барона фон-Брюммера расстреляны: 19 января 1906 г. лесной сторож П. Дамбит, пономарь Барзкалнс, сапожник Берзкалнс, кроме того, расстреляны К. Лийцит, П. Берзинь и другие, всего восемь человек местных крестьян. Все перед расстрелом зверски истязаны, трупы Лийцита и Берзиня брошены с Двину. Сожжено имущество и дом волостного писаря И. Пуркня.
В Фетельн-Одзенской волости без суда и следствия и без всякого к тому повода карательным отрядом под руководством барона фон-Радена и добровольца-полицейского барона фон-Брюммера расстреляны: 7 января 1906 г. кр-не В. Кригал, Я. Яунакайс, Я. Эркардт, Я. Иван, X. Доннер, Я. Брентис и А. Кригал. Все перед расстрелом подвергнуты зверским истязаниям, причем Иван сошел с ума. Трупы Бренциса и А. Кригласа брошены в Двину. 31 того же января расстреляны братья Рудзит, два Клявиня, Озолин и др., всего семь человек местных крестьян. Сожжены крестьянские усадьбы: 30 декабря 1905 г. «Вагули», стоимостью в 3.000 р., 20 января 1906 г. «Лельпарли», стоимостью 800 р., два строения фабрики Грава и движимое имущество крестьянина Бекера. Поджоги сопровождались экспроприацией разных ценных вещей. Масса лиц подвергнуто истязаниям.
В Кальценаусской волости без суда и следствия и без всякого к тому повода карательным отрядом под руководством барона фон Брюммера расстреляны: в январе 1906 г. крестьяне — Трауцинь, Цалит, Берхланд; все трое перед расстрелом были подвергнуты зверским истязаниям, причем у Трауциня нагайкой выбит глаз; в феврале того же года — крестьяне Р. Клявинь, Я. Клявинь, А. Клявинь, Спрогис, Озолин и М. Рудзит; 23 декабря 1905 г. — на дороге Силин и Слауде. Сожжена в феврале 1905 г. ус. «Керкизе».
В Толкене и Фестенской волости без суда и следствия и без всякого к тому повода карательным отрядом, под руководством барона фон-Брюммера и пасторского сына Штолля, расстрелян 3 февраля 1906 г. один крестьянин, сожжены две крестьянские усадьбы и подвергнуты истязаниям все члены распорядительной комиссии. Усадьба Якова Яунванага сожжена потому, что не нашли дома его брата. 11 марта подвергнуто истязаниям пять человек, наносили по 200 ударов нагайками, а 5 мая того же года еще несколько лиц, в том числе братья Граудинь и Михельсон. Последний пропал без вести. По утверждению местных жителей, он умер от истязаний. Сначала, вместо Михельсона, был по ошибке подвергнут истязанию другой. Затем арестован сам Михельсон.
В Буцковской волости без всякого к тому повода карательным отрядом сожжена усадьба крестьянина Петра Вокмельдера со всеми пристройками за то, что не нашли дома его сына. Убыток 1.644 р.
В Старо-Пебальгской волости без суда и следствия и без всякого к тому повода карательным отрядом, под руководством ротмистра Маслова и графа Граббе, расстреляны: 9 января 1906 г. усадьбовладелец крестьянин Салден, крестьянин Сермуль и учитель-поэт Антон Салум (20 лет). Учитель Антон Салум был сначала присужден к 150 ударам нагайкой, но вместо этого он попросил расстрелять его. Просьба его была исполнена. Сожжены: усадьба книготорговца Яна Озола «Курены» со всем его, а также Петра и Яна Скривера, имуществом и книжной лавкой стоимостью в 20.000 р., овин в усадьбе «Матыни», два сарая в усадьбе «Райскумы», жилой дом в усадьбе Каулыня, движимое имущество в усадьбе «Плаужи» и имущество учителя Дулбе. Подвергнуты истязанию 5 февраля того же года члены распорядительной комисси Велькенской волости, а в мае еще двое, в том числе одна женщина.
В Велькенской волости без суда и следствия, и без всякого к тому повода, карательным отрядом расстреляны: 6 января 1906 г. крестьянин П. Эглит и волостной писарь Стрейп. Сожжены крестьянские усадьбы: «Страздина» и «Пайка». По официальному удостоверению начальника карательного отряда ротмистра Маслова, владелец усадьбы «Пайка» ни в чем не обвинялся.
В Неткенской волости без всякого к тому повода карательным отрядом сожжена усадьба кр. Кришьяна Озола, а движимое имущество экспроприировано.
В Зербенской волости, без суда и следствия и без всякого к тому повода, карательным отрядом под руководством графа Граббе расстреляны: 6 января 1906 г. кр, Кришьян, Андерсон, Петр Пелек и Петр Рекетин. Андерсон после расстрела приговорен к аресту на три месяца. 10 января, под руководством ротмистра Назимова, кр. Беля, Петр Шмидт (60-летний старик), Кришьян Гайлис, Янис Рейнсон и Винтер, подвергнуто истязанию 25 чел. (от 100—200 ударов), в том числе две девушки: Анна Меднис (100 ударов), Кристина Краме (150 ударов). Тогда же на дороге близ имения Сермукш без всякого повода убито двое, в том числе кр. Тима.
В Веселовской волости, без суда и следствия и без всякого к тому повода, карательным отрядом под руководством ротмистра Назимова, расстрелян в январе 1906 г. один и подвергнуто истязанию трое учителей.
В Раненбургской волости, без суда и следствия и без всякого к тому повода, карательным отрядом расстрелян 8 января 1906 г. Петр Паэгле за участие в мирной аграрной забастовке летом 1905 г., его отец, 70-летний старик сослан, неизвестно за что, в Вологодскую губ.
В Марценской волости, без суда и следствия и без всякого к тому повода, карательным отрядом, под руководством добровольца полицейского барона фон-Брюммера, расстрелян в феврале 1906 г. кр. Усит. Сожжены кр. ус. «Усмани» со всем движимым имуществом, стоимостью в 2.200 руб., и «Дынкены» — 1.600 руб.
В Граздонской волости, без всякого к тому повода, под руководством есаула Мусатова и барона фон-Брюммера, сожжены в январе 1905 г.: ус. кр. Якова Саулита «Цисканы», ус. кр. Николая Делле «Кипи» с колониальной лавкой и фабрикой плодовых вин. Делле избит, движимое имущество его, а также его служанок Отилии Канин и Елены Цирух частью сожжено вместе с постройками, частью разграблено, причем барон фон-Брюммер предложил и местному населению принимать участие в грабеже, но с условием — не возвращать награбленного обратно владельцу. Убыток в 30.000 руб.
В Лезерской волости, без суда и следствия и без всякого к тому повода, карательным отрядом расстреляны в январе 1906 г. крестьянин Бирнбаум и Баринский. Сожжены три усадьбы: «Рейни», «Пульки» и усадьба Кальнина и движимое имущеество у сапожника Пуриня.
В Драбужской волости, без суда и следствия и без всякого к тому повода, карательным отрядом расстрелян в январе 1906 г. усадьбовладелец Берзин.
В Грашенской волости, без суда и следствия и без всякого к тому повода, карательным отрядом под руководством графа Граббе расстрелян в январе 1906 г. усадьбовладелец Петр Трекше за то, что не мог указать местонахождения учителя Малита. Сожжена усадьба «Телястас» со всем имуществом, а сам владелец Лейземнек подвергнут жестокому избиению; 4 января того же года, сожжена усадьба «Аузини», стоимостью в 3.500 руб., а владелец Давс получил 50 ударов нагайкой и его движимое имущество экспроприировано, а в усадьбе «Качкар» сожжены жилой дом и овин.
В Севвегенской волости, без суда и следствия и без всякого к тому повода, карательным отрядом, под руководством графа Граббе, ротмистра Назимова и фон-Ренгартена, расстреляны: с 4 по 13 февраля 1906 г. управляющий Симапсон, кучер Карлов, Курмис, Зилан, Петр Яупозол, Отто Меднис, Саулит, Андерсон (из Ремерсгофа), Брод, Мейранский, волостной писарь Лус, братья Крамаровские и другие, всего 20 человек местных крестьян. Перед расстрелом все были подвергнуты зверским истязаниям. Сожжены: усадьба «Чонкас» Рудзита, стоимостью в 3.000 руб., колониальная торговля Какса, стоимостью в 8.500 руб., усадьба Яна Синука, причем движимое имущество его экспроприировано, а он сам расстрелян 7 февраля того же года. Подвергнуто истязаниям 70 человек местных крестьян, в том числе и женщины. Нанесено по 250 ударов нагайками.




Роджер Петибридж об отношении русских крестьян к богачам и попам

Из книги Роджера Петибриджа «Русская революция глазами современников. Мемуары победителей и побежденных. 1905-1918».

Вслед за Конституцией октября 1905 года Первая Дума, наделенная законодательными прерогативами, в мае 1906 года собралась в Таврическом дворце Санкт-Петербурга...
Один из крестьян сказал моему приятелю: «Когда я смотрю на эти дворцы, у меня кровь кипит; они построены на крови и поте бедняков». Так оно и было. «Значит, вы человек, который лелеет ненависть?» — сказал мой приятель. «Да, — последовал ответ. — Я ненавижу, ненавижу богатых!»
На последнем заседании, которое я посетил, депутаты весьма деловито исполняли свои обязанности и справились с делами довольно быстро и без долгих речей. Правда, крестьяне все равно считали, что тут слишком много говорят. Один из них сказал мне: «Здесь есть люди, которые не имеют на это права». — «Кто?» — спросил я. «Например, попы», — сказал он. «А почему попы не могут быть членами Думы?» — осведомился я. «Потому что они получают 200 рублей в год. Чего еще им хотеть?» Если бы такой принцип соблюдался в Англии, членов парламента вообще не было бы.



Милюков об Октябрьской революции

Из книги Павла Николаевича Милюкова «История второй русской революции».

С вечера положение правительства еще вовсе не казалось совершенно безнадежным. «Центрофлот» высказался против переворота, считая «всякое вооруженное выступление гибельным для интересов революции». Делегация от казачьих войск и от 1, 4 и 14-го казачьих полков в половине первого ночи появилась в Зимнем дворце. Керенский в это время только что окончил свое «бурное объяснение» с делегатами социалистических групп. …вместо поддержки он получил от них лишь упреки в том, что его распоряжения мешают им сговориться с большевиками о ликвидации восстания мирным путем. Теперь с другого фланга общественности ему предлагали поддержку, но тоже условную. Казаки, по рассказу самого Керенского («Гатчина»), желали знать, какими силами он располагает для подавления мятежа, и требовали личного распоряжения Керенского с личным же ручательством, что на этот раз казачья кровь «не прольется даром», как это было в начале июля. Керенский отвечал призывом к исполнению долга и объяснениями, что 3-6 июля он был на фронте, а вернувшись, принял строгие меры...
Видимо, у казаков осталось неблагоприятное впечатление от этого разговора с Керенским, так как в результате Совет казачьих войск, заседавший всю ночь, высказался за невмешательство казаков в борьбу Временного правительства с большевиками. С другой стороны, социалистическая делегация провела ночь в переговорах с большевистскими лидерами. Всю ночь напролет, жалуется Керенский, «провели эти искусники в бесконечных спорах над различными формулами, которые якобы должны были стать фундаментом примирения и ликвидации восстания. Этим методом переговоров большевики выиграли в свою пользу огромное количество времени. А боевые силы эсеров и меньшевиков не были вовремя мобилизованы». Ни на одном из двух флангов русской общественности, как видно, не обнаружилось твердой решимости защищать правительство Керенского.
[Читать далее]Однако же было бы неправильно заключить, что не было сделано ничего для защиты власти в эту ночь.
Военные телеграфисты и главный комитет почтово-телеграфных служащих высказались против предприятия большевиков и за ЦИК. Явившиеся ночью на главный телеграф большевики после переговоров с представителями почтово-телеграфного союза удалились, оставив лишь одного своего товарища в аппаратной для наблюдения за ходом работ. Когда штаб округа узнал, что большевики решили захватить ночью электрическую осветительную и телефонную станции, то немедленно была усилена охрана этих станций юнкерами. Мосты через Неву были разведены по распоряжению штаба, за исключением дворцового, на котором была поставлена вооруженная охрана. Правда, городское самоуправление сложило с себя ответственность за разводку мостов, и ночью некоторые из них вновь были сведены. Приказы военного штаба «отстраняли» всех комиссаров военно-революционного комитета, отменяли их «незаконные действия», запрещали «самостоятельные выступления» частей гарнизона без приказов от округа, «категорически запрещали исполнение приказов», исходящих от различных организаций, а в случае «самовольных вооруженных выступлений и выходов солдат на улицу» приказывали офицерам оставаться в казармах, грозя в противном случае «судом за вооруженный мятеж».
Все эти приказы, однако же, опоздали на несколько дней и опубликованные в момент, когда восстание уже началось, естественно, остались на бумаге.
А. Ф. Керенский упоминает, что в последнем, ночном заседании правительства после его бесед с делегациями социалистов и казаков, «некоторые из членов правительства весьма сурово критиковали “нерешительность” и “пассивность” высших военных властей». Он упрекает этих членов, что они «совершенно не считались с тем, что нам приходилось действовать все время, находясь между молотом правых и наковальней левых большевиков». Однако критика несоциалистических членов правительства именно и была направлена на то, что Керенский своей тактикой поставил себя, а вместе с собой и все Временное правительство в это положение жалкой беспомощности. Притом же эта критика, как указано выше, не была новостью для Керенского. Оставив без внимания эти указания и не приняв вовремя решительных мер, на которых настаивали несоциалистические члены правительства, Керенский теперь, лицом к лицу с надвинувшейся катастрофой, готов был видеть опасность даже там, где ее не было... По мере возрастания тревоги Керенского он все охотнее прислушивается к случайным сообщениям «преданных и честных офицеров», быстро убеждается, что действительно «все происходящее нельзя назвать иначе, как изменой», спешит вместе с Коноваловым и адъютантами в штаб, через Дворцовую площадь, производит новый экзамен полковнику Полковникову и приходит к заключению: «Нужно сейчас же брать командование в свои руки». Он собирает «в самом штабе несколько высших офицеров, на которых мог положиться с закрытыми глазами», вызывает «по телефону тех, чье присутствие казалось ему особенно нужным», решает «привлечь партийные военные организации, в особенности достаточно многочисленные организации партии эсеров» (о которых только что дал весьма неудовлетворительный отзыв). Очевидно, такое обращение в последнюю минуту к немногочисленным в действительности и дезорганизованным партийным элементам должно было оттолкнуть от Керенского все более правые элементы, и без того относившиеся к нему неприязненно, и окончательно дезорганизовать оборону. Сам Керенский замечает по этому поводу: «Офицерство, собравшись в значительном количестве в штабе, вело себя по отношению к правительству, а в особенности, конечно, ко мне, все более вызывающе. Как впоследствии я узнал, между ними по почину самого полковника Полковникова шла агитация за необходимость моего ареста. Сначала об этом шептались, а к утру стали говорить громко, почти не стесняясь присутствия посторонних». Керенский не замечает, как его собственное свидетельство говорит не столько об «измене», сколько о перемещении центра последних надежд на сохранение государственности, по мере того как в течение ночи обнаружилась дезорганизованность действий правительства. Без Керенского можно будет легче и скорее справиться с большевиками; можно будет без затруднений, создать, наконец «эту так называемую твердую власть». Так Керенский формулирует мысль офицерства, которую он квалифицирует как «безумную». «Не подлежит никакому сомнению, — свидетельствует он, — что всю эту ночь полковник Полковников и некоторые другие офицеры штаба округа находились в постоянных контактах с противоправительственными правыми организациями, усиленно действовавшими тогда в городе, как, например, с советом Союза казачьих войск, с Союзом георгиевских кавалеров, с Санкт-Петербургским отделом Союза офицеров и прочими подобного же рода военными и гражданскими учреждениями». Последующие историки выяснят, был ли предметом этих переговоров коварный проект низложения Керенского руками большевиков, как подозревает Керенский, или последняя попытка организовать оборону. Пишущему эти строки представляется более вероятным, что готовность к защите правительства не отсутствовала в этих правых кругах, но значительно ослабела в течение ночи, после того как они были фактически отстранены распоряжениями Керенского от организации обороны столицы. Об этой перемене настроения свидетельствует сам Керенский, говоря, что уже с вечера юнкера, настроение которых сначала было превосходно, стали терять бодрость духа; позднее начала волноваться команда блиндированных автомобилей; каждая лишняя минута напрасного ожидания подкреплений все более понижала «боеспособность» у тех и у других. Естественно, ни юнкера, ни команда автомобилей, ни казаки не хотели очутиться в одиночестве. Решение зависело теперь от того, как отнесется к защите Временного правительства Северный фронт и вызванные с фронта эшелоны.
В ожидании этих подкреплений Керенский и Коновалов, оставшиеся в Зимнем дворце одни, переживали тревожные часы. «Мучительно тянулись долгие часы этой ночи, — вспоминает Керенский. — Отовсюду мы ждали подкреплений, которые, однако, упорно не подходили. С казачьими полками шли беспрерывные переговоры по телефону. Под разными предлогами казаки упорно отсиживались в своих казармах, все время сообщая, что вот-вот через 15-20 минут они “все выяснят” и “начнут седлать лошадей”». С другой стороны, партийные боевые силы не только не появлялись в штабе, но и в городе не проявляли никакой деятельности. Этот загадочный с первого взгляда факт объясняется крайне просто. Партийные центры, увлеченные бесконечными переговорами со Смольным, гораздо более рассчитывая на авторитет «резолюции», чем на силу штыков, не удосужились вовремя сделать соответствующие распоряжения». На обязанности социалистических сторонников Керенского остается объяснить, какими именно «боевыми силами» они могли располагать в эту минуту и какого рода распоряжения они упустили сделать. Разделяя по своей политической схеме все общественные круги на три группы: «большевиков слева», «большевиков справа» и «круги, искренно преданные революции и связанные в своей судьбе с судьбой Временного правительства», Керенский определенно отбрасывает две первые группы как враждебные, и возлагает в конечном счете ответственность на третью группу, среди которой, по ее свидетельству, «господствовала какая-то непонятная уверенность, что «все образуется», что нет никаких оснований особенно тревожиться и прибегать к героическим мерам спасения». Вне ответственности отчасти только он сам. Историку остается еще раз констатировать, что вплоть до 24 октября глава правительства разделял обрисованную им психологию своих единомышленников...
Ночь на 25 октября прошла в этих волнениях и взаимных обвинениях. «В седьмом часу утра, — вспоминает Керенский, — переговорив еще раз по прямому проводу со ставкой Главкосева о всяческом ускорении высылки в Санкт-Петербург верных войск, так и не дождавшись казаков, которые все еще “седлали лошадей’, мы с Коноваловым, разбитые впечатлениями этой ночи и переутомленные, отправились (из штаба) назад в Зимний хоть немного вздремнуть».
Не прошло и часа, как задремавший на оттоманке Керенский был разбужен фельдъегерем, принесшим тревожные вести. Большевики захватили Центральную телефонную станцию, и все дворцовые телефонные сообщения с городом прерваны; Дворцовый мост под окнами комнат Керенского занят пикетами матросов-большевиков; Дворцовая площадь безлюдна и пуста...
«Посоветовавшись с министрами Коноваловым и Кишкиным, подоспевшим к этому времени, и переговорив с некоторыми оставшимися верными присяге офицерами штаба», Керенский решил «ехать, не теряя ни минуты, навстречу эшелонам, застрявшим где-то у Гатчины», оставив в Зимнем дворце беспомощное правительство.
В десятом часу утра на дом к одевавшемуся В. Д. Набокову позвонили два офицера. Взволнованным тоном они сказали ему: «Вы, вероятно, знаете, что началось восстание; почта, телеграф, телефон, арсенал, вокзалы захвачены; все главные пункты в руках большевиков; войска переходят на их сторону, сопротивления никакого; дело Временного правительства проиграно. Наша задача спасти Керенского, увезти его поскорее на автомобиле навстречу тем оставшимся верными Временному правительству войскам, которые двигаются к Луге. Все наши моторы захвачены или испорчены». Они просили В. Д. Набокова достать им два «закрытых автомобиля». Не получив просимого, они повторили попытку у секретаря американского посольства Уайтхауза. Вот как рассказывает об этом американский посол Дэвид Френсис в своей книге: «Секретарь Уайтхауз вбежал ко мне в сильном возбуждении и сказал, что за его автомобилем, на котором развевался американский флаг, следовал до его квартиры русский офицер, заявивший, что Керенскому этот автомобиль нужен для поездки на фронт. Уайтхауз и его шурин барон Рамзай отправились с офицером в главный штаб, чтобы проверить источник этого изумительного заявления. Там они нашли Керенского... Все были страшно возбуждены, и царствовал полный хаос. Керенский подтвердил заявление офицера, что ему нужен автомобиль Уайтхауза, чтобы ехать на фронт. Уайтхауз заявил: это мой собственный автомобиль, а у вас (он показал на Зимний дворец, по другую сторону площади) больше тридцати автомобилей ожидают у подъезда. Керенский отвечал: они ночью испорчены, и большевики распоряжаются всеми войсками в Петрограде, за исключением немногих, заявляющих о своем нейтралитете; они отказываются подчиняться моим приказаниям. Уайтхауз и Рамзай, посоветовавшись наспех, пришли к резонному заключению, что, так как автомобиль уже захвачен фактически, они больше противиться не могут. Выйдя из штаба, Уайтхауз вспомнил об американском флаге и, вернувшись, сказал офицеру, просившему об автомобиле, что он должен снять флаг, прежде чем использует автомобиль. Тот возражал, и после некоторых пререканий Уайтхаузу пришлось удовлетвориться протестом против того, чтобы Керенский пользовался флагом... Позднее до меня дошли слухи, что Керенский выехал из города на автомобиле американского посольства и под американским флагом»…
Главное внимание восставших было, конечно, направлено на министров и на Совет республики. Созванные на утреннее заседание министры собирались в Зимний дворец... Подъезжавший… к Зимнему дворцу на заседание министр С. Н. Прокопович был арестован вместе с Е. Д. Кусковой. Последняя была отпущена. Позднее у выхода Миллионной стали броневики, державшие, согласно решению бронебатальона, «нейтралитет» между правительством и Лениным.
Все улицы вокруг Мариинского дворца также были понемногу заняты. Собравшиеся довольно рано по приглашению председателя Авксентьева члены президиума Совета республики обсуждали создавшееся положение. Другие члены постепенно подходили, когда Мариинский дворец был оцеплен. Солдаты расположились внутри дворца шпалерами по большой лестнице, ведущей в бельэтаж дворца из нижнего вестибюля. Около часу дня членам президиума было передано требование немедленно расходиться, иначе через полчаса начнется обстрел. Оставалось только подчиниться силе. Совет старейшин протестовал против насилия и поручил своему председателю созвать Совет республики при первой возможности. Об этом решении было доложено немногим членам, собравшимся в почти пустом зале заседаний. Никакой попытки, подобно той, какую сделала городская дума, оставить организованный орган или группу членов, чтобы реагировать на события, не было сделано. В этом сказалось общее сознание бессилия этого эфемерного учреждения и невозможность для него после принятой накануне резолюции, предпринимать какие бы то ни было совместные действия. Один за другим члены Совета проходили по лестнице среди развалившихся в удобных позах солдат, бросавших на них равнодушные или злобные взгляды. Внизу, в дверях, просматривали документы уходящих и выпускали на площадь поодиночке. Ожидали сортировки членов и кое-каких арестов. Но у революционного штаба были другие заботы. Члены Совета были пропущены все, кроме князя В. А. Оболенского, короткая задержка которого была, очевидно, вызвана его титулом. Мариинский дворец опустел…
В помещении главного штаба против дворца — единственная территория, оставшаяся еще в распоряжении правительства, — происходило обсуждение способов борьбы с восстанием. Никаких действенных способов, собственно, уже не оставалось, и немудрено, что отзывы военных участников совещания: Багратуни, Полковникова, приглашенного на совещание генерала Алексеева — были самые пессимистические. Представители казачьих полков, предлагавшие правительству поддержку накануне, теперь заявили петроградскому Совету, что приказаний правительства они исполнять не будут, а, оставаясь нейтральными, готовы нести охрану государственных имуществ и личной безопасности граждан. Полки гарнизона не повиновались приказам штаба и арестовывали своих офицеров. На площадь между дворцом и штабом к полудню постепенно собирались, по приказаниям штаба, юнкера… …настроение юнкеров было очень сложное. Они колебались между необходимостью исполнить долг, защищая родину от врагов всего того, что для них было свято, и недоверчивым отношением к правительству, в особенности «главноуговаривающему» Керенскому. В психологии падающей власти они видели слишком много общего с тем, против чего им предстояло сейчас бороться, рискуя жизнью. Естественно, что уже при обсуждении положения утром в «Советах» школ обнаружились разногласия. В течение дня эти разногласия усиливались по мере того, как для юнкеров выяснились безнадежность положения и их изолированность, отсутствие Керенского, отъезд которого они считали побегом, недостаток боевых запасов для занятия дворца и отсутствие единого компетентного руководства. Н. М. Кишкин, участвовавший в утреннем совещании штаба, пытался вдохнуть в защитников веру в возможность обороны до подхода с фронта частей, за которыми поехал Керенский. Но он должен был убедиться, что у начальства округа этой веры не было... Генерала Алексеева Савинков настойчиво убеждал поехать в Союз казачьих войск, с которым он в это время имел контакты и который сделал его своим представителем в Совете республики. Но было ясно, что руководители Союза так же мало могут распоряжаться казачьими полками, как штаб — войсками гарнизона. Генерал Алексеев вынужден был признать, что его дальнейшее участие в руководстве бесполезно, ибо некем руководить. После этого Савинков выехал к Керенскому.
Около четырех часов дня А. И. Коновалов пробовал созвать в Зимний дворец на совещание общественных деятелей, близких к кабинету, для обсуждения положения с заседавшими во дворце министрами. В. Д. Набоков, которому удалось пробраться в Зимний дворец через шпалеры солдат, оцеплявших Дворцовую площадь, застал там следующую картину: «В зале находились все министры, за исключением Н. М. Кишкина... Министры группировались кучками, одни ходили взад и вперед по зале, другие стояли у окна. С. Н. Третьяков сел рядом со мной на диване и стал с негодованием говорить, что Керенский их бросил и предал, что положение безнадежное... «Само собой разумеется, — прибавляет Набоков, — что мое присутствие оказалось совершенно бесполезным. Помочь я ничем не мог, и когда выяснилось, что Временное правительство ничего не намерено предпринимать, а занимает выжидательно-пассивную позицию, я предпочел удалиться... Минут через 15-20 после моего ухода все выходы и ворота были заперты большевиками, уже никого больше не пропускавшими».
Немногочисленные защитники Зимнего дворца, оставшись без руководства, в первой половине дня еще поддерживали свой оптимизм всякого рода слухами. То вдруг распространялось между ними известие, что «эшелоны генерала Краснова в Петрограде и уже заняли Николаевский и Царскосельский вокзалы». То стрельба, раздававшаяся со стороны Невского, толковалась в том смысле, что «казаки уже идут к дворцу с Николаевского вокзала». Чем дальше, конечно, тем меньше все подобные слухи находили охотников верить.
С утра собравшиеся на Александровской площади юнкера еще получили боевые задания, и была сделана попытка употребить их для наступательных действий. Штаб хотел очистить от большевиков телефонную станцию на Морской, из которой восставшие перехватывали все сообщения между штабом, дворцом и войсковыми частями. Решили было также послать помощь Совету республики в Мариинском дворце. Но до дворца добраться уже не удалось. Установленное юнкерами «наблюдение» за телефонной станцией выяснило лишь полную невозможность для них справиться с захватившими станцию большевиками. Военный комиссар Станкевич, пытавшийся руководить этими слабыми попытками сопротивления, вошел в конце концов в переговоры с восставшими и «согласился прекратить осаду телефонной станции, получив за это свободный проход для юнкеров» (Синегуб). Часть юнкеров, однако, была захвачена большевиками. Остальные, около трех часов дня вернувшись на Александровскую площадь, застали там прежнюю картину хаоса и отсутствие всякой распорядительности. В Белом зале дворца комитеты Ораниенбаумской и Петергофской школ устроили совещание и вызвали представителя правительства для объяснений. Не удовлетворившись объяснениями вышедшего к ним Пальчинского, они собрали общий митинг гарнизона Зимнего дворца, на который пришли уже члены правительства. Речи Коновалова, Маслова, Терещенко были, по рассказам юнкеров, приняты без всякого «уважения». «В конце концов все же договорились, и юнкера обещали остаться, если будет проявлена активность и если информация событий будет отвечать действительности» (Синегуб). Начальник инженерной школы был назначен комендантом обороны Зимнего дворца, и ему были подчинены все собравшиеся во дворце силы.
Увы, сил этих было немного, и настроение защитников Временного правительства продолжало ухудшаться. Наскоро был разработан план обороны дворца юнкерскими частями. К ним присоединился вечером отряд казаков-«стариков», не согласившихся с решением своей «молодежи» держать нейтралитет в завязавшейся борьбе. Пришли также инвалиды — георгиевские кавалеры и ударная рота женского батальона смерти. Была начата постройка баррикад из поленниц дров, сложенных на площади перед дворцом. Но в этот момент артиллерийский взвод Константиновского училища получил приказание от начальника училища уйти из дворца и увезти орудия. Орудия эти при выезде на Невский были немедленно захвачены большевиками и направлены против дворца. За юнкерами-константиновцами из дворца двинулись и казаки. Среди них уже оказались агитаторы, которые обещали им свободный пропуск из дворца со стороны Зимней канавки, где они поместились...
В седьмом часу вечера к Временному правительству явились парламентеры восставших, два солдата. Они требовали, чтобы правительство признало себя низложенным. В противном случае они грозили обстрелом дворца из орудий. Министры устроили совещание по поводу этого предложения. На совещании оба представителя военной силы — генерал Маниковский и адмирал Вердеревский — высказались в том смысле, что дальнейшее сопротивление бесполезно, и необходимо либо сдаться победителям, либо найти пути спасения. Однако же штатские министры в эту решительную минуту поняли, что с проигрышем военного столкновения их политическая роль еще не кончена...
После отказа правительства сдать дворец в восьмом часу вечера началась сперва ружейная, потом и орудийная стрельба по дворцу. Стрелял крейсер «Аврора»... Матросы, высадившись у Николаевского моста, подобрались ко дворцу, перебегая от здания к зданию по набережной... В то же время нижний этаж здания дворца со стороны Канавки наполнялся сторонниками большевиков. Грозя новым обстрелом дворца с «Авроры», агитаторы предлагали свободный выход и пощаду тем, кто сложит оружие и выйдет из дворца добровольно. Часть юнкеров второй Ораниенбаумской школы склонялась к этому решению...
Защитникам дворца, наконец, стало ясно, что дальнейшее сопротивление толпам восставших, имевших своих единомышленников внутри и беспрепятственно проникших во дворец все новыми и новыми группами, невозможно. Комендант обороны вступил в переговоры с парламентерами и сдал дворец на условиях, что юнкерам будет сохранена жизнь. Относительно судьбы правительства парламентеры отказались дать какие-либо обещания. Ораниенбаумские юнкера окончательно решили уйти. Группа оставшихся юнкеров с винтовками продолжали охранять Временное правительство. Получив известие о сдаче, министры некоторое время продолжали колебаться, и Пальчинский настаивал на дальнейшей обороне, пытаясь созвать оставшихся юнкеров. Было, однако, очевидно, что не только защищаться, но и вести формальные переговоры об условиях сдачи было уже поздно. Толпа большевиков быстро приближалась к последнему убежищу министров. Она состояла из матросов, солдат и красногвардейцев.
Впереди толпы шел, стараясь сдерживать напиравшие ряды, низенький, невзрачный человек; одежда его была в беспорядке, широкополая шляпа сбилась набок, на носу едва держалось пенсне... Это был Антонов... Антонов, сопровождаемый Пальчинским, был приглашен последним войти в охранявшийся юнкерами кабинет, где заседали министры...
Хриплым голосом Антонов объявил, что всякое сопротивление бесполезно, и предложил беспрекословно подчиняться дальнейшим распоряжениям его и военных команд. Правительство решило принять сдачу без всяких условий, подчиняясь силе, и предложило юнкерам последовать его примеру. Антонов вызвал в помещение министров двадцать пять вооруженных лиц, по выбору толпы, и передал им охрану сдавшихся министров.
Комиссар Чудновский составил протокол об аресте восемнадцати человек: Коновалова, Кишкина, Вердеревского, Третьякова, Маслова, Ливеровского, Маниковского, Гвоздева, Малянтовича, Борисова, Смирнова, Салазкина, Бернацкого, Терещенко, Рутенберга, Никитина и Пальчинского. На протоколе подписались, кроме комиссара, выбранные для охраны министров солдаты. Затем арестованных вывели на Миллионную, где они оказались среди вооруженной толпы солдат и матросов, отчасти подвыпивших, которые требовали, чтобы им выдали Керенского. Узнав, что Керенского тут нет, они готовы были излить свой гнев на находившихся налицо. Кое-как, с громадным трудом, шествие двинулось от Зимнего дворца к Петропавловской крепости. Понадобилось три часа, чтобы пройти этот короткий путь, загроможденный разъяренными толпами народа. Вот как описывает это путешествие один из участников министр А. М. Никитин: «Толпа набросилась на нас с криками: расстрелять их, кровопийцы наши, поднять их на штыки, к черту автомобили и т. д. Толпа прорвала окружавшую нас охрану, и если бы не вмешательство Антонова, то я не сомневаюсь, что последствия были бы для нас очень тяжелыми. Нас повели пешком по Миллионной, по направлению к Петропавловской крепости. Антонов в пути все время торопил нас, опасаясь самосудов. Мы шли, окруженные разъяренной толпой. Когда мы вышли на Троицкий мост, нас встретила новая толпа солдат и матросов. Матросы кричали: “Чего с ними церемониться, бросайте их в Неву!” Нам снова грозила опасность. Тогда мы взяли под руки караульных и пошли с ними шеренгой. В это время с другого конца моста началась усиленная стрельба. Стреляли красногвардейцы, а также вооруженные солдаты с автомобиля. Сопровождавшая нас толпа моментально разбежалась, что и спасло нас от самосуда. Мы все легли на землю вместе с караульными (это не совсем верно: трое министров — Ливеровский, Терещенко и Третьяков, последний особенно открыто и демонстративно, остались стоять). Стрельба длилась долго, и только когда мы выслали вперед караульных, которые объяснили, что это — свои, стрельба прекратилась. Мы встали и были приведены в крепость».





Штурм Зимнего дворца

Автор - Дмитрий Бурминский.

Множество «чёрных мифов» связано со штурмом «Зимнего дворца» 25 октября 1917 года. Что только не напридумывали про это событие. Создание фейков началось буквально через несколько часов после захвата «зимнего» большевиками. Сочиняли, что всех защитников дворца убили на месте, что женский батальон, несший охрану во дворце, был весь жестоко изнасилован, что сокровища дворца были разграблены, а всё хранившееся в нём вино было выпито чуть ли не Лениным лично.
[Читать далее]
Штурм «Зимнего дворца» для большевиков был символическим жестом. К вечеру 25 октября они уже контролировали все важные стратегические пункты Петрограда. Власть в городе уже и так принадлежала им. Но для того, чтобы революция победила, нужно было взять «Зимний» и свергнуть Временное правительство.

Захват «Зимнего дворца» мы представляем себе в основном по фильму Михаила Ромма «Ленин в Октябре», который был снят в 1937 году. Именно благодаря этому фильму мы «знаем», что большевики огромной толпой лезли через кованую решётку в воротах дворца, что они шли на штурм через парадный вход во дворец, что им приходилось преодолевать баррикады, построенные защитниками цитадели «министров-капиталистов». Так вот, это всё – придумка режиссёра фильма.

Начнём с того, что никакой решётки на входе во дворец не было (её придумал Ромм по совету Сталина, потому что посчитали, что это красиво – матросы, лезущие по решётки). Большевики не шли на штурм через парадные ворота – там были пулемёты защитников. Баррикады также никто не штурмовал – атакующие могли попасть под перекрёстный огонь защитников дворца.

События перед штурмом

К вечеру 25 октября большая часть защитников «Зимнего дворца» разбежалась. Большевики, окружившие дворец, выпускали из него всех беспрепятственно. Во дворце оставалось 137 женщин из «Женского батальона смерти», 3 роты (270 человек) юнкеров и 40 георгиевских инвалидов, которых возглавлял капитан на протезах.

Сохранился записанный одним из защитников Зимнего поручиком Александром Синегубом рассказ, о том, как дворец покинули пришедшие на подмогу Временному правительству казаки. Узнав о том, что большевики выпускают всех из осаждённого дворца, казачьи старшины решили увести своих бойцов. Синегуб бросился агитировать казаков остаться. На что ему ответил один из «станишников»:

«Когда мы шли сюда, нам сказок наговорили, что здесь чуть ли не весь город с образами, да все военные училища и артиллерия, а на деле-то оказалось: жиды да бабы, да и правительство тоже наполовину из жидов. А русский народ там, с Лениным, остался». Казаки ушли.

Городская Дума Петрограда, в которой были, в основном, представители либеральных кругов, решили пойти к Зимнему и передать его защитникам хлеб и колбасу. Однако на подходах к дворцу думская делегация и сочувствующие им были остановлены матросами, которые пообещали, что, если думцы попытаются пробиться во дворец, матросы разгонят их прикладами. После чего либералы со своей колбасой вернулись в Думу.

К восьми часам вечера большевики решили договориться с осаждённым Временным правительством по мирному, предложив не проливать кровь с обеих сторон и сдаться. Для этого они отправили осаждённым телеграмму. К девяти вечера Временное правительство ответило большевикам отказом. И через сорок минут большевики пошли на штурм дворца.

Штурм

Первый штурм дворца проходил так: после залпа с «Авроры» с двух сторон началась стрельба из винтовок и пулемётов. Длилось это примерно час. После чего большевики решили сменить тактику и стали проникать во дворец через окна и служебные входы небольшими отрядами. Вот как описывает события американский журналист Джон Рид:

«…мы увидели, что со стороны Невы не осталось ни одного юнкера. Тогда мы ворвались в двери и полезли вверх по лестницам, кто в одиночку, а кто маленькими группами. На верхней площадке юнкера задерживали всех и отнимали винтовки. Но наши ребята всё подходили да подходили, пока нас не стало больше. Тогда мы кинулись на юнкеров и отобрали винтовки у них…»

Результатом первого штурма дворца стала сдача женского батальона. Девушки предприняли неудачную вылазку – они побежали к арке главного штаба, где попали в руки патруля красных. Всех сразу разоружили.

Ряды защитников поредели окончательно. В конце концов через задние двери дворца, которые никто уже не охранял, большевики вошли в здание. Их встретили пустые коридоры. Большевики постепенно наполняли собой дворец, разоружая и отпуская «под честное слово не стрелять в народ» его защитников. Эту небольшую передышку министры Временного правительства посчитали победой – что штурм им удалось отбить.

Хотя дворец и был уже частично захвачен, со стороны, выходящей к Неве, всё ещё продолжали сопротивляться его защитники. В 11 вечера большевики пошли на второй штурм. Первые три атаки юнкера отбили, но в четвертую пошли в бой подошедшие на помощь большевикам 450 гренадеров 106 пехотной дивизии. Сопротивление было сломлено, Зимний дворец был взят.

Арест членов «Временного правительства»

К часу ночи во взятый Зимний дворец прибыл член Военно-Революционного комитета Владимир Антонов-Овсеенко, который в 2 часа 10 минут арестовал находившихся в Малой столовой членов Временного правительства. Есть версия, что Антонов-Овсиенко и его люди заблудились в неосвещенном дворце и вышли к столовой случайно.

Вот как описан арест одним из членов Временного правительства Семёном Масловым:

«...Антонов именем революционного комитета объявил всех арестованными и начал переписывать присутствовавших. Первым записался мин. Коновалов, затем Кишкин и др. Спрашивали о Керенском, но его во дворце не оказалось...»

После ареста бывших министров отправили под охраной в «Петропавловскую крепость».

Грабежи в «Зимнем дворце»

Грабежи начались сразу во время штурма и после него, причём устраивали их как тех, кто захватил дворец, так и те, кто его защищал. Большевики стали сразу жёстко пресекать мародёрство, поэтому, вопреки современным мифам, тотального грабежа не было. Через 5 дней после штурма специальная комиссия Городской думы, а это были противники большевиков, произвела обследование разгрома Зимнего дворца и установила, что ценных художественных предметов искусства дворец потерял, но немного. Вот как описывает эти события Джон Рид:

«Увлечённые бурной человеческой волной, мы вбежали во дворец через правый подъезд, выходивший в огромную и пустую сводчатую комнату — подвал восточного крыла, откуда расходился лабиринт коридоров и лестниц. Здесь стояло множество ящиков. Красногвардейцы и солдаты набросились на них с яростью, разбивая их прикладами и вытаскивая наружу ковры, гардины, белье, фарфоровую и стеклянную посуду. Кто-то взвалил на плечо бронзовые часы. Кто-то другой нашёл страусовое перо и воткнул его в свою шапку. Но, как только начался грабёж, кто-то закричал: «Товарищи! Ничего не трогайте! Не берите ничего! Это народное достояние!» Его сразу поддержало не меньше двадцати голосов: «Стой! Клади всё назад! Ничего не брать! Народное достояние!» Десятки рук протянулись к расхитителям. У них отняли парчу и гобелены. Двое людей отобрали бронзовые часы. Вещи поспешно, кое-как сваливались обратно в ящики, у которых самочинно встали часовые. Всё это делалось совершенно стихийно. По коридорам и лестницам всё глуше и глуше были слышны замирающие в отдалении крики: «Революционная дисциплина! Народное достояние!»

Мы пошли к левому входу, т.е. к западному крылу дворца. Здесь тоже уже был восстановлен порядок. «Очистить дворец! — кричали красногвардейцы, высовываясь из внутренних дверей. — Идёмте, товарищи, пусть все знают, что мы не воры и не бандиты! Все вон из дворца, кроме комиссаров! Поставить часовых!…»

Двое красногвардейцев — солдат и офицер — стояли с револьверами в руках. Позади них за столом сидел другой солдат, вооружённый пером и бумагой. Отовсюду раздавались крики: «Всех вон! Всех вон!», и вся армия начала выходить из дверей, толкаясь, жалуясь и споря. Самочинный комитет останавливал каждого выходящего, выворачивал карманы и ощупывал одежду. Всё, что явно не могло быть собственностью обыскиваемого, отбиралось, причём солдат, сидевший за столом, записывал отобранные вещи, а другие сносили их в соседнюю комнату. Здесь были конфискованы самые разнообразные предметы: статуэтки, бутылки чернил, простыни с императорскими монограммами, подсвечники, миниатюры, писанные масляными красками, пресс-папье, шпаги с золотыми рукоятками, куски мыла, всевозможное платье, одеяла. Один красногвардеец притащил три винтовки и заявил, что две из них он отобрал у юнкеров. Другой принёс четыре портфеля, набитых документами. Виновные либо мрачно молчали, либо оправдывались, как дети. Члены комитета в один голос объясняли, что воровство недостойно народных бойцов. Многие из обличённых сами помогали обыскивать остальных товарищей».

После штурма Зимний дворец оставили практически без охраны, чем воспользовались мародёры, начав растаскивать из него ценности. Большевики, увидев грабежи, сразу поставили на охрану дворца солдат с приказом расстреливать мародёров на месте. Уже 1 ноября советское правительство выпустило заявление с требованием вернуть во дворец награбленное, обещая суровое наказание всем скупщикам краденного.

Всего по разным оценкам ущерб от грабежей составил 50 тысяч рублей.

Насилие над женским батальоном

Одним из главных мифов про штурм «Зимнего дворца» стал миф о насилиях над женским батальоном. Что только не придумали по этому поводу. Что женщин выкидывали из окон дворца, что все они были изнасилованы матросами, а потом убиты. Миф этот также появился через несколько дней после штурма.

Расследования по фактам насилия начали на второй день противники большевиков – либералы из Петроградской городской Думы (которых большевики не пустили в Зимний с колбасой и обещали побить прикладами). Особой симпатии к большевикам либералы не питали, но расследование провели честно. Заявив по его завершении, что все мифы о насилии над женщинами – это всего лишь элемент информационной войны против большевиков.

Вот какие факты были установлены комиссией либералов. Ни одной женщин большевики из окон не выбрасывали. Массовых изнасилований не было, всего было зафиксировано три случая насилия. Одна из женщин покончила с собой, оставив записку, что она «разочаровалась в своих идеалах».

После взятия «зимнего» женщин отправили в Павловские казармы, после отправили в Левашово, затем разрешили расселиться по частным квартирам в Петрограде.

Через три недели после штурма «Зимнего дворца» часть женщин обратилась в Военно- Революционный комитет Петрограда с просьбой расформировать батальон, чтобы «они снова могли носить платья». В середине ноября батальон был расформирован.

Судьба винных погребов

Этот миф также возник после штурма дворца практически на следующий день. Что большевики напаивали матросов из винных погребов, что они сами упивались царскими винами. На самом деле большевики никого не спаивали, да и сами в тотальном пьянстве замечены не были. Как раз наоборот. Винные погреба Зимнего внушали им опасение, что, дорвавшись до бесплатного, народ может упиться и что-нибудь натворить.

Поэтому было принято решение всё вино, хранившееся в Зимнем дворце, вылить в Неву. К месту, где сливали вино в реку, сбежался народ. Вначале толпа попыталась отбить вино, но солдаты пообещали стрелять. После чего толпа успокоилась. Лев Троцкий вспоминал: «Вино стекало по каналам в Неву, пропитывая снег, пропойцы лакали прямо из канав».

Кстати, как раз отсюда и возник миф, что алая кровь защитников дворца, расстрелянных большевиками, стекала в Неву ручьями. Но это была не кровь, а красное вино.

Количество погибших

Точного количества погибших с обеих сторон при взятии дворца не знает никто. Но никаких сотен или даже тысяч убитых не было. Большинство историков сходятся во мнении, что во время штурма было убито 7 человек.

Иностранные журналисты отметили такой факт той ночи: «Город был спокоен, быть может, спокойнее, чем когда бы то ни было. За это ночь не случилось ни одного грабежа, ни одного налёта».



Протопресвитер Шавельский о белых. Часть I

Из книги Георгия Ивановича Шавельского "Воспоминания последнего Протопресвитера Русской Армии и Флота".

30 сентября 1918 г… я… прибыл из Витебска в гетманский Киев…
В Дюльбер я прибыл 6 ноября, в день рождения великого князя.
…герцог Сергей Георгиевич Лейхтенбергский (пасынок великого князя Николая Николаевича) и отчасти граф Тышкевич (женатый на дочери великой княгини Анастасии Николаевны) не умели скрыть своего настроения. Сергей Георгиевич уже вел интригу против Романа Петровича, как естественного наследника при успехе противобольшевистской борьбы и возможном затем приглашении Россией на Всероссийский престол великого князя Николая Николаевича, как возглавителя этой борьбы. Еще более он вел интригу против своей тетки, великой княгини Милицы Николаевны, которая мечтала о короне на голове своего сына Романа.
Духовная атмосфера Дюльбера поразила меня…
[Читать далее]Великий князь всегда был склонен к мистицизму.
Под влиянием же последних переживаний его мистическое настроение еще более усилилось. Чем для мистически настроенной царицы был Распутин, тем теперь стал для великого князя живший со своей семьей на полном содержании у последнего капитан I ранга А. А. Свечин, женатый на дочери адмирала Чухнина. Мистик, а может быть, и ханжа - он, после пережитых при большевиках в Севастополе ужасов, впал в крайнее суеверие и кликушество. Во всем он искал знамений и чудес и эти знамения старался навязывать каждому встречному. В данное время он находился под обаянием какой-то расслабленной, лежавшей в Ялте, матушки Евгении, всё время пророчествовавшей, и одного иеромонаха Георгиевского монастыря, удивлявшего одних своими пророчествами, других своими чудачествами.
Со Свечиным познакомил великого князя герцог Лейхтенбергский, сослуживец Свечина. Мистически настроенный великий князь сразу подпал под влияние Свечина. Последний сумел зачаровать великого князя пророчествами матушки Евгении, вещавшей о близко ожидающей великого князя роли спасителя России и в экстазе чуть ли не видевшей его уже с венцом на голове.
Как только я прибыл в Дюльбер, мой старый приятель по Ставке в Барановичах, доктор Б. З. Малама, ознакомил меня с настроением в великокняжеской семье и с ролью Свечина. В первый же вечер великий князь и Свечин сами выдали себя. Вечером, после обеда и кофе, великий князь пригласил меня в кабинет. Сначала мы говорили об общих делах, вспоминали прошлое. Но скоро пришел Свечин, и беседа наша сразу приняла особый характер. Великий князь с экзальтацией начал мне рассказывать, как Господь через дивную матушку Евгению открывает о нем Свою волю, коей он не может противиться, но должен подчиниться, раз она узнается из такого высокого источника, как обладающая даром прозрения матушка.
Свечин вставлял свои замечания, дополнявшие рассказ великого князя. Я слушал этот бред, стиснув зубы, но по временам не выдерживал и охлаждал увлекавшихся, советуя не искушать Господа, не требовать знамений и чудес, не верить слепо каждому пророчеству, ибо оно может быть от человека, а не от Бога, и ждать одного знамения - волеизъявления тех, кто ныне берется спасать Россию, и, если они позовут, идти, надеясь, что это глас Божий. Мои замечания не понравились моим собеседникам. Великий князь понял, что его излияния не встречают во мне сочувствия, быстро переменил разговор и скоро предложил идти спать, так как я устал с дороги. А Свечин на другой день обмолвился, что я более похож на протестантского пастора, чем на православного священника.
Ошеломленным ушел я от великого князя. Выслушанные откровения произвели на меня потрясающее впечатление. Новой распутинщиной повеяло от них. Разве не на почве крайнего мистицизма разрослась ужасная распутинская история? А чем она кончилась? И теперь с такого же мистицизма хотят начать стройку новой России и у матушек Евгений, подозрительного качества иеромонахов и сумасшедших Свечиных ищут указаний и наставлений.
…так как Добровольческая Армия тогда еще не выявила своего политического лица, то каждая группа лелеяла мысль, что она именно может занять господствующее положение.
Очень скоро, по прибытии в Екатеринодар, я был приглашен на "учредительное собрание" одною группою, как я потом разглядел, группою крайних правых. В этой группе роль заправил разыгрывали два молодых человека: капитан Хитрово и другой штабс-капитан, оба с очень подозрительной репутацией, как многие отзывались о них. Среди участников были: два брата генерал-лейтенанты Карцевы, полковник Кармалин, овцевод Бабкин и др. Имелось в виду образовать "русскую государственную партию". Прислушавшись к их разговорам, я понял, что у них вся государственность сводится к восстановлению всех помещичьих прав и сословных привилегий…
Приглядевшись к настроению и поведению собравшейся в Екатеринодаре интеллигенции, я вынес прочное убеждение: ничему она не научилась. Всё происшедшее очень отразилось на ее горбе и кармане: прежние богачи стали нищими и те, коих раньше не вмещали дворцы, и не могло нарядить никакое обилие одежд, теперь зачастую жили в подвалах и ходили почти в лохмотьях, но сердца и умы их остались прежними. Революция, по их мнению, бунт, а задача "государственной партии" - вернуть пострадавшим благоденственное и мирное житие, достойно наказав при этом бунтовщиков. Перестройка, обновление жизни, устранение накопившейся в прежнее время гнили, пересмотр жизненных норм, порядков государственных и т. п., необходимость всего этого чувствовалась только очень немногими, а большинством или ставилась под подозрение или совсем отрицалась.
Одновременно с этим политиканство работало вовсю. Все, кому было что и кому нечего было делать, обсуждали и критиковали и стратегию, и политику, при чем, каждый хотел, чтоб Деникин, Драгомиров и другие, стоящие у власти, мыслили и поступали так, как ему казалось лучшим. Драгомиров был забросан проектами, как надо устраивать Россию. В Екатеринодаре шаталось без дела множество генералов, старших по службе Деникина и большинство его сотрудников. Каждый из них считал, что он заслуженнее и потому не хуже, умнее Деникина, - это еще более усиливало и без того сложный и бурный аппарат этой говорильни, приносившей много зла и едва ли дававшей какие-либо добрые плоды.
Насколько я разобрался в отношениях старших чинов Добровольческой Армии между собою, они были таковы.
Наибольшим влиянием на ген. Деникина пользовался начальник Штаба, ген. И. П. Романовский, в свою очередь, очень прислушивавшийся к "кадетам", среди которых первую роль играли Н. И. Астров и M. M. Федоров. Драгомиров и Лукомский боялись влияния на Романовского "кадетов" и не одобряли влияния последнего на Деникина…
В Особом Совещании - своего рода Государственном Совете при ген. Деникине - главную роль играли кадеты…
…ни в гражданских, ни в военных кругах ген. Деникин особой любовью не пользовался.
Кроме его замкнутости, этому в сильной степени способствовало следующее обстоятельство. И офицерство, и все чины Добровольческой Армии, и сам ген. Деникин влачили нищенское существование. Жизнь вздорожала, ценность денег упала, - требовались для приличного существования большие оклады.
Кубанский Атаман в конце 1918 г. получал 5 тысяч рублей в месяц, при всем готовом, а ген. Деникин в это самое время имел тысячу с небольшим в месяц, без всего готового. Его помощники - еще меньше. Чиновники и офицеры получали крохи. Нужда всюду остро заявляла о себе.
…все, кому не лень было, критиковали Деникина. Одни вздыхали по Корнилове; другие тосковали по Алексееве; третьи, как ген. Г. M. Ванновский, всех ругали, очевидно - не договаривая, что они устроили бы всё, если б дали им всю власть; четвертые указывали на Колчака: его бы, мол, сюда! А когда у последнего начались удачи, тогда все заговорили: вот кто спасет Россию! Нашему теляти волка не поймати. У нас ничего не выйдет. Помог бы хотя Бог отбиться, а то припрут большевики к морю, - куда тогда денешься? И был момент, когда многие бросились изучать карту: куда и как бежать? От желающих же пробраться к Колчаку отбою не было.
Несомненно, все эти толки и пересуды доходили до Деникина и, конечно, не могли радовать его: страдал он от своего тыла не меньше, чем от неприятеля. Тыл всегда один и тот же: малодушный, трусливый, корыстный и завистливый, жалкий фразер и сплетник. Всё это, однако, не мешало Деникину оставаться полным распорядителем судеб территории, занятой его войсками. Диктаторская власть находилась в его руках. Особое Совещание фактически было только совещательным органом при нем. Окончательные решения принимались им.
…архим. Григорий был "известный спекулянт по вину и сахару, предавший своего друга, прот. Восторгова и миссионера Варжанского". Это же я слышал от митр. Платона и Таврического архиеп. Димитрия. Некоторое время архим. Григорий служил в армии, под моим начальством.
Я вынес убеждение, что это человек низкий, нахальный, продажный, беспринципный.

Предупрежденный моей телеграммой о цели нашего приезда, архиеп. Агафодор принял нас, как милый, гостеприимный хозяин: для встречи нас выслал на вокзал своего викария, еп. Михаила и эконома, иеромонаха Серафима, угощал по-архиерейски.
(Каково же было наше удивление, когда финансовой комиссии собора экономом, иереем Серафимом, был предъявлен длинный счет, почти на 1.500 р. за угощение нас 1-2 мая. Там не были забыты и извозчики, на которых нас привозили с вокзала и отвозили на вокзал - и тогда не позволили нам уплатить им, и редиска с архиепископского огорода и консервы. Оказалось, что консервов за сутки мы втроем съели почти на 500 р. Епископ, возглавлявший комиссию, рассматривавшую этот счет, ядовито заметил: "Если бы три человека за день съели консервов на 500 р., они, наверное, не выжили бы"…
Ужинать с ним было легко и приятно, беседовать же о деле куда труднее.
Когда мы изложили ему свою просьбу, он запротестовал: нельзя открывать собор, не снесшись с Патриархом, - надо сначала с ним снестись. Мы объяснили ему, что потому-то собор и открывается, что нельзя сноситься с Патриархом, что Патриарх ничего не будет иметь против этого доброго и необходимого дела. В конце концов, он согласился. Чтобы старец не передумал или не переубедили его, мы сейчас же принялись за писание бумаг Главнокомандующему и архиереям, с целью тут же немедленно заставить старца подписать их и отсюда же их разослать. Положиться на слово старца нельзя было: после Московского Собора он еще более одряхлел, - плохо соображал, всё путал, забывал. Сидя за чаем, он серьезно спросил меня:
- А К. П. Победоносцев (? в 1906 г.) помер?
- Умер, владыка, умер, давно умер! - ответил я.
- А-а, помер!.. Хороший был человек. Царство ему небесное! перекрестился архиепископ.
Когда на следующий день я стал читать архиеп. Агафодору написанные бумаги, он с удивлением начал спрашивать меня:
- Разве надо собирать Собор? А как же без благословения Патриарха? и т. п. Словом, за ночь всё было забыто или перепутано. Пришлось убеждать снова и, слава Богу, опять удалось убедить…
17 мая я выехал на Собор, чтобы, заблаговременно прибыв, наладить его открытие. На ст. Кавказской я встретился с едущими на Собор донцами, во главе с архиеп. Митрофаном и его викарием, еп. Гермогеном. Я неосторожно обмолвился по поводу их промаха, выразившегося в их отказе устроить Собор у себя и повлекшего к тому, что честь открытия Собора падет теперь на долю Ставропольского архиепископа. А могла бы она принадлежать донцам. Мой укор сильно задел представителей Всевеликого Войска Донского. Побеседовавши дальше с ними о Соборе, я ужаснулся: они ехали в Ставрополь с желанием провалить Собор…
…я застал архиеп. Агафодора сидящим за столом с ректором семинарии, прот. Н. Ивановым. Пред ними лежала записка, и ректор что-то втолковывал архиепископу. В этом же положении я несколько раз заставал их и после обеда. Оказалось, - старец заучивал составленную ректором речь пред открытием Собора.
- Надежен ваш ученик? - спросил я вечером ректора.
- Боюсь, что не выдержит экзамена, - ответил ректор.
Вечером съехались остальные члены Собора, а 19-го открылся Собор. Торжество началось совершением литургии. Служили: архиепископы - Агафодор, Митрофан и Димитрий, епископы - Макарий и Гермоген со множеством духовенства. Агафодор еле двигался, возгласы произносил по подсказке, вообще, участие его в богослужении придавало последнему более похоронный, чем торжественный характер. Причастившись, Агафодор сел в кресло. К нему подошел Кубанский еп. Иоанн, 12-й год состоявший его викарием.
- А вы кто такой? - спросил его Агафодор.
- Разве не узнаете меня? - с удивлением спросил Иоанн.
- Нет, нет, не узнаю!
- Я же викарий ваш, Кубанский еп. Иоанн.
Агафодор внимательно посмотрел на Иоанна:
- Да, да! Похожи, похожи! Здравствуйте!
После литургии и молебна, совершенных в архиерейской крестовой Андреевской церкви, состоялось открытие Собора. По церемониалу, открыть Собор должен был архиеп. Агафодор речью, которую накануне он так усердно заучивал. Но ученье не пошло в прок. Начал он бодро:
- Приветствую вас, отцы и братия, приветствую тебя, доблестный рыцарь русской земли (ген. Деникин с начальником Штаба присутствовали тут)... Дальше память старцу изменила и он, беспомощно оглянувшись по сторонам, закончил речь:
- Ну что ж, откроем заседание!
Преждевременно и нежданно оборвавшаяся речь председателя всех сбила с толку. Воцарилось молчание. Наконец, подсказали ген. Деникину, что от него ждут слова. Деникин… приветствовал Собор. Ему ответил архиепископ Митрофан. Снова должен был сказать несколько слов Агафодор. Но старец всё перезабыл. Поднявшись с места, он, как и в первый раз, беспомощно поглядел во все стороны, а потом прошамкал старое:
- Ну, что ж? Приступим к делу!
И больно и стыдно было...
Переживший самого себя, совершенно одряхлевший, всё забывающий, ни к какой работе не способный, архиеп. Агафодор был характерной фигурой в нашей церковной жизни старого времени. … он всё перезабыл, всё перепутал, не в силах был разобраться в самых простых вещах; помнит и разбирается легко лишь в одном: у него черный клобук, а у некоторых белые; он - архиепископ, а есть митрополиты. Почему же он не митрополит?
Жажда белого клобука у него превышает жажду жизни. Он скорее движущийся труп, чем живой человек. И всё же этот одряхлевший ребенок правит большой епархией! И не один он такой в Церкви. Такой порядок, такой взгляд установились у нас, что архиерей, до какого беспомощного состояния ни дожил бы он, может оставаться на своей кафедре и "управлять" епархией. Жизнь протестовала против таких порядков, являя примеры развала, неустройств, застоя епархиальной жизни от немощности епархиальных владык, но архиерейская благодать, как шапка-невидимка, скрывала от власть имущих всю ненормальность и весь вред такого положения, - господствовал принцип: владыку - а особенно заслуженного - нельзя уволить на покой. Вот и изобиловала, к сожалению, наша иерархия такими владыками, которым, по совести, нельзя было бы поручить и прихода.
Взять хотя бы юг России. В Ставрополе - Агафодор. В Новороссийске еп. Сергий, возрастом совсем не преклонный, но сумбурный, безвольный, подчас шальной, не разбирающийся в самых простых вопросах. Сами архиереи зовут его "петух с вырезанными мозгами"! В Тифлисе еще более сумбурный, бесхарактерный, недалекий, то жалкий и трусливый, то невпопад решительный и храбрый, бестактный и беспутный Феофилакт. В Екатеринодаре еп. Иоанн, добрый и благочестивый, но тоже очень недалекий и безгласный, ничьим уважением не пользующийся, совершенно неспособный к какой-либо активной деятельности и едва ли чем-либо интересующийся. В обществе он слывет за глупца, у архиереев - за благочестивого святителя.
И т. д. И все они, несмотря на очевидную неспособность их управлять епархиями, прочно сидят на своих местах и будут сидеть, пока Господь не уберет их...
Странно вели себя на Соборе донцы. Всякий вопрос общего порядка они старались направить в свою пользу. Когда решался вопрос: где быть В. В. Ц. Управлению, они категорически заявили, что единственное для него место Новочеркасск, столица Всевеликого Войска Донского и местопребывание Сената, что избрание другого места будет оскорблением для Всевеликого Войска Донского.
Они даже грозили оставить Собор, если этот вопрос решится не в их пользу. После всеобщего возмущения членов Собора по поводу этой выходки, они стали просить войти в их положение: им нельзя будет вернуться на Дон, если они не добьются желанного решения, и, кроме того, Донское Правительство откажет духовенству в содержании от казны, уже обещанном.
Пока решался этот вопрос, донцы всё время заявляли, что только они смогут, как следует, материально обставить В. В. Ц. Управление. И у них, действительно, были большие деньги. Их свечной завод располагал наличностью и материалами, по крайней мере, на десять миллионов рублей. Когда же вопрос решился не в их пользу, и когда затем стали изыскивать средства из местных источников на содержание В. В. Ц. Управления, донцы заявили, что их епархия ничего не может дать В. В. Ц. Управлению, ибо не располагает никакими для этого средствами…
Между прочим, на Соборе обсуждался вопрос: предоставлять ли В.В.Ц.У. право награждать архиереев и клириков…
Защитником, наград выступил… епископ Гермоген. - "Как так не награждать?" - почти с ужасом воскликнул он. - "Я буду говорить о себе. Я уже десять лет епископом. Мои сверстники архиепископы. А я что же? Так и оставаться мне?"…
Предсоборной Комиссией были составлены послания от собора... Собор принял все послания, кроме трех: Войску Донскому и инославным. Первое было опротестовано Донцами, потребовавшими составления нового послания, ибо представленное недостаточно восхваляло Войско…
Много шуму внес в Собор священник В. Востоков, начавший обвинять и духовенство, и Собор, и даже Патриарха в ничегонеделании и теплохладности. Он настаивал, чтобы Церковь выступила открыто и резко против "жидов и масонов", с лозунгом: "за веру и Царя!"…
Гр. Граббе являлся на вечерние заседания почти всегда в совершенно нетрезвом виде, не смущаясь выступал по всем вопросам, вообще, держал себя до крайности развязно, а в пользовании историческими фактами и справками уже решительно ничем не стеснялся.
Граф же Апраксин собрал около себя значительную партию, которая выставила его кандидатом в члены В.В.Ц.У. Сам он очень домогался этого звания, однако, получил одинаковое число голосов с гр. В. В. Мусин-Пушкиным, хотя последний на Соборе и не присутствовал. Предстояла перебаллотировка. Партия Апраксина усилила агитацию, но один из членов Собора предложил решить дело жребием. Предложение было принято. Вынимал жребий архиепископ Митрофан. Жребий пал на гр. Мусина-Пушкина. Апраксин тотчас попросил слова, которое и было ему дано. Осенив себя крестным знамением, он начал:
- Господи! Благодарю Тебя, что Ты избавил меня от тяжкого жребия, который мог выпасть на мою долю. Я с ужасом думал о возможности быть избранным на дело, которое выше моих сил...
Вопль Апраксина произвел тяжелое впечатление на большинство соборян. Едва ли кто поверил в искренность его молитвы, ибо все видели, с какими усилиями его партия проводила его в члены В.В.Ц.У. и как он сам волновался во время выборов…
Номинальному инициатору этого Собора, архиеп. Агафодору, Собор принес много огорчений. На Соборе оформилось отделение Кубанской епархии от Ставропольской - событие, которого давно уже боялся престарелый, бессознательно цеплявшийся за власть архиепископ. Когда ему сообщили о соборном решении, он упал в обморок и при падении сильно ушиб голову и руку. Два дня после этого он почти без движения пролежал в постели. За этим последовали другие огорчения. Он мечтал, что Собор поднесет ему белый клобук.
Собор ограничился адресом, а вопрос о белом клобуке отложил до восстановления связи с Патриархом. Не дождавшись от Собора милости, старец впал в страх, как бы Собор или учрежденное им В.В.Ц.У., не отстранили его, по старости, от кафедры. Под этим страхом, постоянно мучившим его, он жил всё время до самой своей кончины…






Протопресвитер Шавельский о распутинщине. Часть I

Из книги Георгия Ивановича Шавельского "Воспоминания последнего Протопресвитера Русской Армии и Флота".

Чтобы разгадать секрет влияния Распутина на царскую семью, надо прежде всего разгадать характер Императрицы, фактически во всем доминировавшей в семье и дававшей тон всему ее строю.
Немка по рождению, протестантка по прежней вере, доктор философии по образованию, она таила в своей душе природное влечение к истовому, в древнерусском духе, благочестию…
Императрица и по будням любила посещать церкви, являясь туда незаметно, как простая богомолка. По воскресным же и праздничным дням Государыня неизменно присутствовала на всенощных и литургиях в Федоровском Государевом соборе. Там она становилась или с семьей на правом клиросе, или отдельно в своей, устроенной с правой стороны алтаря, моленной, где перед креслом Императрицы (болезнь ног заставляла ее часто присаживаться) стоял аналой с развернутыми богослужебными книгами, по которым она тщательно следила за богослужением. Фактически Императрица была ктитором этого храма, ибо весь храмовой распорядок, вся жизнь храма шли по ее указаниям, располагались по ее вкусам, - без ее ведома ничего не делалось.
[Читать далее]Императрица прекрасно изучила церковный устав, русскую церковную историю; особенное же удовлетворение ее мистическое чувство получало в русской церковной археологии. Несомненно, под настойчивым влиянием Императрицы за последние 20 лет в России в церковном зодчестве и церковной иконописи развилось особенное тяготение к старине, дошедшее до рабского, иногда, на наш взгляд, неразумного подражания. Новые лучшие храмы, новые иконостасы начали сооружать все в древнерусском стиле XVI или XVII века. Примеры этому: Федоровский Государев собор в Царском Селе; храм в память 300-летия царствования Дома Романовых в Петрограде; храм-памятник морякам тоже в Петрограде; отчасти новый морской собор в Кронштадте.
В этом отношении особенного внимания заслуживает любимый царский Федоровский собор в Царском Селе.
Собор этот рабское, иногда грубое и беззастенчивое подражание старине. Лики святых, например, на некоторых иконах поражают своею уродливостью, несомненно, потому, что они списаны с плохих оригиналов 16 и 17 века.
Для большего сходства со старинными некоторые иконы написаны на старых, прогнивших досках. Каким-то анахронизмом для нашего времени кажутся огромные железные, в старину бывшие необходимыми, вследствие несовершенства техники, болты, соединяющие своды Собора. Да и вся иконопись, всё убранство Собора, не давшие места ни одному из произведений современных великих мастеров церковного искусства - Васнецова, Нестерова и др. - представляются каким-то диссонансом для нашего времени. Точно пророческим символом был этот собор, - символом того, что Россия скоро, во время разразившейся над нею бури, стряхнет с себя всё "новое", современное, сметет всё, что было достигнуто за последние века гением лучших ее сынов, трудами поколений, всей ее историей, и вернется к 16 или 17 веку.
Еще резче, пожалуй, бросается в глаза эта дань увлечения стариной в величественном Кронштадтском соборе, освященном 10 июня 1913 года в присутствии почти всей императорской фамилии, почти полного состава членов Государственного Совета, Государственной Думы, всех министров и множества высших чинов. Там новое и старое перепутано. Осматривая этот собор, точно блуждаешь среди веков, то и дело натыкаясь на копии, по-видимому, самых плохих мастеров 16-17 в.
Но Император и, особенно, Императрица, а за ними и покорные во всем, не исключая и вкусов, угодливые рабы, в коих не было недостатка, восхищались, восторгались, превознося старину и умаляя современное.
Для Императрицы старина была дорога в мистическом отношении: она уносила ее в даль веков, к тому уставному благочестию, к которому, по природе, тяготела ее душа.
Императрице подвизаться бы где-либо в строго сохранившем древний уклад жизни монастыре, а волею судеб она воссела на всероссийском царском троне...
Но мистицизм такого рода легко уходит дальше. Он не может обходиться без знамений и чудес, без пророков, блаженных, юродивых. И так как и чудеса со знамениями и истинно святых, блаженных и юродивых Господь посылает сравнительно редко, то, ищущие того и другого, часто за знамения и чудеса принимают или обыкновенные явления, или фокусы и плутни, а за пророков и юродивых - разных проходимцев и обманщиков, а иногда - просто больных или самообольщенных, обманывающих и себя, и других людей. И чем выше по положению человек, чем дальше он вследствие этого от жизни, чем больше, с другой стороны, внешние обстоятельства содействуют развитию в нем мистицизма, тем легче ему в своем мистическом экстазе поддаться обману и шантажу.
Обстоятельства и окружающая атмосфера всё больше и больше способствовали развитию в Императрице болезненного мистического настроения. Несчастья государственного масштаба и несчастья семейные, следуя одно за другим, беспрерывно били по ее больным нервам: Ходынская катастрофа; одна за другой войны (Китайская и Японская); революция 1905-1906 гг.; долгожданное рождение наследника; его болезнь, то и дело обострявшаяся, ежеминутно грозившая катастрофой, и многое другое. Императрица всё время жила под впечатлением страшной, угрожающей неизвестности, ища духовной поддержки, цепляясь за всё из мира таинственного, что могло бы ее успокоить.
Распутин был не первым "духовным" увлечением в царской семье. Раньше его на этом же поприще подвизался француз Филлип (Гр. Витте сообщает, что Филипп, не могший получить во Франции звание лекаря, у нас, за "духовные" заслуги при Дворе, получил от Военно-медицинской Академии звание доктора медицины, а от Правительства чин действ, статского советника, после чего щеголял в военной форме (Витте. "Воспоминания", т. I, стр. 246-247).). Одновременно с Распутиным, пока тот еще не вошел в полную силу и не отстранил всех соперников, в царской же семье подвизался "блаженный" Митя косноязычный, издававший какие-то невнятные звуки, которые поклонники его "таланта" (Среди них был, тогда студент Духовной Академии, ныне Еп. Вениамин (Федченков), "прославившийся" во Врангелевской Армии.) объясняли, как духовные вещания свыше. Во время Саровских торжеств, в Дивеевской обители, царь и обе царицы посетили "блаженную", а по выражению Императрицы Марии Феодоровны - "злую, грязную и сумасшедшую бабу", - (так выразилась Императрица Мария Феодоровна в беседе со мной в Крыму 12 ноября 1918 года), - Пашу, которая при царе и царицах начала выкрикивать отдельные непонятные слова. Окружавшие Пашу монахини объяснили эти слова, как пророчества.
Таким образом, Распутин не был первым, как не был бы и последним, если бы не разразилась революция. В этом заключалась главная трудность борьбы с Распутиным.
Приходилось бороться не столько с Распутиным, сколько с самой Императрицей, с ее духовным укладом, с ее направлением, с ее больным сердцем, - ни победить, ни изменить которые нельзя было.
Императрица, как я уже заметил, доминировала в семье. Весь уклад, весь строй жизни последней сложился по ее взглядам, по ее вкусу и дальше шел по определяемому ею направлению. Семья царская жила замкнуто, почти не общаясь даже с семьями императорской фамилии, избегая столь обычных раньше при Дворе развлечений и удовольствий: придворных балов, выездов и торжественных приемов, кроме самых неизбежных, в последнее время совсем не бывало. Жизнь царицы заполнялась главным образом семейными интересами и мистическими переживаниями…
Императрица замкнулась в семью, мать в ней заслонила царицу. Как царица, она показывалась поневоле, в случаях крайней необходимости. Жизнь ее заполнялась главным образом семейными развлечениями и религиозными переживаниями.
Но это совсем не значит, чтобы она совершенно замкнулась в семейных интересах и не оказывала влияния на государственные дела. Последнему весьма способствовал характер Государя, как и властность самой царицы и ее великодержавные взгляды.
Царь добрый, сердечный, но слабовольный, был всецело подавлен авторитетом, упрямством и железной волей своей жены, которую он, вне всякого сомнения, горячо любил и которой был неизменно верен.
По складу своей натуры он не был ни мистиком, ни практиком; воспитание и жизнь сделали его фаталистом, а семейная обстановка - рабом своей жены. У него выработалась какая-то слепая покорность случаю, несчастью, в которых он неизменно видел волю Провидения. Он любил повторять слова Спасителя: "Претерпевший же до конца спасется" (Мф. XXIV, 13). Подчиняясь покорно всяким несчастьям, в каких не было недостатка в его царствование, он подчинился и влиянию своей жены, избранной для него его отцом, привык к ней и даже в очень значительной степени усвоил ее религиозное настроение. Если разные "блаженные", юродивые и другие "прозорливцы" для Императрицы были необходимы, то для него они не были лишни. Императрица не могла жить без них, он к ним скоро привыкал. Скоро он привык и к Распутину.
Вступив в должность протопресвитера, я застал распутинский вопрос в таком положении.
Распутин в это время уже совершенно овладел вниманием царя и царицы. В царской семье он стал своим человеком. Попытки некоторых придворных парализовать влияние невежественного временщика кончались полной неудачей. Рассказывали, что смерть дворцового коменданта генерал-адъютанта В. А. Дедюлина последовала от страшного волнения после его решительного разговора с царем о Распутине. Рассорившийся с Распутиным епископ Феофан был удален в провинцию и оставался в царской немилости. Чтобы парализовать влияние Гришки, как обыкновенно в обществе называли Распутина, епископы Феофан и Гермоген провели в царскую семью другого "мастера", "Митю" косноязычного, но Митя скоро провалился, написав на бланке епископа Гермогена какое-то бестактное письмо Государю, обидевшее последнего. Митю больше во дворец не пустили; Гришка праздновал победу. Решили тогда иначе расправиться с последним. Гришка был приглашен к епископу Гермогену, не прерывавшему еще с ним сношений.
Там на него набросились знаменитый Иллиодор, Митя и еще кто-то и, повалив, пытались оскопить его. Операция не удалась, так как Гришка вырвался. Гермоген после этого проклял Гришку, а Государю написал обличительное письмо. Кажется, главным образом за это письмо еп. Гермогена отправили в Жировицкий монастырь, где он и оставался до августа 1915 года, до занятия его немцами. (Некоторые причиной увольнения Гермогена считали его протест против проекта великой княгини Елисаветы Федоровны о диакониссах, но это не верно: Гермоген пострадал из-за Гришки.)
Великие княгини Анастасия и Милица Николаевны, разгадавшие Распутина, теперь были далеки от Императрицы. Кажется, ссора произошла именно из-за Распутина. Таким образом, старые друзья и покровители Распутина, ставшие его врагами, были устранены. Зато прибавилось у него много друзей и "почитателей".
На приемах у Распутина кого только не бывало? Члены Государственного Совета, министры, генералы, архиереи, даже митрополиты, князья и княгини, графы и графини... Известен был большой сонм архиереев, преданных Распутину, покровительствуемых им. Он возглавлялся митрополитом Московским Макарием; среди них были архиепископы: Питирим (потом митрополит Петроградский), Алексий Дородницын (Владимирский), Серафим Чичагов (Тверской), еп. Палладий (потом Саратовский) и др. Самый близкий к Императрице Александре Федоровне человек, фрейлина А. А. Вырубова, была вернопреданной рабой Распутина.
Слово последнего было везде всемогуще. Определенно утверждали, что под влиянием Распутина Томский архиепископ Макарий, семинарист по образованию, был назначен Московским Митрополитом; Псковский eп. Алексий Молчанов (опальный) - Экзархом Грузии (Экзаршеская кафедра в Грузии следовала после трех митрополичьих, являясь, таким образом, четвертой по важности архиерейской кафедрой в России.); опальный (После бестолково проведенных им торжеств открытия мощей свят. Иоасафа Белгородского.) же архиепископ Питирим быстро поднялся из Владикавказа на Самарскую кафедру, а затем в экзархи Грузии и Петроградские митрополиты. Подобному же влиянию Распутина приписывали и разные высокие назначения по гражданскому ведомству.
Как же держало себя по отношению к Распутину придворное духовенство?
Протопресвитер Благовещенский... Думаю, что о нем и говорить в данном случае не стоит. По старческому маразму он иногда, наверно, забывал, кто такой Распутин и есть ли он. А если бы и помнил и хотел что-либо сделать, всё равно он не мог ничего сделать, по немощи сил своих.
Прот. Н. Г. Кедринский... К чести его надо сказать, что тут он держал себя с достоинством. В борьбу с Распутиным он не вступал, благоразумно учитывая свои силы, но зато он совершенно игнорировал Распутина. И это тем более заслуживает внимания, что, в то же время, он постоянно заискивал не только перед фрейлинами и флигель-адъютантами, но даже и пред царскими лакеями, няней (М. И. Вишняковой), дворцовой прислугой и проч.
Прот. А. П. Васильев, раньше бывший законоучителем царских детей, а в 1914 году занявший и должность царского духовника, относился к Распутину иначе.
Распутин бывал в его доме, принимался с почетом. Дети отца Васильева будто бы относились к Распутину, как к духовному лицу, при встречах целовали его руку.
Отношения между самим о. Васильевым и Распутиным были весьма дружеские.
В среду на первой неделе Великого поста (1912 г.) приехала ко мне за советом воспитательница царских дочерей, фрейлина Софья Ивановна Тютчева. Она не знала, как поступить: Распутин начал бесцеремонно врываться в комнаты девочек - царских дочерей даже и в то время, когда они бывали раздетые, в постели, и вульгарно обращаться с ними. Тютчева уже заявляла Государю, но Государь не обратил внимания. Теперь она спрашивала меня, должна ли она решительно протестовать перед Государем против этого.
Я ответил, что должна, не считаясь с последствиями ее протеста. Положим, сейчас ее могут не понять и уволить, но зато после поймут и оценят. Если же она теперь не исполнит своего долга, то в случае какого-либо несчастья она подвергнется огромной ответственности. Тютчева протестовала, и ее за это уволили…
В сентябре 1915 года, вдова герцога Мекленбург-Стрелицкого графиня Карлова рассказывала мне следующее.
За несколько дней пред тем Императрица Александра Федоровна передала ей, порекомендовав прочитать, как весьма интересную, книгу: "Юродивые Святые Русской Церкви" (Заголовок книги привожу по памяти. Мне говорили, что книга эта составлена архимандр. Алексием (Кузнецовым), распутинцем, в оправдание Распутина. Может быть, в награду за эту услугу архимандрит Алексий, по протекции Распутина, в 1916 г. был сделан викарием Московской епархии, после чего он как-то хвастался одному из своих знакомых: "Мне что до Распутина: как он живет и что делает. А я вот, благодаря ему, сейчас Московский архиерей и, при всех благах, получаю 18.000 р. в год"…
В книге рукою Императрицы цветным карандашом были подчеркнуты места, где говорилось, что у некоторых святых юродство проявлялось в форме половой распущенности. Дальнейшие комментарии излишни.

О Вырубовой в обществе шла определенная слава, что она живет со "старцем". Слухи были так распространенны и настойчивы, что… она пыталась найти у меня защиту против таких слухов…
Что заставляло ее благоговеть перед "старцем": разврат ли, как утверждали одни, глупость ли или безумие, как считали другие, или что-либо иное, - судить не берусь. Убежден, однако, что не разврат. Но, несомненно, что до конца дней "старца" она была самой ярой его поклонницей. Скорее всего, благоговение царя и царицы перед "старцем" оказывало наибольшее давление на ее небогатую психику.
Чем, в свою очередь, объяснить влияние Вырубовой на Императрицу, на многое смотревшую ее глазами и позволявшую ей распоряжаться по-царски, это для меня представляется еще большей загадкой. Императрице всё же, несмотря на все особенности ее духовного склада, нельзя было отказать в уме. А Вырубову все знавшие ее не без основания называли дурой. И, однако, она была всё для Императрицы.
Ее слово было всемогуще. В последнее время она часто говорила: "Мы", "мы не позволим", "мы не допустим", разумея под этим "мы" не только себя, но и царя, и царицу, ибо только от них зависело то, что "мы" собирались не позволять или не допускать. Одно остается добавить, что более бесталанной и неудачной "соправительницы", чем Вырубова, царь и царица не могли выбрать.

…горячо любивший Россию и всецело преданный царю, 78-летний старик, министр двора, гр. Фредерикс… несколько раз настойчиво говорил с царем о Распутине. Но и его заявления, и его протесты не могли иметь никакого успеха. Влияние Распутина и началось, и развивалось на религиозной почве, а гр. Фредерикс был протестантом. Естественно поэтому, что царь и царица рассуждали так: "Ну, что он смыслит в наших религиозных делах?"... Это - во-первых. А во-вторых, с мнениями и рассуждениями престарелого министра двора теперь вообще мало считались, ибо он уже переживал пору старческого маразма, - всё забывал и всё путал. Будучи с Государем в Ревеле и воображая, что они на берегу Черного моря, он, - рассказывали, - самым серьезным образом спрашивал: "А далеко отсюда Евпатория?"
Живя в Могилеве в губернаторском дворце, он однажды запутался в крохотном коридорчике и никак не мог различить, какая же из четырех дверей ведет в его комнату. Увидев идущего проф. Федорова, он обратился к нему: "Профессор, не знаете ли, где тут моя каюта?" Как-то, в феврале 1916 года, он спрашивал у поднесшего ему на тарелке грушу лакея: "Это яблоко или груша?"

…летом 1915 года я, по поручению великого князя, выполнял одну интересную миссию.
Тогда в Жировицком монастыре, в семи верстах от г. Слонима, в 57 верстах от Барановичей, проживал… б. Саратовский епископ Гермоген, сосланный туда по интригам Распутина.
Положение опальных епископов, заточенных в монастыри, всегда было тяжким. Епархиальные епископы сплошь и рядом не щадили самолюбия попавших в опалу своих собратий. Но тяжелее всего был гнет настоятелей монастырей, часто полуграмотных архимандритов, которые мелочно и грубо проявляли свою власть и права, не щадя архиерейского сана заключенных.
В данном случае положение епископа Гермогена осложнялось тем, что он был заточен в монастырь по высочайшему повелению. Местные епархиальные власти (Гродненской епархии) точно старались показать, что они строги к тому, кого не жалует царь. Епископу Гермогену жилось в монастыре худо. И Гродненский архиепископ Михаил, и невежественный архимандрит-настоятель монастыря, и даже весьма благостный и кроткий викарий, епископ Владимир, каждый по-своему прижимали несчастного узника.
Каким-то образом великий князь узнал о чинимых епископу Гермогену притеснениях. Он немедленно пригласил меня к себе.
- Вот что! - сказал он. - Епископу Гермогену тяжело живется в монастыре. Его там притесняет всякий, кто хочет. И все думают, что они делают дело, угодное Государю. Пожалуйста, навестите и обласкайте его! Это его очень утешит. Я вам дам автомобиль и вы быстро съездите. Можете вы исполнить эту мою просьбу?
- Конечно, - ответил я.
На другой день я выехал с одним из адъютантов великого князя. Сильный, только что полученный из Америки автомобиль быстро, по чудному Белостокскому шоссе, примчал нас в Слоним, а оттуда в монастырь.
Нас провели прямо в келью епископа Гермогена. Довольно просторная комната была в хаотическом беспорядке: столы завалены книгами, бумагами, лекарствами (епископ разными травами лечил крестьян), кусками хлеба и всякой всячиной. Сам епископ встретил нас на пороге кельи. Когда я передал ему приветствие от великого князя, он так обратился ко мне: "Если бы ангел слетел с неба, он не принес бы мне большей радости, чем ваш приезд!" Но затем он засыпал меня жалобами: все его притесняют, а особенно настоятель монастыря. Он не разрешает ему часто служить, а когда и разрешит, не оказывает должных почестей его сану: для сослужения не дает больше одного иеромонаха, при выходе из храма, по окончании службы, не провожает его трезвоном и т. п. Жаловался епископ также на скудную пищу, на невнимательность к его просьбам и пр. "Если бы не соседние помещики, доставляющие мне всё необходимое, - я умер бы с голоду", - закончил он свои жалобы на архимандрита.
Епископ Владимир по-своему притеснял его. В г. Слониме в великолепных казармах 116 пехотного - Шуйского полка помещалось 7 госпиталей. Начальство этих госпиталей со священниками обратилось к епископу Гермогену с просьбой совершить Богослужение в их прекрасной церкви, но епископ Владимир не разрешил ему выехать из монастыря.
Утешив епископа, я посетил архимандрита, которому, не стесняясь, заявил, что о тягостном положении епископа Гермогена известно великому князю, и что применяемые в отношении епископа грубые меры несомненно осудит и сам Государь.
Прощаясь с епископом Гермогеном, я просил его в следующее воскресенье совершить для госпиталей литургию в подчиненной мне церкви Шуйского полка, пообещав уведомить об этом епископа Владимира.
Великий князь с большим интересом выслушал мой доклад о посещении епископа Гермогена.
- А сколько времени вы ехали до монастыря? - спросил он, когда я кончил доклад.
- Не более 40 минут, - ответил я.
- С какой же скоростью вы ехали? - опять спросил он.
- Да неровно, - ответил я, - по чудному Белостокскому шоссе наш автомобиль развивал скорость до ста верст в час.
- Больше не получите автомобиля, - сказал, нахмурившись, великий князь. - Не автомобиля, а вашей головы мне жаль.
Я уже говорил, что великий князь не допускал более быстрой езды, чем 25 верст в час.
Когда немецкое нашествие после взятия Варшавы стало угрожать и Жировицкому монастырю, великий князь предложил епископу Гермогену переправиться в Москву, для чего ему были даны 2 вагона.
Это внимание к опальному епископу возмутило молодую Императрицу.

В данное время на Руси было как бы два правительства: одно - Ставка, во главе с генералом Алексеевым и частью примыкавших к нему министров; другое - царица, Распутин, Вырубова и множество тянувшегося к ним беспринципного, продажного, искавшего, чем бы поживиться, люда.
Царь был посредине. На него влияла и та, и другая сторона. Поддавался же он тому влиянию, которое было смелее, энергичнее, деспотичнее. Пока великий князь Николай Николаевич был в Ставке, поддерживалось некоторое равновесие сторон, ибо решительным натискам царицы и Ко противопоставлялись столь же решительные натиски великого князя, которого Государь стеснялся, а, может быть, по старой привычке, и побаивался, и который в одних случаях умел убедить, в других - запугать Государя. С отъездом великого князя ни среди великих князей, ни среди министров не оказалось ни одного человека, который смог бы в этом отношении заменить его. Второе "правительство" могло торжествовать победу, но не на радость России.





Джон Рид о штурме Зимнего и его последствиях

Из книги Джона Рида "Десять дней, которые потрясли мир".

Увлеченные бурной человеческой волной, мы вбежали во дворец через правый подъезд, выходивший в огромную и пустую сводчатую комнату - подвал восточного крыла, откуда расходился лабиринт коридоров и лестниц. Здесь стояло множество ящиков. Красногвардейцы и солдаты набросились на них с яростью, разбивая их прикладами и вытаскивая наружу ковры, гардины, белье, фарфоровую и стеклянную посуду. Кто-то взвалил на плечо бронзовые часы. Кто-то другой нашел страусовое перо и воткнул его в свою шапку. Но, как только начался грабеж, кто-то закричал: "Товарищи! Ничего не трогайте! Не берите ничего! Это народное достояние!" Его сразу поддержало не меньше двадцати голосов: "Стой! Клади все назад! Ничего не брать! Народное достояние!" Десятки рук протянулись к расхитителям. У них отняли парчу и гобелены. Двое людей отобрали бронзовые часы. Вещи поспешно, кое-как сваливались обратно в ящики, у которых самочинно встали часовые. Все это делалось совершенно стихийно. По коридорам и лестницам все глуше и глуше были слышны замирающие в отдалении крики: "Революционная дисциплина! Народное достояние!"
Мы пошли к левому входу, т. е. к западному крылу дворца. Здесь тоже уже был восстановлен порядок. "Очистить дворец! - кричали красногвардейцы, высовываясь из внутренних дверей.- Идемте, товарищи, пусть все знают, что мы не воры и не бандиты! Все вон из дворца, кроме комиссаров! Поставить часовых!.."
[Читать далее]
Двое красногвардейцев - солдат и офицер - стояли с револьверами в руках. Позади них за столом сидел другой солдат, вооруженный пером и бумагой. Отовсюду раздавались крики: "Всех вон! Всех вон!", и вся армия начала выходить из дверей, толкаясь, жалуясь и споря. Самочинный комитет останавливал каждого выходящего, выворачивал карманы и ощупывал одежду. Все, что явно не могло быть собственностью обыскиваемого, отбиралось, причем солдат, сидевший за столом, записывал отобранные вещи, а другие сносили их в соседнюю комнату. Здесь были конфискованы самые разнообразные предметы: статуэтки, бутылки чернил, простыни с императорскими монограммами, подсвечники, миниатюры, писанные масляными красками, пресспапье, шпаги с золотыми рукоятками, куски мыла, всевозможное платье, одеяла. Один красногвардеец притащил три винтовки и заявил, что две из них он отобрал у юнкеров. Другой принес четыре портфеля, набитых документами. Виновные либо мрачно молчали, либо оправдывались, как дети. Члены комитета в один голос объясняли, что воровство недостойно народных бойцов. Многие из обличенных сами помогали обыскивать остальных товарищей.
Стали появляться юнкера кучками по три, по четыре человека. Комитет набросился на них с особым усердием, сопровождая обыск восклицаниями: "Провокаторы! Корниловцы! Контрреволюционеры! Палачи народа!" Хотя никаких насилий произведено не было, юнкера казались очень испуганными. Их карманы тоже были полны награбленных вещей. Комитет тщательно записал все эти вещи и отправил их в соседнюю комнату... Юнкеров обезоружили. "Ну что, будете еще подымать оружие против народа?" - спрашивали громкие голоса.
"Нет!" -отвечали юнкера один за другим. После этого их отпустили на свободу.
...
"Пожалуйста, товарищи! Дорогу, товарищи!" В дверях появились солдат и красногвардеец, раздвигая толпу и расчищая дорогу, и позади них еще несколько рабочих, вооруженных винтовками с примкнутыми штыками. За ними гуськом шло с полдюжины штатских, то были члены Временного правительства. Впереди шел Кишкин, бледный, с вытянутым лицом; дальше Рутенберг, мрачно глядевший себе под ноги; Терещенко, сердито посматривавший по сторонам. Его холодный взгляд задержался на нашей группе... Они проходили молча. Победители сдвигались поглядеть на них, но негодующих выкриков было очень мало. Позже мы узнали, что на улице народ хотел расправиться с арестованными самосудом и что даже были выстрелы, но солдаты благополучно доставили их в Петропавловскую крепость...
...
Наконец, мы попали в малахитовую комнату с золотой отделкой и красными парчовыми портьерами, где весь последний день и ночь шло беспрерывное заседание совета министров и куда дорогу красногвардейцам показали швейцары. Длинный стол, покрытый зеленым сукном, оставался в том же положении, что и перед самым арестом правительства. Перед каждым пустым стулом на этом столе находились чернильница, бумага и перо. Листы бумаги были исписаны отрывками планов действия, черновыми набросками воззваний и манифестов. Почти все это было зачеркнуто, как будто сами авторы постепенно убеждались во всей безнадежности своих планов... На свободном месте видны были бессмысленные геометрические чертежи. Казалось, заседавшие машинально чертили их, безнадежно слушая, как выступавшие предлагали все новые и новые химерические проекты. Я взял на память один из этих листков. Он исписан рукой Коновалова. "Временное правительство,- прочел я,- обращается ко всем классам населения с предложением поддержать Временное правительство..."
Надо заметить, что хотя Зимний дворец и был окружен, однако Временное правительство ни на минуту не теряло сообщения с фронтом и провинциальными центрами. Большевики захватили военное министерство еще утром, но они не знали, что на чердачном этаже находится телеграф, не знали и того, что здание министерства связано секретным проводом с Зимним дворцом. А между тем на чердаке весь день сидел молодой офицер и рассылал по всей стране целый поток призывов и прокламаций. Узнав же, что Зимний дворец пал, он надел фуражку и спокойно покинул здание...
...
"А что с женским батальоном?" - спросили мы.
"Ах, эти женщины!..- он улыбнулся.- Они все забились в задние комнаты. Нелегко нам пришлось, пока мы решили, что с ними делать: сплошная истерика и т. д... В конце концов мы отправили их на Финляндский вокзал и посадили в поезд на Левашево: там у них лагерь..."
...
...факты перемежались массой всевозможных слухов, сплетен и явной лжи. Так, например, один молодой интеллигент-кадет, бывший личный секретарь Милюкова, а потом Терещенко, отвел нас в сторону и рассказал нам все подробности о взятии Зимнего дворца.
"Большевиков вели германские и австрийские офицеры!" - утверждал он.
"Так ли это? - вежливо спрашивали мы.- Откуда вы знаете?"
"Там был один из моих друзей. Он рассказал мне".
"Но как же он разобрал, что это были германские офицеры?"
"Да они были в немецкой форме!.."
Такие нелепые слухи распространялись сотнями. Мало того, что их печатала вся антибольшевистская пресса, им верили даже такие люди, как меньшевики и эсеры, которые всегда вообще отличались несколько более осторожным отношением к фактам.
Но гораздо серьезнее были рассказы о большевистских насилиях и жестокостях. Так, например, повсюду говорилось и печаталось, будто бы красногвардейцы не только разграбили дочиста весь Зимний дворец, но перебили обезоруженных юнкеров и хладнокровно зарезали нескольких министров. Что до женщин-солдат, то большинство из них было изнасиловано и даже покончило самоубийством, не стерпя мучений... Думская толпа с готовностью проглатывала подобные россказни... Но что еще хуже, отцы и матери юнкеров и женщин читали все эти ужасные рассказы в газетах, где часто даже приводились имена пострадавших, и в результате думу с самого вечера осаждала толпа обезумевших от горя и ужаса граждан...
Очень характерен случай с князем Тумановым, чей труп, как утверждали многие газеты, был выловлен в Мойке. Через несколько часов это сообщение было опровергнуто семейством самого князя, которое заявило, что он арестован. Тогда было напечатано, что утопленник не князь Туманов, а генерал Денисов. Но генерал тоже оказался жив и здоров. Мы произвели расследование, но никаких следов якобы выловленного из Мойки трупа не обнаружили...
...
"А знаете, как был взят Зимний дворец? - спросил какой-то матрос.- Часов в одиннадцать мы увидели, что со стороны Невы не осталось ни одного юнкера. Тогда мы ворвались в двери и полезли вверх по лестницам, кто в одиночку, а кто маленькими группами. На верхней площадке юнкера задерживали всех и отнимали винтовки. Но наши ребята все подходили да подходили, пока нас не стало больше. Тогда мы кинулись на юнкеров и отобрали винтовки у них..."
...
К коменданту обратились двое солдат. Они протестовали от имени крепостного гарнизона. "Заключенные,- говорили они, - получают тот же паек, что и стража, а между тем досыта никому не хватает. С какой нам стати нежничать с контрреволюционерами?"
"Товарищи, мы революционеры, а не разбойники", - ответил им комендант. Он повернулся к нам. Мы сказали ему, что по городу ходят слухи, будто бы арестованные юнкера подвергаются пыткам, а министры находятся в смертельной опасности. Не будет ли нам разрешено навестить заключенных, чтобы потом иметь возможность заявить всему миру...
"Нет! - сердито ответил молодой солдат. - Больше я не могу беспокоить заключенных. Мне только что уже пришлось разбудить их, так они думали, что их сейчас всех перебьют... Впрочем, ведь большинство юнкеров уже выпущено, а остальные будут освобождены завтра". И он резко отвернулся.



Чуковский о поездке в крематорий

Из дневников Корнея Ивановича Чуковского.

3 января 1921 г.
Вчера черт меня дернул к Белицким. Там я познакомился с черноволосой и тощей Спесивцевой, балериной — нынешней женой Каплуна. Был Борис Каплун — в желтых сапогах, — очень милый. Он бренчал на пьянино, скучал и жаждал развлечений. — Не поехать ли в крематорий? — сказал он, как прежде говорили: «Не поехать ли к «Кюба» или в «Виллу Родэ»? — А покойники есть? — спросил кто-то. — Сейчас узнáю.— Созвонились с крематорием, и оказалось, что, на наше счастье, есть девять покойников.— Едем! — крикнул Каплун. Поехал один я да Спесивцева, остальные отказались. <...> Правил Борис Каплун. Через 20 минут мы были в бывших банях, преобразованных по мановению Каплуна в крематорий. Опять архитектор, взятый из арестантских рот, задавивший какого-то старика и воздвигший для Каплуна крематорий, почтительно показывает здание; здание недоделанное, но претензии видны колоссальные. Нужно оголтелое здание преобразовать в изящное и грациозное. Баня кое-где облицована мрамором, но тем убийственнее торчат кирпичи. Для того чтобы сделать потолки сводчатыми, устроены арки — из... из... дерева, которое затянуто лучиной. Стоит перегореть проводам — и весь крематорий в пламени. Каплун ехал туда, как в театр, и с аппетитом стал водить нас по этим исковерканным залам. <...> К досаде пикникующего комиссара, печь оказалась не в порядке: соскочила какая-то гайка. Послали за спецом Виноградовым, но он оказался в кинематографе. Покуда его искали, дежурный инженер уверял нас, что через 20 минут все будет готово. Мы стоим у печи и ждем. Лиде холодно — на лице покорность и скука. Есть хочется невероятно. В печи отверстие, затянутое слюдой, — там видно беловатое пламя — вернее, пары — напускаемого в печь газа. Мы смеемся, никакого пиетета. Торжественности ни малейшей. Все голо и откровенно. Ни религия, ни поэзия, ни даже простая учтивость не скрашивает места сожжения. Революция отняла прежние обряды и декорумы и не дала своих. Все в шапках, курят, говорят о трупах, как о псах. Я пошел со Спесивцевой в мертвецкую. Мы открыли один гроб (всех гробов было 9). Там лежал — пятками к нам — какой-то оранжевого цвета мужчина, совершенно голый, без малейшей тряпочки, только на ноге его белела записка «Попов, умер тогда-то». — Странно, что записка! — говорил впоследствии Каплун. — Обыкновенно делают проще: плюнут на пятку и пишут чернильным карандашом фамилию.
[Читать далее]В самом деле: что за церемонии! У меня все время было чувство, что церемоний вообще никаких не осталось, все начистоту, откровенно. Кому какое дело, как зовут ту ненужную падаль, которую сейчас сунут в печь. Сгорела бы поскорее — вот и все. Но падаль, как назло, не горела. Печь была советская, инженеры были советские, покойники были советские — все в разладе, кое-как, еле-еле. Печь была холодная, комиссар торопился уехать. — Скоро ли? Поскорее, пожалуйста. — Еще 20 минут! — повторял каждый час комиссар. Печь остыла совсем. <...> Но для развлечения гроб приволокли раньше времени. В гробу лежал коричневый, как индус, хорошенький юноша красноармеец, с обнаженными зубами, как будто смеющийся, с распоротым животом, по фамилии Грачев. (Перед этим мы смотрели на какую-то умершую старушку — прикрытую кисеей — синюю, как синие чернила.) <...> Наконец, молодой строитель печи крикнул: — Накладывай! — похоронщики в белых балахонах схватились за огромные железные щипцы, висящие с потолка на цепи, и, неуклюже ворочая ими и чуть не съездив по физиономиям всех присутствующих, возложили на них вихлящийся гроб и сунули в печь, разобрав предварительно кирпичи у заслонки. Смеющийся Грачев очутился в огне. Сквозь отверстие было видно, как горит его гроб — медленно (печь совсем холодная), как весело и гостеприимно встретило его пламя. Пустили газу — и дело пошло еще веселее. Комиссар был вполне доволен: особенно понравилось всем, что из гроба вдруг высунулась рука мертвеца и поднялась вверх — «Рука! рука! смотрите, рука!» — потом сжигаемый весь почернел, из индуса сделался негром, и из его глаз поднялись хорошенькие голубые огоньки. «Горит мозг!» — сказал архитектор. Рабочие толпились вокруг. Мы пo-очереди заглядывали в щелочку и с аппетитом говорили друг другу: «раскололся череп», «загорелись легкие», вежливо уступая дамам первое место. Гуляя по окрестным комнатам, я со Спесивцевой незадолго до того нашел в углу... свалку человеческих костей. Такими костями набито несколько запасных гробов, но гробов недостаточно, и кости валяются вокруг. <...> кругом говорили о том, что урн еще нету, а есть ящики, сделанные из листового железа («из старых вывесок»), и что жаль закапывать эти урны. «Все равно весь прах не помещается». «Летом мы устроим удобрение!» — потирал инженер руки. <...>
Инженер рассказывал, что его дети играют в крематорий. Стул это — печь, девочка — покойник. А мальчик подлетит к печи и бубубу! — Это — Каплун, к-рый мчится на автомобиле.
Вчера Мура впервые — по своей воле — произносила папа: научилась настолько следить за своей речью и управлять ею. Все эти оранжевые голые трупы тоже были когда-то Мурочками и тоже говорили когда-то впервые — па-па! Даже синяя старушка — была Мурочкой.






Коковцев о Распутине

Из книги Владимира Николаевича Коковцева "Из моего прошлого".

Когда Р. вошел ко мне в кабинет и сел на кресло, меня поразило отвратительное выражение его глаз. Глубоко сидящие в орбите, близко посаженные друг к другу, маленькие, серо-стального цвета, они были пристально направлены на меня, и Р. долго не сводил их с меня, точно он думал произвести на меня какое-то гипнотическое воздействие или же просто изучал меня, видевши меня впервые. Затем он резко закинул голову кверху и стал рассматривать потолок, обводя его по всему карнизу, потом потупил голову и стал упорно смотреть на пол и – все время молчал. Мне показалось, что мы бесконечно долго сидим в таком бессмысленном положении, и я, наконец, обратился к Р., сказавши ему: «Вот Вы хотели меня видеть, что же именно хотели Вы сказать мне. Ведь так можно просидеть и до утра».
Мои слова, видимо, не произвели никакого впечатления. Распутин как-то глупо, деланно, полуидиотски осклабился, пробормотал: «Я так, я ничего, вот просто смотрю, какая высокая комната» и продолжал молчать и закинувши голову кверху, все смотрел на потолок. Из этого томительного состояния вывел меня приход Мамантова. Он поцеловался с Распутиным и стал расспрашивать его, действительно ли он собирается уехать домой. Вместо ответа Мамантову, Распутин снова уставился на меня в упор обоими холодными, пронзительными глазами и проговорил скороговоркой: «Что ж уезжать мне, что ли. Житья мне больше нет и чего плетут на меня». Я сказал ему: «Да, конечно, Вы хорошо сделаете, если уедете. Плетут ли на Вас, или говорят одну правду, но Вы должны понять, что здесь не Ваше место, что Вы вредите Государю, появляясь во дворце и в особенности рассказывая о Вашей близости и давая кому угодно пищу для самых невероятных выдумок и заключений». «Кому я что рассказываю, – все врут на меня, все выдумывают, нешто я лезу во дворец, – зачем меня туда зовут» – почти завизжал Распутин.
[Читать далее]
Но его остановил Мамантов, своим ровным, тихим, вкрадчивым голосом: «Ну, что греха таить, Григорий Ефимович, вот ты сам рассказываешь лишнее, да и не в том дело, а в том, что не твое там место, не твоего ума дело говорить, что ты ставишь и смещаешь Министров, да принимать всех, кому не лень идти к тебе со всякими делами, да просьбами и писать о них, кому угодно. Подумай об этом хорошенько сам и скажи по совести, из-за чего же льнут к тебе всякие генералы и большие чиновники, разве не из-за того, что ты берешься хлопотать за них? A разве тебе даром станут давать подарки, поить и кормить тебя? И что же прятаться – ведь ты же сам сказал мне, что поставил Саблера в Обер-Прокуроры, и мне, же ты предлагал сказать Царю про меня, чтобы выше меня поставил. Вот тебе и ответ на твои слова. Худо будет, если ты не отстанешь от дворца, и худо не тебе, а Царю, про которого теперь плетет всякий кому не лень языком болтать».
Распутин во все время, что говорил Мамантов, сидел с закрытыми глазами, не открывая их, опустивши голову, и упорно молчал. Молчали и мы, и необычайно долго и томительно казалось это молчание. Подали чай. Распутин забрал пригоршню печенья, бросил его в стакан, уставился опять на меня своими рысьими глазами. Мне надоила эта попытка гипнотизировать меня, и я ему сказал просто: «напрасно Вы так упорно глядите на меня, Ваши глаза не производят на меня никакого действия, давайте лучше говорить просто и ответьте мне, разве не прав Валерий Николаевич (Мамантов), говоря Вам то, что он сказал. Распутин глупо улыбнулся, заерзал на стуле, отвернулся от нас обоих в сторону и сказал: «ладно, я уеду, только уж пущай меня не зовут обратно, если я такой худой, что Царю от меня худо».
Я собирался было перевезти разговор на другую тому. Стал расспрашивать Распутина о продовольственном деле в Тобольской губернии – в тот год там был неурожай, – он оживился, отвечал очень здраво, толково и даже остроумно, но стоило только мне сказать ему: «вот, так-то лучше говорить просто, можно обо всем договориться», как он опять съежился, стал закидывать голову или опускал ее к полу, бормотал какие-то бессвязные слова «ладно, я худой, уеду, пущай справляются без меня, зачем меня зовут сказать то, да другое, про того, да про другого….» Долго опять молчал, уставившись на меня, потом сорвался с места, и сказал только «ну, вот и познакомились, прощайте» и ушел от меня. Мы остались с Мамантовым вдвоем, пришла в кабинет жена и стала меня расспрашивать о моих впечатлениях. Помню хорошо и теперь то, что я сказал тогда по горячим следам, что повторил через день Государю и повторяю себе и теперь.
По-моему Распутин типичный сибирский варнак, бродяга, умный и выдрессировавший себя на известный лад простеца и юродивого и играющий свою роль по заученному рецепту.
По внешности ему не доставало только арестантского армяка и бубнового туза на спине.
По замашкам – это человек способный на все. В свое кривляние он, конечно, не верит, но выработал себе твердо заученные приемы, которыми обманывает как тех, кто искренно верит всему его чудачеству, так и тех, кто надувает самого своим преклонением перед ним, имея на самом деле в виду только достигнуть через него тех выгод, которые не даются иным путем.
...
Потом Государь спросил меня: «а какое впечатление произвел на Вас этот «мужичок»?
Я ответил, что у меня осталось самое неприятное впечатление, и мне казалось, во все время почти часовой с ним беседы, что передо мною типичный представитель сибирского бродяжничества, с которым я встречался в начале моей службы в пересыльных тюрьмах, на этапах и среди так называемых «не помнящих родства», которые скрывают свое прошлое, запятнанное целым рядом преступлений, и готовы буквально на все, во имя достижения своих целей. Я сказал даже, что не хотел бы встретиться с ним наедине, настолько отталкивающая его внешность, неискренне заученные им приемы какого-то гипнотизерства и непонятны его юродства, рядом с совершенно простым и даже вполне толковым разговором, на самые обыденные темы, но которые также быстро сменяются потом опять таким же юродством.